Воскресное чтение
8 ноября 2023 г., 16:11
***
Солнечный луч лениво полз по поверхности стола. Окно было чистым-чистым, прозрачным-прозрачным, но стекло попалось с разводами, и оттого на белом круге льняной скатерти тянулась радужная дуга. Синий, жёлтый, красный. Вот красная полоска подобралась и затронула едва заметную дырочку — надо зашить. А, может, лучше украсить белой же вышивкой… Эдит вышивать не любила, но умела — научила мама, как и прочему женскому рукоделью. Сухо зашелестело Писание в руках отца, и Эдит уткнулась в книгу. Надо хоть страницу перевернуть, а то ведь так и сидит на семи дочерях священника Мадиамского… Кошмар какой — семеро девиц в одном доме. Ну, вот почему про чудо освобождения от власти фараоновой сказано, а про то, как священник нашел женихов всем своим дочерям — нет? А ведь это чудо не меньшее, уж по меркам аризонской глуши точно. А, может, потому и не сказано, что не нашёл? Да что ж сегодня за мысли такие дурацкие… Тикали дедовские, привезенные из Аахена, ходики на стене. До того момента, когда откроются дверцы и из домика выскочит красноклювая кукушка, было ещё очень далеко. Пожалуй, даже слишком далеко. Чтение Писания после воскресной службы было традицией семьи Томпсонов. Сколько Эдит себя помнила, этот привычный, обыденный ход вещей не нарушался, что бы ни происходило в их маленьком мирке или за окном. Когда они с братьями были маленькими, читал отец, изредка уступая жене. Мама предпочитала читать что-то из Нового завета, а отец выбирал из Ветхого, говоря, что там назидательных историй поболе будет. Для маленькой Эдит не было большего праздника и радости, чем когда читать по воскресеньям разрешали ей. А братья её смешили, незаметно от отца… Потом, когда мама умерла, а братья выросли и уехали, появляясь в родном доме раз в год, чтения вслух прекратились. Теперь каждый читал про себя, в тишине, под мягкое тиканье часов. Лучше про казни египетские почитать, как-то оно поинтереснее. Глаза привычно пробегали строчку за строчкой. Так, жабы — есть, мошки — есть, саранча — вперёд… Гадость какая. »…И избавил Господь в день тот Израильтян из рук Египтян, и увидели сыны Израилевы Египтян мертвыми на берегу моря…» А Рыжие и без моря справились — только позавчера пришлых бандитов похоронили. Отец настоял, чтобы положили в освящённую землю. А ведь были и те из благочестивых горожан Парадайз-Спрингс, кто кричал: «Ложи за забором! Не место всякой швали рядом с приличными людьми лежать!» Сказать по чести, Эдит была почти согласна с недовольными, никто ведь этих пришлых сюда не звал. Да и стоять под пулями ей не понравилось. Хотя кто бы говорил про стоять… Вот почему, когда ты стреляешь, пуля даже в дерево ложится мягко и звонко, особенно, если в цель попала, а когда стреляют в тебя, то звук выходит мерзким до дрожи? Ох, лучше не думать… А как не думать, когда так и лезет на память пороховой дым, выстрелы и две гибкие бегущие фигуры… Бегущие под пули, между прочим! Дядя Билл ворчал что-то про рыжих лисиц, а у неё сердца так и замерло. И высунуться хотелось, посмотреть, как они там… Нет, конечно, Эдит дурой не была и ловить свою пулю по-глупому не собиралась. Залегла за высоким порогом, там брёвна толстые, не чета дощатым стенам. Нос высовывала редко… Но метко — как сказали бы братья. Ну, они бы не только это сказали, узнай, что сестра в перестрелке побывала. Отец поправил съезжавшие на нос очки — последнее время преподобный видел всё лучше вдаль, и всё хуже — вблизи. Пару раз грустно шутил, мол, хорошо, что память осталось прежней, можно и в Библию не смотреть, а проповеди записывать под его диктовку и дочь сможет. А то откуда община возьмёт пастора на замену? Кто согласится поехать в этот забытый всеми угол, на границу, где кактусы вымахивают ростом выше деревьев, а летом жить можно только утром и вечером? Эдит перевернула сразу целую кучу страниц, мельком бросив взгляд на часы. Ещё долго. »…У него был сын, имя его Саул, молодой и красивый; и не было никого из Израильтян красивее его; он от плеч своих был выше всего народа…» О! Ещё как выше всего народа, а уж что до молодых и красивых…. Ну вот зачем Господь делает таких красивых мужчин, а? Нет, понятно, Господь знает, что делает, но уж можно было бы тогда побольше их делать, а то ведь на всех не хватит… Ой. Эдит заморгала, сообразив, что представляет сейчас себе вовсе не Саула, сына Киса, отправившегося искать ослиц отца своего, а нашедшего пророка Самуила. »…Когда они поднимались вверх в город, то встретили девиц, вышедших черпать воду, и сказали…» Ну вот да, вот прям так случайно там девицы, у колодца, и оказались, ага. Эх, знать бы, когда Россы решат снова плюшками полакомиться? Хотя Бекки обещала предупредить. Надо с ней поговорить, пусть убедит отца печь сладкую сдобу в установленные дни, тогда и шансов больше будет… А какие у них ресницы…. Притом у всех. Нет, так нельзя. Воскресенье же всё-таки сегодня! Божий день! Эдит решительно отмахнула странички обратно. »….Не было во всем Израиле мужчины столь красивого, как Авессалом, и столько хвалимого, как он; от подошвы ног до верха головы его не было у него недостатка. Когда он стриг голову свою, — а он стриг ее каждый год, потому что она отягощала его, — то волоса с головы его весили двести сиклей по весу царскому…» Да чтоб тебя! Увесистый томик закрылся с гулким хлопком. Эдит подняла голову, поймала недоумевающий взгляд отца над стеклышками очков и почувствовала, как начинает заливаться краской. Торопливо раскрыла Священное Писание где-то посреди Экклезиаста и уставилась невидяще в текст. Интересно, а двести сиклей по царскому весу — это сколько? Эдит недаром гордилась своими волосами, хоть и вспоминала время от времени, что гордиться даром Божиим, данным ей от щедрот Господних, ни за что, просто так, — негоже хорошей христианке. Грешно, честно скажем. Но хоть этому порадоваться! Было. А нынче… Да у них у каждого волосы на зависть любой девице! Особенно у этого светло-рыжего, надменного, что твой царь ассирийский. У него коса потолще эдитовой будет. Хотя все хороши, от старшего, рыже-яркого как пламя, и до черноволосых. Казалось бы — ну вон, индейцы тоже черноволосы и с космами длинными, но какая разница! Как хоть они такие разные в одной семье появились… Прям как отбирал кто, для разнообразия, чтоб породу показать. А как сказано-то, а? «От подошвы ног до верха головы не было недостатка…» Выше пояса точно недостатков не было, уж это они с девочками хорошо разглядели. Ох-хо… Щеки у Эдит горели, но поднять ладони — остудить или хоть закрыть, она не решалась. Сидела тихо, как мышь, не желая привлечь отцовское внимание. А как вода по коже скатывалась… Так, хватит! Лучше подумать о том, какими дурами они тогда себя выставили. Остроглазые Фэйноры, похоже, быстро углядели их в кустах и наверняка посмеивались. Господи, они ещё и воспитанные! Местные-то не постеснялись бы на смех поднять, потом бы проходу не давали, уже к вечеру в салуне имена обтрепали, а эти вежливо на кофе позвали… Соглашаться, соглашаться надо было! А они, как коровы недоенные, мычали, не телились… Как есть дуры! Надо взять себя в руки. С усилием Эдит заставила себя вчитаться в прыгающие перед глазами буквы: «...Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, и которую дал тебе Бог под солнцем на все суетные дни твои; потому что это — доля твоя в жизни и в трудах твоих …» Это что, Экклезиаст?! А где вечно-печальные «все — суета и томление духа»? Где обещание горя, злосчастья и скорой неизбежной кончины? Прав отец, когда говорит, что Писание — книга великая, в которой ответ на каждое движение сердца… Только вот куда оно у неё, Эдит, движет? Шелест перевернутой странички, бьющий ритмичный стих… «Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина…» Ох… Надо было листать сразу до Исайи… Эдит вчитывалась в знакомы строки как впервые в жизни. «Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь… Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня…» Да какая разница, левая рука, правая?! Вон, Рыжие, похоже, прекрасно управляются и той, и другой… А у старшего Фэйнора вообще руки одной нет, но не похоже, чтоб ему это мешало. «Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка…» Эдит тихонько перевела дыхание. На отца она смотреть просто боялась. Господи Боже, Всеблагий, Всеспаситель, воскресный же день, святая Книга… Да вы издеваетесь! «…голова его — чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон…» Да на любой вкус! Их же семеро! И рыжие… «…глаза его — как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве…» Да какие там голуби? Востроглазые ястребы, вдаль смотрящие, — вот это да! «…живот его — как изваяние из слоновой кости, обложенное сапфирами…» К чёрту… Ой, прости, Господи, я не нарочно! Да кому сдались сапфиры, когда есть и впрямь слоновая кость, сама видела. «…уста его — сладость, и весь он — любезность…» Точно. Особенно тот, который черноволосый, с грустными глазами. «…поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки…» Да она согласна даже кактусы смотреть! И юккой любоваться. Так ведь не позовут… «…Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные; она пламень весьма сильный…» Больше Эдит не выдержала. Встала, решительно захлопнув Библию. — Папа, прости, у меня голова разболелась. Можно я пойду? Пастор отложил Писание, посмотрел на дочь. — Конечно, Эдит. Ты же знаешь, чтение должно быть велением души, — глаза у отца за стёклами были большими и круглыми. — Тебя что-то тревожит? Эдит куснула губку. Благоразумие подсказывал пробормотать, что всё в порядке и удалиться, пока отец не разглядел, какого цвета у неё щёки, но кто слушает голос разума в таком возрасте? — Папа, ты рассказывал, что почти десять лет был миссионером. Это очень сложно — нести слово Божье неведающим? Отец снял очки, аккуратно сложив дужки, заложил страничку вышитой закладкой. — Это тяжело. Нет, — он жестом попросил Эдит, уже открывшую рот, помолчать. — Нет, я не говорю, что у тебя не получится. Наоборот. В тебе есть этот… огонь искренности. Но это очень серьезный шаг. И, Эдит, обещай крепко подумать — точно ли ты готова нести слово Божие людям? Особенно, если они не будут под семь футов росту, длинноволосы и красивы как языческие божества? Подумай хорошенько, дочка, ладно? Теперь Эдит точно знала, что сравнялась цветом с помидором. Умудрившись кивнуть, они тихонько выскользнула за дверь. Ох, папа…***
