Преподобный Томпсон
30 ноября 2023 г., 23:15
Прямая, как палка, спина Донны Диксон скрылась за дверью, а слова о долге христианина остались. Пастор встал со скамьи. Дел было много — надо дописать воскресную проповедь, проверить, как парни починили крыльцо, наведаться к миссис Невилл, у неё прихватило спину…
Когда преподобный Бэзил Томпсон, пастор небольшой методистской общины Парадайз-Спрингс понял, что попросту трусит, он отряхнул сюртук от вездесущей пыли, взял шляпу и отправился к почтмейстеру.
— Куда ж вы, преподобный, в самое пекло собрались? Неужто кто помирать надумал? — лысый Родерик Дэнс обмахивался толстым, густо усеянным печатями конвертом и по виду сам был готов умереть — от любопытства. — Дикки, да не бери ты Перчика! Лодыря, Лодыря оседлай для преподобного!
Дикки, самый старший из пятерых детей почтмейстера, облегчённо вздохнул и, увернувшись от клацнувшего зубами жеребца, потащил седло к полноватой и низкорослой, но на диво смышлёной серой лошадке. Лодырь мирно жевал клок сена и лишь покосился на мальчишку — на работу он смотрел философски.
— Да не приведи Господь! — отмахнулся Томпсон. — Скажете тоже, Род. Нет-нет, просто проехаться решил.
Родерик многозначительно покачал головой, но явно не поверил. Впрочем, да кто б поверил, что человеку внезапно захотелось проехаться летним днем? Вот так, без дела, да когда солнце только-только за полдень перевалило? Да в окрестностях Парадайз-Спрингс, славных разве что парочкой столовых гор, тройкой-другой глубоких оврагов да целой плантацией кактусов-сагуаро, забравшихся далеко на север? Но врать было противно, становиться объектом ещё больших сплетен — тоже, а откладывать дело Бэзил Томпсон упрямо не хотел — боялся передумать.
Лодырь, оправдывая имя, успешно делал вид, что идёт ходкой рысцой, хотя на самом деле мало кто из лошадиной и даже ослиной породы не обогнал бы его шагом, но всадника это устраивало — можно было продумать, как вести разговор. Когда восемь месяцев назад в аризонском городке, выросшем на дороге в заманчивую далёкую Калифорнию, появились семеро Фэйноров, пастор Томпсон с провидческой ясностью понял — что-то будет. И оказался прав.
***
— Да индейцы это! — горячился тогда рыжий Алан Такер, несмотря на исконно английскую фамилию — самый настоящий шотландец, за тридцать лет так и не избавившийся от жуткого эдинбургского говора. Впрочем, акцент совсем не мешал ему быть владельцем единственного на сто миль окрест оружейного магазина, а потому желающих посмеяться на его раскатистой «р-р-р» не находилось. — Дикие ж совсем. Ну, или вырастили их индейцы. Видели б вы, как они на ружья смотрели! — Не согласен, — меланхолично отозвался Хью Гриффин, длиннорукий и длинноногий, как затянутый в чёрный шевиот кузнечик, управляющий местным отделением банка. Он обладал мерзкой привычкой хрустеть суставами пальцев, когда задумывался. — Они слишком умные для индейцев. А уж как считают… У меня ни один кассир на моей памяти так не умел. Пасую. Преподобный? — А? — Томпсон поднял взгляд и сообразил, что ход перешёл к нему. — Да-да, сейчас. Вист на веранде, под лампой среди сгущающихся сумерек, — маленькое удовольствие для тех, кого можно было б назвать сливками местного общества. Можно, но не хотелось. В последнее время пастору всё сильнее казалось, что сливки то ли прокисли, то ли вообще превратились в пузыристую пену. А самый большой пузырь — это он, Бэзил Томпсон. Отчаявшись собраться с мыслями, преподобный выложил карту. Судя по тому, что никто не удивился, выложил не по-глупому. И то хорошо. Теперь в затылке начал чесать Пол Финниган, хозяин салуна и тоже любитель виста. В покер он с друзьями не играл принципиально. — Ну же, пастор, — не отцеплялся Скотт. — Что вы о Фэйнорах думаете? — Все мы дети Господни… — Ну да, — заржал шотландец. — Только не у всех детей с собой столько золота, и не все так стреляют. А так да — все дети. Пастор вздохнул. Золото — золотом, но куда больше его впечатлили другие умения этих «индейцев». Большого Билла и его парней зарыли не на кладбище, а у одинокой скалы в полумиле от города. Слаб оказался преподобный, не сумел настоять на своем — уж больно горожане не хотели, чтобы убийцы и насильники лежали в одной земле с людьми честными. Но крест поставили, и молитву пастор прошептал, попросил — стыдясь за неискренность — у Господа пожалеть грешные души. Тогда и заметил, насколько хорошо, удивительно хорошо для людей едва знакомых с огнестрельным оружием, стреляют семеро братьев. А тех, кого не пристрелили — тех убивали ножами, и тоже очень… опытно. — Вне закона парни, — высказался Пол, беря карту. — Не сильно похожи на бандитов, но кто их знает.... Как бы нам о Билле жалеть не пришлось… — Тьфу на тебя! — возмутился Алан. — Да большего дерьма, чем Большой Билл, даже в Мексике не сыскать. Простите уж, преподобный! Томпсон только вздохнул. Брань он не одобрял, но со смыслом был согласен. — Такие как Билл, приходят в банк не для того, чтобы честно менять золотые самородки на доллары, — заметил Хью, хрустнув пальцами. Видно, карта пришла удачно. — Ко мне Донна Диксон заходила, насчет продажи фермы спрашивала. — Да ты что?! Этим?! — Да, — управляющий банком старательно делал вид, будто в новостях его ничего удивительного нет. — Продавать надумала, похоже. Пол аж присвистнул, а шотландец заключил: — Вот теперь и узнаем, что они за люди. И преподобный Томпсон тогда согласился, решил — пройдёт месяц-другой, и станет ясно, кто эти семеро. Ну не может же быть, что не прояснилось, всяк человек ведь себя показывает. Особенно здесь, в глухом уголке Территории Аризона.***
В вист они играть продолжили, а вопрос остался без ответа. И с удручающей периодичностью всплывал раз за разом. И когда «чокнутые» Фэйноры недобитков из банды Билла гоняли, и когда потерявшихся в песчаную бурю детей нашли. И когда с индейцами разбираться пришлось. А уж после того, как второй Фэйнор, с красивым голосом и красивым именем Маглор, дал денег на покупку для церкви пианино, притом что сам на службе и не появлялся ни разу! Тут уж разговоров на месяц хватило. Пианино, кстати, на днях ждали… А вот вчера за карточным столом все молчали. Вежливо так, понимающе. Шотландец, с трудом удерживая не язык, а помело, пару раз порывался что-то спросить, но каждый раз его останавливали либо Хью, либо Пол. А у самих глаза одновременно и сочувствующие, и в то же время заметно, как разрывает их от любопытства. Конечно, такой скандал на весь город, да с участием пасторовых сыновей. И ладно бы только сыновей, к этому Парадайз-Спрингс уже привык! Но вот Эдит… С дочкой надо что-то делать. С Калебом получилось плохо, а ведь пастор уже успел себе придумать и порадоваться, как Эдит понимает, в чём её счастье, как просит у отца благословения. Как он женит их, а потом внуков воспитывает… Какие теперь внуки! А он-то, глупец, надеялся, что девичья влюблённость — это так, поманит и пройдёт. У всех же проходит. Да и Фэйноры… Не пара они Эдит. И не потому, что хороши слишком, а потому что не они — её счастье. Отчаянно-проницательными глазами отца взрослой дочери он видел, что Фэйноры лишь вежливы с ней, что нравится она им, как может нравиться косолапый ещё щенок или мяукающий котёнок. Не нужна они им, никому из них. И это к лучшему, люди, подобные братьям Фэйнорам, не живут долго и счастливо, а Эдит этого не понимает… Воспользовавшись пасторской задумчивостью, Лодырь шёл всё медленней, а затем и вовсе остановился в куцей тени мескитового дерева. Отсюда хорошо было видно неширокую лощину, в которой пряталась ферма Диксонов. Жизнь ей, как и всей округе, давали несколько ключей, пробивавшихся на поверхность, холодных и чистых, терявшихся затем в глинистой красноватой почве. За основательным, на совесть сложенным главным домом виднелись новенькая конюшня и пристройки, а за ними ветер гладил широкими ладонями поле поспевавшей кукурузы — наверняка забота Донны, представить себе братьев Фэйноров, сажающих кукурузу, преподобный не мог. Среди пыльно-зеленых мескитовых зарослей яркой налитой зеленью бросались в глаза саженцы апельсина, высокие, будто посадили не восемь месяцев назад, да в неурочное время, а года два, не меньше. Издалека донеслось лошадиное ржание — и вправду, похоже, жеребец у них вместо сторожевой собаки, не врал Шон Борода. Пастор вздохнул и несильно ткнул Лодыря в упитанные бока каблуками: — Ну, пошёл!***
Здесь мало что изменилось — крепко сбитая, удобная мебель, тщательно ошкуренные бревенчатые стены, пол — досочка к досочке. Александер Диксон, годы назад, смеялся и говорил, что его жена не будет ходить по земляному полу. Его считали чудаком, на старости лет заполучившем такую женщину, как Донна, и увезшим её на край света, к мексиканцам и индейцам, а он строил дом и надеялся на счастье. Оно и было, пока пуля не забрала у Донны мужа, у их сына — отца, лишив семью не просто работящих рук, а общего, на всех троих, сердца. В доме оказалось на удивление чисто, как редко бывает в жилище молодых мужчин, живущих без женского пригляда. Сквозь распахнутые настежь окна вливался свет и порывами задувал жаркий даже в тени ветер. — Воды с лимоном? Или, быть может, молока? — Воды, спасибо. Пожалуй, это был единственный дом отсюда до самой Юты, где пришедшему предложили бы не кофе и не виски, а молока. Но Бэзил Томпсон не возражал — пусть он и не отказывался пропустить вечерком стаканчик-другой горячительного, но не в такое же пекло…. Его приняли не сказать, чтобы тепло, но вежливо. Отвели Лодыря под навес и напоили, а самого пастора пригласили за стол. Ну и напоили тоже… Пастор покрутил в руках на удивление красиво сработанную глиняную кружку. В повисшем безветрии звонко разносился стук молота по металлу, но к гостю Мрачный Финн, как прозвали брата-кузнеца в городке, не вышел. Где были остальные обитатели, пастор не знал, впрочем, на ферме всегда есть чем заняться. Глотнув холодной воды, он посмотрел на сидевших напротив Фэйноров. Вновь поразился, насколько они схожи и в то же время различаются — самый старший, с индейским именем Майтимо, обладатель медно-рыжей шевелюры, и второй, Маглор, с волосами цвета воронова крыла, как поэтично говорят в романах, что залпом читает дочка… При мысли об Эдит пастор нахмурился, обхватил ладонями кружку и наконец заговорил: — Джентльмены, я вынужден просить у вас прощение за поведение моих сыновей. Поверьте, они глубоко сожалеют о случившемся и достаточно наказаны… — если в первом преподобный не был уверен, то второе уж он обеспечил: рассохшийся амбар, церковные крыльцо и крышу давно требовалось подновить. Главное, чтоб мальчишки не сбежали к своим коровам. Но не говорить же об этом с Фэйнорами! — Мне очень жаль, поверьте. — Верим, — очень серьёзно кивнул Май Фэйнор. А его брат добавил, одной фразой приведя преподобного на грань апоплексического удара: — Они были вчера здесь. Вода пошла не в то горло, и долгие две минуты пастор мог только кашлять, махать руками и сипло дышать. Когда полегчало, он уставился на Фэйноров, боясь сказать хоть слово. Успокаивало одно — сыновья вчера вернулись живыми и здоровыми. Ах, засранцы! Ещё и промолчали! Лица у братьев Фэйноров были непрошибаемыми, куда там индейцам, но в глазах пряталась насмешка. — Ваши сыновья, мистер Томпсон, принесли свои извинения за инцидент в лавке пекаря, — пояснил Маглор Фэйнор. — И наши братья их приняли. Должен признать, я несколько удивлён, насколько хорошее впечатление они произвели на Младших. Впрочем, у наших братьев своя голова на плечах… Нелестное удивление Маглора пастор пропустил мимо ушей. От облегчения, что безумное семейство не держит зла, пастор звучно выдохнул, в один глоток выхлебал всю оставшуюся в кружке воду и неожиданно для себя признался: — Ох, знали бы вы, джентльмены, что такое сыновья! Делов натворят, набедокурят, вверх тормашками город поставят, со всеми рассорят, потом и не знаешь, какими глазами соседям в глаза смотреть! Казалось бы, своими руками головы бы оторвал! А всё ж таки родные, от своей крови никуда не деться... Ох, знали бы вы! Фэйноры переглянулись. У Майтимо дернулся уголок рта, а Маглор торопливо потянулся за кувшином. — Ещё воды? Пастор благосклонно принял наполненную кружку. Даже вода с лимоном здесь сладкая. Вот странно, столько раз бывал у Донны, а никогда не замечал… — Знали бы вы, пастор, что отцы творят иногда, а детям потом расхлёбывать, — проговорил старший Фэйнор медленно и осторожно, будто вываживал крупную форель из ледяного ручья, а та могла сорваться в любой момент. — Случается, — согласился преподобный, — и отцы бывают неправедны, а ведь сказал апостол Павел: «Отцы, не ввергайте во гнев детей своих!». Но чаще случается обратное, — он посмотрел с некоторым сомнением на молодые безбородые лица и куда более взрослые глаза, и скомканно закончил: — И весь опыт людской и слова Божьи говорят нам: «Почитай отца своего и мать свою». Такова заповедь Господня и воля Его. Кто мы, чтобы говорить против слова Божьего? Неловкое молчание словно село на скамью за общий стол и упрямо напомнило пастору вторую причину его приезда на ферму Диксонов. Впрочем, пора уже, наверное, называть ее фермой Фэйноров?.. — Знаете, — он обратился к Маглору, заставляя себя улыбнуться куда шире, чем хотелось, и начиная издалека. — На следующей неделе обещают доставить купленное вами пианино. Мы ведь — я сейчас говорю от имени всей нашей общины — можем надеяться увидеть вас в церкви на службе? С братьями, разумеется? Пастор был совершенно искренен. Он, несомненно, дружил с Полом Финниганом, но, согласитесь, таскать рояль из салуна в церковь, это несколько… Преподобный Томпсон предпочитал называть это «некоторыми сложностями», но в душе был уверен — это категорически неподобающе. Половина городка была с ним согласна, а вторая азартно делала ставки каждый раз — доедет рояль от порога разврата до порога благодати или развалится на ходу. — Не стоит питать надежд, которые не оправдаются, — покачал головой Маглор. — Мне интересен инструмент и как он звучит, но не более того. — Общая молитва звучит для Господа куда благолепней, чем любой, сколь угодно прекрасный музыкальный инструмент, — мягко возразил пастор. — Мне неизвестно, в какой конфессии вы воспитаны, джентльмены, но наша община готова открыть свои объятия каждому, кто изъявит желание приблизиться к Богу. Маглор поморщился, но ответил другой, старший, Фэйнор: — Зачем? Преподобный вспыхнул, приняв было такой спокойный вопрос за утонченную насмешку, но, кажется, рыжеволосый Майтимо был абсолютно серьёзен. — Но… Мистер Фэйнор, я не ожидал от вас такого вопроса! Вы с братьями не некрещённые индейцы, это же очевидно! — пастор обвел взглядом братьев Фэйноров, словно убеждая себя в сказанном. — Я не знаю, что собой представляла ваша прошлая жизнь и где вы научились так уби… так сражаться, но ваша речь! В Бостонском колледже у моего преподавателя литературы — и то не было такого чувства языка. Я не могу понять ваш акцент, а ведь каких только говоров я в своей жизни не слышал! А то, как вы строите фразы… Я не знаю, получили ли вы школьное образование или вас учили ваши почтенные родители, но вы — я готов поклясться! — знакомы и с литературой, и с языками. Я не удивлюсь, если вы сейчас заговорите по-гречески! И после этого вы спрашиваете, зачем вам Бог?! В волнении пастор вытащил очки, недоуменно посмотрел на них и снова положил в карман. Достал из кармана потрепанную Библию и торжественно положил на стол. — Не хотите же вы сказать, что никогда не читали Священного Писания? Я вам не поверю! — Читали, — подтвердил Маглор, чуть сведя черные брови над светлыми яркими глазами. — Но, простите, преподобный, ваша книга попросту страшна. Нас, — он коротко глянул на брата, — нас не устраивает ваш Бог. Такого преподобный Бэзил Томпсон в жизни не слышал. Он встречал католиков, кальвинистов, амишей, почитателей Магомета, мормонов, у которых не Бог даже, а непотребство какое-то! И даже одного атеиста (после трех бутылок виски на двоих атеист, вроде бы, уверовал, но утром он проспался). Преподобному случалось говорить с мексиканцами, которые одной рукой держат крест, а второй — наливают молоко в миску и выставляют её на ночь на улицу, духам, принимавшим вид громадных котов. Он обращал к Христу диких индейцев и мирился с их упрямым желанием после молитвенного собрания сходить к источнику или к скале, куда — именно там и нигде иначе! — к ним спускался предок в виде какого-нибудь орла. Конечно, несколько остудила тогдашнего юного проповедника новость, что многие индейцы принимают святое крещение по нескольку раз — уж очень им нравились яркие ткани, бусы и ножи хорошего железа, которые раздавали миссионеры в подарок… Но никогда прежде он не встречал образованных людей, утверждавших, что их не устраивает Бог. Стало даже как-то обидно — Бога-то братья Фэйноры, кажется, вполне устраивали! — Что вы имеете в виду? — сухо осведомился Томпсон. — Вы не верите в Создателя? Майтимо Фэйнор посмотрел на брата, словно выдавая тому карт-бланш и право говорить от имени обоих. Маглор досадливо дёрнул плечом и с неохотой объяснил: — Верим, преподобный. Более того, мы знаем, что Он существует. — Но тогда в чём… — недоуменно моргнул пастор. — Нас не устраивает, как вы в него верите. И то, каким он сходит с ваших страниц и в ваших строфах. Вы утверждаете, что он всемогущ, всеведущ и всеприсутствует в каждом акте бытия. Пусть так. Но вы верите и говорите — раз за разом! — что Создатель благ. Если он таков, то почему в вашей книге, — Маглор протянул руку и слегка, словно боясь испачкаться, дотронулся до затянутого в черную потёртую кожу томика, — почему он мелочен, завистлив, злобен и жесток без меры? Если все воплощённые им — дети Его, то почему кто-то — любимый сын, а кто-то — кровь и кости на жерновах его гнева? Он карает за малость и прощает то, что простить нельзя. Он требует покорности и забирает души и сердца, будто Враг… будто владыка рабов! Он разрешает убивать во имя своё и одаряет убийц благословением. Он позволяет злу быть сотворённым — и это тот, кто направляет, по вашим словам и вашим книгам, каждый миг жизни человека! Не в первый раз в жизни пастора Томпсона ему задавали такие вопросы. И не в первый раз он на них отвечал. — Мистер Фэйнор, Бог не совершает зла, он лишь дозволяет злу совершиться, чтобы итогом стало ещё большее добро. Добро высшее! Создатель даровал нам всем свободу воли и оттого… Это прекрасно сказано в истории о многострадальном Иове, — он суетливо достал очки, поправил погнутую дужку, нацепил на нос. — Я могу вам прочесть! Вот здесь… Это Иов, стих… — Не трудитесь, — прервал его Маглор. — Мы ведь читали… вашу книгу. И он продолжил, чуть нараспев: Препояшь твои чресла, стань, как муж; Я буду спрашивать, а ты отвечай! Подобна ли Божьей твоя длань и можешь ли громами гласить, как Бог? Так укрась же величием и славой себя, в благолепие и блистание облекись, излей ярость гнева твоего, воззри на всех гордых и смири их! Воззри на всех гордых и унизь их и придави злых к земле, всех их совокупно зарой во прах и лица их мраком завесь! Тогда и Я похвалю тебя, что твоею десницею ты храним! Никогда прежде, зная и чтя Писание уже больше пятидесяти лет, преподобный не думал, что можно прочесть слова Господа… так. В негромком чистом голосе тучами на горизонте прокатился гром, сверкнули зарницы молний и явственно, до дрожи, привиделась гигантская волна, встающая стеной над зелёным островом и белокаменными домами. Так вот как звучал глас Божий… А Маглор продолжил: — Он — ваш творец, вы называете его отцом, но разве справедливо требовать с малого, только вставшего на ноги сына быть равным отцу? Неужели… — и тут волшебный голос, сравнимый с литаврами Иисуса Навина, дрогнул: — Неужели ваш Бог уважает лишь силу? Чего стоит такой бог? Если он настолько силён, если он всемогущ и всеведущ, то что стоит ему отделить зерна от плевел? Что стоит продлить жизнь невиновным, не обрекать их мукам и смерти ради наказания злых? Ради примера оступившимся, ради… урока?! Красивое молодое лицо было ликом разгневанного ангела, но ангел этот поднимал руку и голос на Бога… Преподобный собрался. Он должен ответить, возразить, защитить… И внезапно понял — за гневом этого странного человека, столь сильного и яростного, стояла боль. — Неисповедимы пути Господни… — привычные слова сами ложились на язык, но Бэзил Томпсон посмотрел в светящиеся яростью серые глаза и оборвал себя. Закончил просто: — Мне очень жаль, мистер Фэйнор. Я не знаю, кого вы потеряли, но мне всем сердцем жаль. Миг — и Маглор Фэйнор схватил со стола кувшин и вышел из комнаты. Через минуту послышался скрип колодезного колеса и гулкий плеск ведра. — Моему брату, — помолчав, выговорил старший Фэйнор, — пришлось многое пережить и… многих потерять. — Да-да, я понимаю, — заторопился пастор и поспешил ободрить собеседника: — Тяжело переживать потери близких. Ему очень повезло, что у него оставались вы, его братья. Жестяная кружка в руке Майтимо дрогнула, и по столу разлилась лужица. Остро запахло лимонами. Вернулся Маглор, поставил перед пастором полный кувшин. По запотевшему боку собиралась влага и скатывалась слезами на выдраенную столешницу. Давно пастор не чувствовал себя таким беспомощным и бесполезным. Чужая душа — потемки, но, кажется, в этих потемках он сумел наступить на все возможные мозоли братьев Фэйноров, а то и сплясать на чужих могилах. Он схватился за протянутую кружку, как унесённый бурным потоком бедолага хватается за веревку, кинутую с берега. «Хорошо ещё не как повешенный — за петлю», — пришла в голову мрачная мысль. — Вы позволите вопрос, преподобный? Май Фэйнор смотрел прямо и говорил ровно, но пастора бросило в холод. Наверное, вода оказалась ледяной. — Да, конечно, прошу вас! Всё, что в моих слабых силах, — поторопился кивнуть пастор. — Почему вы не воспротивились злу, почему не подняли людей против Билла и его убийц? Почему пытались остановить Донну Диксон и прочих, кто решил нам помочь? И, пожалуйста, мистер Томпсон, не говорите мне про «подставить щеку». В одной из ваших книг… — Майтимо Фэйнор оглянулся на брата, словно спросил глазами. — У Матфея, ученика Христа, есть фраза, вполне подходящая под то, с чем мы столкнулись здесь: «Поднявший меч от меча и погибнет». Почему вы не подняли меч против меча, почему вы, именно вы, пастух вашей паствы, как вы себя называете, предпочли подставить другую щёку? И даже не свою… Томпсон поёжился. Под внимательными, горящими глазами старшего из Фэйноров было… «Неудобно», — перебил собственную мысль пастор. Так было проще, чем согласиться, что ему попросту страшно. А еще — стыдно. Ох, верно сказано: «Всякий день посрамление мое предо мною, и стыд покрывает лицо моё…» Он вздохнул и признался: — Слаб человек, а я — не более чем человек. — Но ведь и не менее, — жестко сказал Майтимо. — Мы недавно здесь, но людей мы знали… знаем не один год. Разве достойно и правильно быть стадом, согласным на убой соседа, только чтобы его не тронули? Бэзил Томпсон согнулся в кресле, уставясь на потрепанный, много повидавший томик Библии в руках. Кажется, теперь Фэйноры прошлись по его могиле. — Мистер Фэйнор, вы… вы правы. Я должен был что-то сделать, я испугался и… — Двое, сидевшие напротив, очень спокойно ждали, когда он возьмет себя в руки. Пастор провел пальцем по выступающим на корешке тиснённым буквам. Когда-то там была золотая краска, она давно осыпалась. — Шесть. С тех пор, как появился Билл и его люди, на нашем кладбище добавилось шесть могил. Я… я устал хоронить. Он с тревогой поднял глаза и — не увидел осуждения. Того, чего он почему-то так сильно боялся от этих странных, опасных, чужих людей, влетевших в сонный Парадайз-Спрингс, подобно летней буре, что случались порой в июле-августе, такой, что сносит крыши домов, пугает людей и скот, и после которой в жарком аризонском воздухе ещё долго стоит прохладная грозовая свежесть. — Отчего же вы, — Маглор заговорил негромко, словно сам с собой, словно спрашивал не только пастора, а всех жителей городка, сколько их ни есть, — отчего вы верите во всемогущего и страшного бога? Почему бы не верить, что там, за пределами мира, вас просто кто-то ждёт, пусть ожидающий, возможно, не всесилен и не сжимает в своей руке узду каждой жизни каждый миг? Зачем вам, не знающим, а лишь верящим, нужен такой Бог? Преподобный Томпсон мог — и, наверное, был обязан — сказать, что добрый христианин различает образ Бога ветхозаветного, гневного и мстящего за нарушение законов своих, и Бога, даровавшего людям Христа, Бога, имя которому — любовь. Но есть «время молчать и время говорить, время разрывать и время зашивать, время для войны и время для мира…» и ответил, тихо и смущаясь собственной откровенности: — Наверное, нам просто страшно представить, что мы одни и без надзора.***
Пыль уже улеглась за мышастой толстой лошадкой человека, когда Маэдрос заговорил: — Он предложил нам подарить цыплят от своих куриц. Нам. Цыплят. От каких-то куриц. — Он искренне хотел нас порадовать, — пожал плечами Маглор. — И не от каких-то куриц, а от бурых легхорнов! Они рассмеялись. Из кузни на звук высунулся Куруфин и вопросительно посмотрел на братьев. Маэдрос махнул рукой, тот нахмурился, но фыркнул и снова вернулся к наковальне. — Странно, Кано, но мы похожи с ними больше, чем мне всегда казалось. — Мы все — дети Эру. — Они — Младшие… И раньше они такими вопросами не задавались. — У них было время вырасти. — Вырасти? — Маэдрос бросил взгляд на брата. — Вспомни Билла и его банду. Да любого из горожан! Страх, ненависть — это можно понять, но сколько жадности, себялюбия и невероятной жестокости… — А мы разве не были жестоки? — очень спокойно спросил Маглор. Маэдрос помолчал и глухо ответил: — Были. Да, мы были жестоки, и мы были неправы. Но у нас была цель! И не пара долларов, спрятанная за поясом незадачливого бедолаги. Донна рассказывала — одного из путников, забредших в Парадайз-Спрингс, пристрелили ради сапог. Больше ничего ценного у него не было. — Помню. Это прозвучало странно… И говорил Маглор вслух, не окликаясь на призыв к осанвэ. Маэдрос наклонился вперёд. — Кано… Ты что? Неужели ты сравниваешь Сильмариллы и какие-то сапоги? — голос его дрогнул. Маглор отозвался не сразу — стоял, смотрел на дорогу, что петляя, вела к человеческому городку. — Да, сравниваю. Прости, Нельо, но мне всё больше кажется, что разницы между Камнем нашего отца, хранящим свет Древ, и поношенными сапогами смертного нет. По крайней мере, её нет для тех, кого убили. Они помолчали, наконец, Маглор перевёл взгляд на брата и усмехнулся: — Не надо. — Не надо — что? — Не беспокойся, я не перечитал их сказок и не перегрелся на солнце. Мне лишь кажется… Где-то здесь кроется ответ. — И на какой же из вопросов бытия? — с лёгкой насмешкой спросил Маэдрос. — Их явно накопилось много с тех времен, когда Арда была юной. — На наш вопрос — зачем мы здесь. — И что ты предлагаешь? Извиняться, искупать, молить о прощении? — Нет, брат, — Маглор собрал кружки, подхватил пустой кувшин. — Может быть… вырасти?***
Вечером, когда пастор вышел проверить, заперта ли калитка, Эдит убирала со стола. Аккуратно сложила отцовские очки, протерев их передником, вложила в раскрытую Библию любимую вышитую закладку. Её взгляд упал на отчёркнутые карандашом строки. Книга Бытия, глава шестая, стих четвёртый: «В ту пору были на земле исполины, ибо ангелы приходили к дочерям человеческим, а те рожали от них детей. Богатыри былых времен, они прославили свое имя…»
