О законах подлости

— Опять? Аль-Хайтам вздыхая, облокачиваясь плечом на стену и наблюдая картину маслом. Кухня, тихий шум чайника. На электронных часах высвечивается время – шесть тридцать четыре. За окном ещё темно, стоит промозглая осенняя погода, и все дома в радиусе ста метров уже едва видно за пеленой тумана. Это утро ровно такое же для аль-Хайтама, какими бывают и другие. Единственное, чем оно отличалось – отстутствие надобности куда-либо идти. Наконец отпуск в целых тридцать дней был выдан, но даже сейчас секретарь не отказывается от раннего подъёма, к которому так привык. Но вот что действительно отличает это утро от привычного... В полутьме посреди кухни, нависая над столешницей, стоит нечто с растрепанными светлыми волосами, в помятой, явно большеватой пижаме (пусть её владелец и оправдывается, что это "оверсайз", а не ошибка выбора размера при заказе в интернет магазине) и округленными киноварными глазами. С печеньем во рту. Аль-Хайтам не говорит ничего. Открывает рот, но все слова улетучиваются. Потому что описать неописуемое невозможно. Кавех. Посреди полутемной кухни. С печеньем во рту. Смотрит прямо на него. — Понятно, почему ты отказываешься от нормального ужина, и говоришь, что не голодный, — не включая света, чтобы не раздражать сонные глаза, аль-Хайтам проходит на кухню, ставя кружку с уже остывшим кофе. Снова скрещивает руки на груди, вновь обводя взглядом чужой силуэт, так красноречиво застывший над столом. Кавех медленно присаживается за стол, поднимая руки вверх в мирном жесте, но тут же слышится предательский хруст, и он быстро подносит руки ко рту, чтобы предотвратить падение крошек на недавно помытый пол. Аль-Хайтам лишь вздыхает, доставая из шкафчика молоко и наливая его в небольшую кастрюльку, продолжая монолог: — Тебе лучше подождать, когда будет готова каша, а не набивать себя сладостями, — в ответ слышится недовольное мычание, и тут даже слепому будет ясно – пойманный с поличным преступник пытался запихнуть в себя остатки печенья. Как по закону подлости – когда аль-Хайтаму нужно было, чтобы вещи делались согласно определённой инструкции, Кавех умудрялся сделать ровно наоборот. И как по закону подлости – Кавех успевал нагрести проблем, с которыми самостоятельно не мог справиться. Как сейчас. — Ты пил антибиотик? — спрашивает аль-Хайтам, доставая из шкафчика овсянку, которую в детстве ел чуть ли не каждый ребёнок. Насыпает в кипящее молоко хлопья в нужной пропорции и помешивает, пока за спиной слышится какое-то мешканье. — Я сейчас заберу у тебя печенье. — Да, минут двадцать назад, — Кавех демонстративно отодвинул от себя вазочку со сладким и насупился, будто маленький ребёнок. — Но я всё равно не буду твою кашу. Аль-Хайтам тяжело вздыхает. Прямо как по закону подлости – с Кавехом было невыносимо сложно. И не то, чтобы это была какая-то тайна – наоборот, аль-Хайтам постоянно только убеждался в этом. Это сроду константе – что бы не делал Кавех, это всегда приводило к не лучшим последствиям, и хочешь-не хочешь, но обязательно придётся разгребать все вместе с Кавехом. Или вообще за него. И, к несчастью аль-Хайтама, сейчас был именно второй вариант, поскольку горе-архитектор умудрился простыть, причем так, что секретарю пришлось взять выходные и две ночи провести у кровати несчастного. И только когда Кавех наконец смог хотя бы на кухню пройти, он резко объявляет протест против нормальной еды и возвращается к прежнему рациону из легких сладостей, которыми просто делал иллюзию сытости, истощая организм вечными переработками и собственной небрежностью. После такого аль-Хайтам даже неосознанно начинает верить в то, что карма существует, однако не понимает, кому он мог так насолить, что ему досталось... это. Хайтам молча накладывает кашу в тарелку и ставит её перед Кавехом, прижавшим к себе ноги и крепко обхватившим их будто бы в объятиях. Карминовые глаза тут же устремляются на тарелку, а после и на банку сахара вместе с ложкой, которые тоже поставил секретарь. — Вперёд. Морща нос, Кавех открывает банку, осторожно набирает чайную ложку горкой сладких кристалликов и с прежней аккуратностью проносит до тарелки, и, как назло, просыпает чуть-чуть на столешницу. Ругается под нос, роняя ложку в тарелку и пытается стряхнуть потерянный сахар в руку, но микроскопические кубики лишь безбожно липнут к ладони, больно впиваясь в чуть влажную от пота кожу. Ложка звучно ударяется о дно тарелки, изредка дробит сахар, распространяя сладость по всей каше. Блондин зачерпывает немного и отправляет в рот, уже чувствуя, как теплая субстанция сладит на языке и легко проскользает дальше, заполняя пустой желудок. И – чертов Мёрфи! — слишком вкусно. И даже сморщить недовольное лицо не удастся. — Спасибо, — наконец выдавливает из себя он, глядя на задумчивое лицо аль-Хайтама, который, кажется размышлял о чём-то своём. Его малахитовые глаза тут же устремляются в сторону Кавеха, оставаясь такими же спокойными и умиротворяющими. — Рад, что тебе понравилось, — хмыкает секретарь, подпирая руку щекой. Вдруг губы трогает ухмылка. — Добавки будешь? — Сомневаюсь, что влезет, но так бы не отказался. Хайтам ничего не отвечает, но улыбка не сползает с лица. Он поднимается, чтобы заварить чай, заливает пакетик в отдельной ёмкости кипятком, чертыхается, когда жидкость капает на столешницу прямо с пакетика, который пытались выкинуть. Он на пару секунд заимствует у Кавеха банку с сахаром, чтобы в одну из кружек насыпать ложку, а после наконец возвращается за стол, придвигая белую керамическую емкость ближе к – честно, аль-Хайтам был удивлен – опустевшей тарелке, на которой остались лишь молочные разводы от каши. — Спасибо, — снова прерывает тишину Кавех, беря в руки кружку и чуть отпивая. Его киноварные глаза распахиваются в удивлении, когда аль-Хайтам кладёт перед ним пачку любимого печенья, но не может ничего сказать, поскольку его прерывают. — На здоровье, Кави, — малахитовые глаза напротив вновь устремляются куда-то в размытую даль. Аль-Хайтам будто бы вновь выпадает из мира и вернуть его теперь нельзя. Он лишь произносит: – Поешь – померь температуру. И всё. Больше ничего не говорит, лишь молча глядя то ли на подоконник, то ли на батарею. Вдруг снова смотрит на Кавеха, который тоже сидел необычайно тихо, хрустя печеньем, крошки которого падали на стол, а некоторые скатывались на пол. И непонятно от чего, но стало очень тепло. В конце концов, сколько бы проблем не приносил Кавех, без него никак. Он необходим, как кислород, он питает жизнь и желание жить, красит каждый день разными оттенками, придавая серой жизни цвет и смысл. По закону подлости – аль-Хайтам любит именно такого, как Кавех, и от этого никуда не денешься.