Взмах над морем

В понедельник появляется желание увидеться с Лилией. Я ловлю себя на том, что какая-то часть меня жаждет сообщить девочке о предстоящем полёте, представляю, какой счастливой она будет. Всё ещё путаясь в собственных мыслях и внутренне борясь с навязчивыми идеями, я, тем не менее, чувствую, что действительно хочу сделать что-то важное и прекрасное для этой девочки. Раз за разом я задумываюсь: связано ли это с тем, что она напомнила мне Лену? Невинный ребёнок, она радуется простым мелочам и восхищается обыденностью. Я и сам толком не могу объяснить, зачем нам с Лилией встречаться, но подсознательно кажется, будто мне это нужно. Я вспоминаю, как она нюхала цветы и останавливалась около булочной. Мне самому хочется повторить действия девочки, чтобы понять, что же её так восхитило. Хочется почувствовать то, что чувствует она. Я знаю, где расположен Дом: всё ещё прекрасно помню дорогу от него, а соответственно, и до него, но осознаю, что поджидать Лилию там — худшая идея по многим тысячам причин. Я решаю дойти до улицы Розы — здесь находится та самая кофейня. Мысль о том, что я пытаюсь пройтись там уже в третий или даже в четвёртый раз, меня забавляет. У меня нет уверенности, что я всё же увижу там девочку, но это самое вероятное место для встречи. Я убеждаю себя, что даже если я и ошибаюсь, то в любом случае это будет хорошая прогулка. Я специально встаю пораньше — на тот случай, если мы с Лилией всё же встретимся и заговорим, и чтобы не опоздать к началу открытия пекарни. Второе кажется мне немного смешным: в последнее время заставлять себя ходить на работу всё сложней и сложней. И даже вообще куда-либо ходить. Грина удивлённо тявкает, поняв, что сегодня мы отправляемся на прогулку раньше. Она даже пару раз проходится кругом по периметру комнаты, выражая недоверие и отказываясь идти. Я пытаюсь подозвать собаку к себе, но та упрямо не переступает через порог. Я пару секунд смотрю на овчарку и, убедившись, что она не передумала, выхожу в подъезд один. Я успеваю спуститься на одиннадцать ступенек, когда из квартиры вдруг начинают доноситься вой и звук царапанья когтями по дереву. Вернувшись и открыв дверь, я вижу грустную и непонимающую собаку. Грина пару раз гавкает, будто спрашивая: «Что происходит?», а затем, внимательно посмотрев на меня, быстро выскакивает на лестничную площадку, боясь, что я снова уйду без неё. — Да, сегодня мы пораньше. Собака недовольно зевает, но больше не препирается. Мы недолго стоим около дома, с наслаждением вдыхая прохладный свежий воздух. На улице опять пасмурно. Каждый день я упорно продолжаю бессмысленно надеяться, что вот-вот придёт хорошая погода… Но нет. Серые облака смешиваются с чёрными тучами, намекая на грядущий дождь. Деревья качаются как лодки, и я жалею, что не надел куртку потеплей. Когда я уже научусь одеваться по погоде? Горло щекочет, глаза слезятся. Я слышу фантомный голос Лены, предупреждающий меня о том, что я такими темпами заболею. Меня это не беспокоит. Дорога до нужного места занимает минут двадцать пять, но я не тороплюсь. Ряды магазинчиков, кафешек, булочных стоят на своих прежних местах, ни капли не изменившись. Мне кажется, что сегодня из-за погоды всё выглядит более унылым, чем до этого, но потом я вспоминаю, что в тот день было ровно так же пасмурно. Нет, всё так же, как и тогда. Я стою в начале улицы, боясь ступить на аккуратно выложенную тропинку около дороги. В душе ощущается странный трепет — не могу понять, в чём его причина. Я ступаю на белые кирпичи, будто касаясь чего-то небывало дорогого. Я делаю шаг. Второй. И ещё один. И ещё один. И ещё. Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Я еле иду, но меня тянет бежать со всех ног. Неожиданное воодушевление порхает где-то в лёгких. Что в этой улице такого? Я протягиваю руку и кончиками пальцев дотрагиваюсь до стены первого здания — суши-бара. Холодные плиты обжигают. Не отрывая ладонь, продолжаю идти так, как когда-то Лилия. Дохожу до конца, чувствую, что плиты заканчиваются, и перемещаю руку на следующее здание. Оно деревянное. Мне сразу вспоминается история о занозе. Хочется зажмурить глаза. Я поддаюсь этому желанию, прикрываю веки, но почти сразу же открываю глаза снова. В темноте неуютно. Мне нужно видеть, нужно знать, до чего я дотрагиваюсь. Я останавливаюсь напротив клумбы и протягиваю руку к цветам. Гладкие лепестки затягивают мою ладонь. Жёлтые, красные, оранжевые, они, как лучи света, одаривают меня теплом. Хочется упасть, прыгнуть в них. Утонуть в их мягкости. Я провожу кистью руки в разные стороны, ощущая, как бутоны и листики касаются пальцев, приятно карябая, и тут же исчезают из моей ладони. Я не знаю названия растущих здесь цветов, и это меня неожиданно печалит. Хочется купить себе такие домой. Хочется засыпать ими всю комнату. Я опускаю руки ещё ниже, зарываясь в растения по самые локти, замираю, почти не дышу и наконец поднимаюсь. Руки освобождаются от цветочного плена, но я всё ещё ощущаю прикосновение лепестков. Глупость, конечно. На улице ожидаемо безлюдно. Ещё слишком рано — даже магазины откроются нескоро. Это успокаивает. Меня одолевает чувство страха из-за того, что меня могут увидеть, будто я боюсь, что кто-то может заметить моё спокойствие, мою нежную улыбку, моё счастье. Моё наслаждение. Будто я стыжусь, что вижу красоту в таком мрачном дне. Мне страшно, и я не пойму почему. Не спеша, будто растягивая удовольствие, я делаю ещё несколько шагов и останавливаюсь около булочной. Она, конечно, тоже сейчас закрыта, но я сразу узнаю пряный аромат выпечки. Как и в пекарне, здесь запах уже давно врос в стены здания. Вначале я уверен, что это та же булочная, около которой проходила и Лилия, но, присмотревшись, понимаю, что нет, место совершенно не то. Две булочной на одной улице? Многовато. Я прислоняюсь лбом к тёмному стеклу, силясь рассмотреть помещение внутри, но разглядеть выходит лишь смутные расплывающиеся пятна. Запах свежевыпеченного хлеба и сладких булочек окутывает меня, заползая в нос и рот, и кажется, что от булочной пахнет пекарней больше, чем от самой пекарни, и это меня почему-то смешит. Большим и указательным пальцами правой руки я кручу сорванный лепесток. Сейчас он кажется то ли телесным, то ли цвета охры. Но я знаю, что на самом деле он ярко-жёлтый. Внезапно я ловлю себя на глупом желании забрать что-то и из булочной. Мне хочется взять баночку и наполнить её этим запахом, а потом поставить около кровати, чтобы каждый день, просыпаясь, вдыхать этот вкусный аромат. Я думал, что за время работы в пекарне я уже привык к сладкому запаху выпечки. Я думал, что не смогу больше наслаждаться им. Я думал, что ненавижу его. Я прохожу ещё дальше. Вновь зажмуриваюсь, но на это раз мне удаётся сдержать желание открыть глаза обратно. Поначалу идти, не видя дороги, страшно. Параноидально кажется, что вот-вот откуда-то появится человек, и мы столкнёмся. Правая ладонь полностью прижата к стене какого-то магазина. Меня охватывает ужас, когда рука отрывается от твёрдой поверхности и начинает беспомощно зависать в воздухе, — между зданиями есть свободное место. Первая мысль — открыть глаза. Но я сдерживаю этот порыв, сжимая веки ещё сильнее, до боли и искр под ними. Я делаю микроскопические шажки, боясь споткнуться, но потихоньку страх отступает. Постепенно я начинаю увеличивать длину шагов. Когда я наконец дохожу до следующей стены, то дотрагиваюсь до неё уже только кончиками пальцев — как это делала Лилия. Я ещё немного иду в напряжении, но потом замечаю, что расслабляюсь. Рука свободно парит, еле-еле касаясь кирпичей, дыхание освобождается из тисков, выравниваясь. Я иду уже нормально, прислушиваясь к ощущениям, но мне очень хочется посмотреть, около какого заведения я сейчас нахожусь. Я напрягаю слух и глубоко втягиваю воздух. Тишина, смешанная со слабым запахом резины и кожи. Обувной? Я провожу рукой, чтобы дотронуться до двери, оглаживаю круглую ручку, затем — картонную табличку, само дерево, нащупав на нём слабый узор, и пытаюсь сопоставить это всё с тем, что я видел до этого. Какая ручка у двери магазина с обувью? Есть ли на этой двери какой-нибудь узор? Я не был в этом уверен. Следующее здание оказывается деревянным, за ним — тоже. Каждый раз я пытаюсь понять, какой передо мной магазин или кафе, но у меня так ничего и не выходит. Я пугаюсь и дёргаюсь, когда неожиданно врезаюсь во что-то. Первая мысль: это человек. Но нет. Это что-то низкое, с острыми углами, и плоское. Я аккуратно протягиваю руку и, немного поводив ею в воздухе, наконец кладу её на поверхность. Это стол. Я немного перемещаю ладонь, и кончики пальцев дотрагиваются до глиняного горшка. Вокруг витает приятный аромат цветов. На этот раз догадаться, где я, не составляет труда. Цветочный магазин. Тот же, около которого останавливалась и Лилия. Около которого стоят горшки с хризантемами и азалиями. Я с доброй завистью замечаю, что девочка, в отличие от меня, ни во что не врезалась. Мне хочется, повторив её движения, коснуться растений, но я чётко помню, что где-то тут, среди мягких цветов, есть кактусы. Лилия дотронулась до их иголок так легко и бесстрашно, будто всё прекрасно видела, будто тысячу раз проделывала этот нехитрый трюк. Но я так не смогу. Я колеблюсь несколько минут. Битва между страхом и желанием заставляет моё тело трястись. Я несколько раз подаюсь рукой вперёд, но тут же отдёргиваю её обратно. Раз. Назад. Два. Назад. Три. Назад. Четыре. Я замираю ещё на пару секунд и наконец принимаю решение — протягиваю руку. Пальцы тонут в лепестках ближайшего цветка. Я оглаживаю его, провожу по стеблю, касаюсь листьев. А потом перемещаю ладонь дальше. Понимаю, что дело не в умении обращаться с иголками, — ты просто должен не бояться уколоться. Кончики пальцев ожидаемо натыкаются на что-то острое, и мне кажется, что это кактус, но потом я приподнимаю руку вверх, дотрагиваюсь до мягких лепестков и понимаю, что это роза. Я не помню, чтобы она была тут в прошлый раз. Наверное, на прилавок добавили новые цветы. Или вообще всё поменяли. Есть ли здесь теперь кактусы? Мне хочется это узнать. Я понимаю, что если найду их, то без сомнений поцарапаю себе руку, но это не имеет никакого значения. Я пытаюсь найти эти колючие растения. Моя ладонь переплывает от одного цветка к другому, смешивая их пыльцу. Потом я протягиваю и вторую руку. Я перемещаюсь с одного края прилавка к другому и ищу там. Но кактусы оказываются посередине стола. Я не вижу их точного местоположения, но могу поклясться, что они находятся прямо в центре. Пальцы больно врезаются в длинные острые колючки, но я не отдёргиваю их и не произношу ни звука. Расслабляя руки, я оглаживаю иголочки. Они вовсе не кажутся страшными. Будто струны, они звенят у меня под пальцами. Звяк. Звяк. Бреньк. Я понимаю, что кактусов три, хотя все они растут в одном горшке. На самом большом есть ещё один маленький. Ещё совсем свежий отросточек, мягкий и хрупкий. Я пугаюсь, что отломаю его, поэтому наконец убираю руки от растений. Я стою перед цветами, понимая, что нужно открыть глаза, но этого не хочется делать. Мне требуется время, чтобы заново привыкнуть к цветному миру. Я гуляю по улице — туда и обратно — ещё минут сорок. Ближе к шести часам Грина оживает и уже не плетётся за мной сонной тенью. Мы ненадолго отходим от магазинов, чтобы собака могла сделать свои дела, но это занимает минут десять-пятнадцать, поэтому я не переживаю, что мы пропустим Лилию. Девочки всё ещё нет, и я начинаю сомневаться, что она вообще придёт. Подмечаю, что не имело никакого смысла выходить из дома раньше: даже если Лилия покажется здесь, то времени у нас будет столько же, сколько и в прошлый раз, не больше. Грина наконец начинает резвиться. Она бегает от клумбы к клумбе, зарываясь носом в цветы. Наверное, совсем недавно так же выглядел и я, залезая в лепестки руками. Возможно, собака просто повторяет за мной. Грина чихает, вытаскивая мордочку из плена очередных цветов — на этот раз гладиолусов. Она довольно фыркает и опять погружает нос в лепестки. Вдоволь наигравшись, собака сначала подбегает ко мне, несколько раз повертевшись, а потом начинает носиться от угла к углу, снова нюхая всё подряд. Из облаков начинает проглядывать бледное солнце. Оно совершенно не греет и ничего не освещает. Оно даже не красит пейзаж — наоборот, кажется аляпистым, лишним на фоне серого неба. Тучи около солнца становятся светлее на пару тонов, но на общем плане это ничего не меняет. Вскоре появляются первые машины — такие же серые. Они разносят чёрный дым и вонь. Земной пейзаж начинает сливаться с небесным. Я прохожу уже в третий раз мимо «своей» булочной, когда наконец замечаю в самом начале улицы невысокую темноволосую девочку, держащуюся левой рукой за стену здания. Я радостно хмыкаю и зову Грину, увлекая её в сторону Лилии. Овчарка, проследив указанный ей путь и увидев ребёнка, начинает довольно лаять и быстро переставлять кривые лапы, направляясь к девочке, которая когда-то так нежно её гладила. Я вижу, как, реагируя на звук, Лилия поднимает голову, прислушивается. Когда собака оказывается в паре метров от неё, на лице девочки появляется радостная улыбка. — Грина? Овчарка гавкает, подтверждая, что это и вправду она, и, полностью добегая до цели, утыкается мордой в чужие ноги. Лилия сразу же запускает свои тонкие пальцы в её шерсть, чешет уши. Девочка опять поднимает взгляд и что-то тихо говорит, видимо думая, что я нахожусь рядом с ними. — Привет! Я кричу специально громко, чтобы Лилия точно услышала. Она замирает, недоумевая, несильно крутит головой, стараясь понять, откуда донёсся звук. Я ускоряю шаг. — Ты помнишь Грину? Я говорю это уже тише, когда почти дохожу до собеседницы. Девочка тихо усмехается в ответ. — Конечно! Я помню вас обоих. Привет. Мне становится приятно от того, что Лилия действительно нас запомнила. Я уже вплотную подхожу к собеседнице и собаке, тоже глажу овчарку. Переполненная лаской, Грина счастливо лает и крутит хвостом, задевая им мою ногу. — Как дела? Меня перекашивает от стереотипности и глупости вопроса, но это, элементарно, первое, что приходит в голову. — Всё хорошо. Девочка пожимает плечами. Ну а что ещё она может сказать? Мне становится неловко. — Съела мороженое? Лилия, кажется, не сразу понимает, о чём речь. Она сначала на несколько секунд задумывается, а потом начинает яростно кивать. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз. — Ага! Представляете, оно клубничное оказалось! Обожаю клубничное мороженое. Правда, его там немного было, так что я съела только пару ложек, а то воспитательница бы заметила. Девочка рассказывает об этом, мечтательно причмокивая, — видимо, вспоминает прекрасный момент поедания лакомства. Из-за её воодушевления у меня у самого просыпается желание съесть мороженое. В отличие от Лилии, я в прошлый раз так и не купил его себе. Тут же начинает щекотать в горле. Я наблюдаю за тем, как сильный порыв ветра теребит шерсть Грины и одежду девочки, — наверное, не стоит есть мороженое сейчас. — Хочешь, я куплю тебе ещё одно? Предложив это, я сразу же понимаю свою оплошность — магазины ещё не работают. Лилия недоверчиво щурится — совсем как видящая — и отрицательно дёргает головой. — Нет, спасибо. Сейчас холодно. Я соглашаюсь. Когда же наконец потеплеет? Я, несомненно, начал скучать по жаркому и яркому солнцу. Хочется нацепить на себя тонкую светлую майку и часами гулять, чтобы аж руки загорели. Вместо этого я прячу заледеневшие ладони в карман тёплой джинсовки. Мы стоим молча. Мне кажется, что я должен что-то сказать, начать беседу, но потом я понимаю, что ничего этого не надо, — нам хорошо и в одиноком завывании ветра. Иногда молчание — как уютный плед: в такие моменты люди не нуждаются в пустых разговорах. Лишь Грина издаёт несколько звуков — довольных, но тихих, будто она тоже боится спугнуть приятное спокойствие, но и они смешиваются со свистом ветра. — Я встретился с другом. Эти слова вылетают неожиданно даже для меня самого. — Правда?! Лилия почти кричит. Красные от холода щёчки краснеют ещё больше от удовольствия. Брови девочки непроизвольно поднимаются. — Да. Спасибо. Я благодарю её совершенно искренне. В душе становится стыдно от нелепости моего поведения: мне понадобились уговоры незнакомого ребёнка, чтобы всего-навсего принести другу солёную рыбу. Я печально смеюсь над этим фактом. Лилия смущается от моих слов, но на её лице красуется удовольствие. Девочка одета в джинсы и однотонную жёлтую футболку, поверх которой накинута вязаная кофточка, а на ногах — кроссовки. Одежда на ней совсем не кажется тёплой. Я, подобно какой-нибудь хлопотливой мамочке, начинаю волноваться, не простынет ли Лилия. И самому становится не по себе от этих мыслей. — А я говорила! Девочка победно тычет в меня указательным пальцем левой руки. — Говорила! Я опять соглашаюсь. Говорила. — Взрослые такие странные! Она резко вскидывает руками, возмущаясь. Грина тявкает, пугаясь резких движений над своей головой. — Я, когда с Кириллом ругаюсь, сразу, как только перестаю злиться, мирюсь с ним! Потому что иначе мы больше не сможем играть. И с Соней я тоже всегда мирюсь. Но с ней мы не ссоримся. Лилия начинает рассуждать, объясняя мне, почему важно мириться с друзьями и почему всем надо давать второй шанс. Я вижу эти чуть нахмуренные светлые брови. Зелёные глаза девочки несильно закатываются, а её правая ладонь выписывает воздушные узоры. «Это же так очевидно! Ну почему ты такой глупый?» — А вот если человек всегда к тебе груб, равнодушен или пользуется тобой, как Паша, тогда ты должен пафосно уйти, чтобы он остался в дураках, и больше никогда с ним не играть. Я удивляюсь, как девочка умело совмещает серьёзность и детскую наивность. В груди плещется тепло. Мне неожиданно хочется вернуться в своё детство. В самые хорошие и приятные воспоминания. Хочется опять увидеть Лену. Я так соскучился… — Я понимаю, что Майя — неплохой человек, просто она не для дружбы со мной. Она дружит с Женей и Оскаром. И им весело. Это круто! Я рада, что у неё есть приятели — такие же, как она. А я с ними общаться не хочу. Я ведь не обязана общаться с теми, с кем не хочу? Я успокаиваю Лилию, подтверждая, что она ничего никому не должна. — И я так считаю. Она слишком много дразнится. И думает, что раз может видеть, то лучше меня! Девочка начинает возмущаться. Я молчу — тема зрения всё ещё смущает меня. Я боюсь сболтнуть лишнего. — Ни фига! Она сжимает ладошки в кулаки и бьёт ими воздух. Брови Лилии нахмурены, голос её сердит, но я понимаю, что по-настоящему она не расстроена. Возможно, когда-то девочка пролила много слёз по этому поводу, но теперь от тяжкого горя осталось лишь неприятное воспоминание. Как и у всех нас. Лилия недолго молчит. — А ты сказал ему, что скучал? Я издаю что-то вроде вопросительного хмыканья, не понимая, о чём она говорит. — Ну, другу. Девочка мельком «смотрит» в мою сторону, а потом возвращается к собаке. Грина уже успокоилась и, убедившись, что её не перестанут гладить, спокойно стояла между наших ног. — Я говорила, что нужно обязательно сказать, что ты скучаешь. Вспоминаю наш разговор. И вправду. Говорила. — Нет, не сказал. Я чувствую себя немного виноватым — будто забыл прибраться, хотя мне десять раз об этом напоминали. Лилия выглядит поникшей. — Ну блин! Но вы же всё равно помирились? — Помирились. Мне кажется, что этого слова недостаточно, и я на всякий случай уточняю: — Всё хорошо. Девочка кривит рот, но, поверив моим словам, кивает и снова улыбается. — Это классно. Я тоже киваю. Для себя. — Ага. Грина проходит между нашими ногами и, обойдя Лилию по кругу, подпрыгивает, передними лапами хватаясь за её джинсы. Я облегчённо вздыхаю и радуюсь, понимая, что лапы у собаки чистые и на одежде не остаётся следов. Грина в последнее время ведёт себя как щенок. — А почему не сказал? Почему? Я задумываюсь. — Думаю, это и так было понятно. Лилия со знанием дела мне кивает. — И такое бывает. Меня смешит замечание девочки. Но, конечно, она опять права. Бывает. — Теперь тебе не одиноко? В её голосе слышится волнение. Я сжимаю губы и непроизвольно прячу руки за спину. — Нет. — Если тебе станет одиноко, то я всё ещё могу познакомить тебя со своими друзьями. — Спасибо. — Друзья — это хорошо. Каждый из нас замолкает, и мы опять оказываемся поглощёнными тишиной. Я думаю о своих друзьях — которые были и которые остались. Я не особо общителен. Кому-то вполне себе уютно и без большой компании приятелей. Я общаюсь с Глебом, иногда вижусь с его девушкой. Я гуляю с Гриной. Я пью тархун с Киром. И я, наверное, много работаю. Иначе почему дни проходят так быстро и незаметно? Задумавшись, я стараюсь вспомнить события последних нескольких дней, но, как и всегда, в голове лишь сплошная пустота. — Я тут с девушкой познакомился… Я не успел ещё договорить, а Лилия уже оживилась, и движения её, как и лицо, стали выдавать жгучий интерес и любопытство. — С девушкой? Где? Она красивая? Вопросы расстреливают меня с такой скоростью, что мой мозг даже не успевает их обрабатывать. Девочка чуть ли не в ладоши хлопает от радости. Я подмечаю иронию того, что она спрашивает именно о внешности. Это же меня и расстраивает. — Она приходила в пекарню. Мне кажется, этого ответа достаточно, но потом я вспоминаю, что Лилия ничего не знает о моей жизни. — Я там работаю. Девочка удивлённо вытягивает личико. Рот её раскрывается в безмолвном «вау». — Так ты пекарь? Мысленно я смеюсь: пекарь из меня такой же, как и токарь или автогонщик, но Лилии я отвечаю тихим «ага». — Кла-а-а-а-сс. Она произносит это протяжно, будто поёт. — Так ты здесь работаешь! Девочка поворачивает голову в направлении магазинов. Её левая рука немного приподнимается, как обычно бывает, когда Лилия куда-то идёт. Она явно вспоминает дорогу к чему-то. — У тебя там вкусно пахнет. Можно, я зайду как-нибудь? Я недоуменно моргаю. У меня вкусно пахнет? Я не понимаю, как она могла… Неужто девочка доходила до моего места работы? Но это так далеко отсюда! Я внимательно смотрю на Лилию, пытаясь разобраться в ситуации, и, лишь ещё раз проследив за её движениями, понимаю, что произошло. Она говорит о булочной на этой улице. Мне не хочется расстраивать девочку, но ложь не поможет. — Я не тут работаю. На её лице — недопонимание и разочарование. — То здание, о котором ты говоришь, — это булочная. Пекарня, где я работаю, в нескольких кварталах отсюда. — О. Значит, я не смогу там побывать? Меня поглощает чувство вины. Кажется, будто это моя оплошность, что пекарня расположена не на этой улице. — Давай я принесу что-нибудь в следующий раз? Ты хочешь что-то конкретное? Девочка молчит, не меняя позы, но уголки её рта немного приподнимаются. — Мне не стоит брать еду у чужих. Я не могу с этим поспорить, так что, дабы отвлечь ребёнка от грустных мыслей, я перевожу тему разговора. — Девушку зовут Хлоя. Она весёлая. Как я и надеялся, Лилия сразу же забывает о выпечке и погружается в новый разговор. — Как ты? — А я весёлый? — Конечно! — Значит, как я. Даже лучше. Девочка машет головой — это круто, мол. Неожиданно её улыбка становится коварной. И даже две лохматые прядки, торчавшие на макушке, вдруг начинают казаться скрюченными рожками. — Она тебе нравится, да? Я ожидал чего-то страшного, и теперь, услышав вопрос, чувствую, как меня пробирает смех. Ну, конечно. Что ещё она могла спросить? Принц, который нашёл свою принцессу, — не об этом ли мечтают все дети? — Я не люблю её. Лилия недовольно сморщивает нос. — Почему? Ты же сказал, что она весёлая. Я смеюсь, не зная, что ей ответить. Почему я не люблю Хлою? А почему я не люблю чернику? Почему не люблю снег? Почему я вообще не люблю то, что не люблю? — А Кирилл весёлый? Я неожиданно задаю девочке встречный вопрос, и она кажется сбитой с толку. — Ну да. Кирилл очень весёлый. И Соня. И тётя Ира. Я дружу только с весёлыми людьми. Паша вот не был весёлым. Он был грубым. Я понимающе говорю «ага» и по привычке киваю. — А ты любишь кого-нибудь из них? Она согласно мотает головой. — Я их всех люблю. Очень. — И ты готова выйти замуж за кого-то из них? Лилия задумывается. — Нет. Я их не так люблю. Но люблю всё равно. — Вот и я. Я вижу, что девочка понимает, что я имею в виду, хоть она по-прежнему молчит. — Я не хочу встречаться с Хлоей, но мне нравится с ней разговаривать. Лилия ещё что-то обдумывает, а потом возвращается к своему старому занятию — запутыванию коричневой шерсти. — А она знакома с твоим другом? — Его зовут Кир. Нет, они не знакомы. — Тогда ты должен их познакомить. Очень тяжело дружить, если не все друзья знают один другого. Я задумываюсь над предложением девочки. Вспоминаю, как у самого проскальзывала похожая мысль. — Они могут не понравиться друг другу. — Могут. Лилия беззаботно пожимает плечами. — А могут понравиться. Тогда вы будете гулять все вместе. — Что ж, я попробую. — Только не забудь. Я клянусь, что не забуду. Я ещё не так хорошо знаю Хлою — мне бы самому её получше узнать, но, думаю, общество Кира пойдёт даже на пользу. Он всегда вёл себя намного раскрепощённее, чем я. Может, если мы будем компашкой, то нам всем будет легче и мы все будем чуточку более расслабленными? Что-то внутри говорит, что всё это бессмысленно. Зачем? В голову сразу начали лезть воспоминания из детства. Кир, я, Бруно, Лена и иногда Юля… В общей комнате, в столовой, во дворе… Играем в мяч, сплетничаем, проникаем в комнаты взрослых и втайне, пока никто не видит, пытаемся залезть на Дуб… — А ты бы смог нарисовать Грину? Теперь пришло моё время удивляться заданному вопросу. — Я не очень хорошо рисую, но, наверное, смог бы. Лилия проводит рукой от мордочки до самого кончика хвоста собаки. На лице девочки застывает печальная улыбка. — Я бы тоже хотела. Она делает небольшую паузу, но начинает говорить раньше, чем я успеваю что-то ответить. — Я слышала, как ребята говорили о конкурсе по рисованию. Я знаю, что Маша хочет нарисовать наше Здание. Я бы тоже хотела нарисовать его. Лилия старается говорить бодро и продолжает улыбаться, но я чувствую, как болезненно сжимается её сердце. — А мне никто даже не сказал о конкурсе. Я слышала, что победителям будут дарить призы. Даже какую-то поездку. Девочка перестаёт активно водить по шерсти Грины и теперь спокойно гладит её уши, изредка почёсывая собственные ладони. — Я бы хотела получить эту поездку. Я бы просто хотела что-нибудь хоть раз в жизни выиграть. Но такие, как я, в конкурсах не участвуют. Тётя Ира говорит, что это мне во благо, чтобы я не пострадала. Но ведь от конкурса рисования я не пострадала бы, верно? А мне даже не сказали! В глазах Лилии выступают слёзы, и натянутые вверх уголки губ начинают дрожать. Растерянный, я спешу её успокоить — аккуратно приобнимаю, вытираю глаза. Грина скулит, тыкаясь носом в лицо девочки. — Это всё потому, что я сломанная, да? Лорел говорит, что таким, как я, не место среди нормальных людей. И её подружки с этим согласны. И Паша тоже это говорил. Я слышала! Они все так думают! Лилия закрывает лицо руками, растирая слёзы по щекам. Я обхватываю её сильней. — Не говори глупостей! Ты не можешь быть сломанной. Она шмыгает носом и старается выровнять дыхание. Грина старается своим шершавым языком слизать блестящие капли слёз, делая лицо девочки ещё более влажным. — Могу! Я же слепая! Я не вижу! Я даже не знаю, что значит это ваше «вижу»! А все всегда говорят, что это «вижу» — самое главное для человека! Что если ты не видишь, то ты глупей на восемьдесят процентов! А это много, я знаю! Лилию трясёт, и она больше не сдерживается. Слёзы обволакивают уже всё её лицо. Они градом падают вниз, на кофточку и джинсы, расползаясь тёмными пятнами. Грина встревоженно воет и толкает ногу девочки лапой. «Что случилось? Всё же было хорошо», — на своём собачьем языке говорит она. Я глажу Лилию по голове, не зная, что вообще сейчас делать. Мне никогда не приходилось успокаивать ребёнка — я вообще мало кого когда успокаивал. Всё, что я могу, — это шептать еле слышное «Т-ш-ш» и немного раскачивать девочку и заодно себя, убаюкивая. — Тихо. Ну чего ты? Я кривлюсь от собственных слов. Это ей не поможет. — Глупый тот, кто говорит, что с тобой что-то не так. У каждого из нас есть свои минусы и недостатки, но это не делает никого сломанным. Я стараюсь говорить спокойно и беззаботно, хотя меня самого внутри начинает трясти. — Послушай… Я присаживаюсь на корточки, чтобы не возвышаться над Лилией, и, не выпуская девочку из объятий, разворачиваю её лицом к себе. — Хорошо, если у тебя есть зрение, но если его нет, ничего страшного. Хорошо, если у тебя нет аллергии на изюм, но если есть — ничего страшного. Хорошо, если ты умеешь плавать, но если нет — ничего страшного. Вещи и умения лишь облегчают нам жизнь, но это не значит, что мы не можем без них полноценно жить. Спорим, что и Лорел чего-то не умеет? И она тоже от этого страдает, думая, что из-за этого чего-то она хуже других. А может, она, наоборот, что-то имеет. Может, у неё прыщик, или непереносимость лактозы, или большой шрам на всё лицо? Мы все не идеальны. Это не страшно. Я чувствую, как дрожь чужого тела становится спокойней. Я не шевелюсь. Жду, когда трясучка пройдёт окончательно. Лилия прикусывает губу и вытирает всё ещё льющиеся по инерции слёзы, смешивая их с соплями. — Если ты хочешь поучаствовать в конкурсе, то обязательно сделай это! Поговори с тётей Ирой. Она же твой друг, да? Лилия кивает. «Да». — Я уверен, что она не откажет — и даже поможет тебе! — Н-н-н… Голос девочки дрожит. Говорить ей всё ещё сложно. Она судорожно глотает слёзы. — Н-но я не ви-вижу. Я не могу р-рис-с-с-с-совать. — Можешь. Я говорю твёрдым и уверенным тоном. Я, правда, верю в то, что сказал. — Ты же хочешь нарисовать Грину, верно? Думаю, она получится у тебя точь-в-точь. Знаешь, не все художники рисуют так же, как видят. Можно рисовать и так, как чувствуешь. Или представляешь. Лилия делает глубокий вдох, а затем выдох. — Правда? — Да. Некоторые рисуют так, что непонятно, что они вообще изобразили, но это всё равно считается шедевром. — Т-то есть… Девочка запинается, а потом продолжает почти неслышно: — …я тоже м-могу нар-рисовать шедев-вр? — Конечно. Я говорю, будучи абсолютно искренне уверенным в своих словах. И сам удивляюсь этому. — Я бы очень хотел, чтобы ты нарисовала Грину. Думаю, она будет рада. Лилия проводит рукой по лицу. Слёз уже нет — она растирает старые следы. Дыхание её постепенно выравнивается. Я чувствую облегчение. — Я не уверена… — Пожалуйста. Девочка замолкает — явно думает об этом, — чуть разворачивается вправо и протягивает левую руку, ища собаку. Наконец ладонь Лилии касается кончиков пушистых ушей. Девочка проводит по ним — аккуратно, еле касаясь, как когда-то проводила кончиками пальцев по иголкам кактуса. — Грина расстроится, если я её некрасиво нарисую? — Думаю, ей понравится любой твой рисунок. Её ещё никто никогда не рисовал. Лилия зарывается в шерсть второй рукой и старается улыбнуться. — Я попробую. На моём лице загорается улыбка. — Обещаешь? Девочка пару раз сильно машет головой, выражая согласие. — Да. Обещаю. Я выдыхаю, чувствуя ещё большее облегчение. Глажу ребёнка по голове. — Если ты захочешь, я тебе помогу. Теперь она качает головой отрицательно. — Я сама. Мне хочется похвалить девочку, но я понимаю, что сейчас это будет лишним. Я вспоминаю, что ещё пару минут назад она весело улыбалась, расспрашивая меня о Хлое. Было ли ей уже тогда грустно? Неужели никто в Доме не знал о её переживаниях? Она никому об этом не говорила? Я думаю о себе. Сравниваю нас. — Извините. Я не хотела… Мне не стоило всё это говорить. Простите. Это просто моя глупость. Я хмурюсь. — Никогда не называй свои чувства глупостью. Никогда не извиняйся за них. Мы стоим в тишине — говорить больше никому не хочется. Лилия окончательно успокаивается. Она гладит Грину и, кажется, о чём-то упорно думает. Собака насторожена, она всё ещё боится за девочку, но добродушно ластится, пододвигая мордочку ближе к её рукам. Воздух вокруг пропитан переживаниями и сомнениями. Мы плывём в нём, он проникает в нас, врастает. Но мы не убегаем. Первые прохожие подозрительно косятся на нас, предполагая неладное. Я смотрю на время и понимаю, что если не хочу опоздать на работу, то мне нужно выдвигаться прямо сейчас. Но я стою на месте. — Тебя проводить до Дома? Мне абсолютно не хочется оставлять сейчас Лилию одну. Она некоторое время молчит, прежде чем ответить. — Я только вышла. Ещё погуляю. Я беру девочку за руку, следя за реакцией, и, убедившись, что она не против, начинаю медленно идти вперёд. Грина ковыляет за нами. Лилия сжимает мою ладонь сильней. — Ты, правда, можешь принести мне булочку? Я люблю с маком. Я обещаю принести ей много булочек. И особенно много с маком. Она улыбается. — Спасибо. …В этот раз я опаздываю на работу на полчаса. Около пекарни никого нет, и я надеюсь, что и не было. Если и дальше так будет продолжаться, об этом обязательно узнает мой работодатель, и тогда меня, очевидно, уволят. Это должно бы меня беспокоить, но я ничего не чувствую. Просто случится очередное дерьмо. Что поделать, жизнь такая. Я переворачиваю табличку, чтобы прохожим улыбалось положенное для этого времени «Открыто». Мне же улыбаться не очень хочется. Я проводил Лилию почти до конца улицы Розы, но потом нам всё же пришлось разойтись в разные стороны. Под конец прогулки девочка посвежела и, кажется, начала забывать о своих переживаниях, твёрдо решив, что она нарисует Грину. Лилия расспрашивала меня о каждой мелочи во внешности собаки: какие у неё уши, глаза, нос, хвост, форма лап, как лежит шерсть и какой Грина высоты. Меня несказанно радует уверенность и решимость девочки. Не знаю, как на её месте вёл бы себя я. Но, несмотря на то, что наше расставание прошло на положительной ноте, чувствовал я себя не очень. Пришло понимание, что Лилия — вовсе не такой беззаботный и радостный ребёнок, как мне раньше казалось. И я ощущаю себя последним дураком оттого, что не понял этого сразу. Маленькая девочка без зрения. Маленькая девочка без зрения, которая живёт в детском доме. Маленькая девочка без зрения, которая живёт в детском доме из-за того, что её мама и папа погибли в автомобильной аварии. Нужно быть полным кретином, чтобы думать, что у неё нет своих ран на сердце. Была ли она в машине с родителями, когда произошло такое несчастье? Слышала ли она крики и шум? Понимала ли, что происходит? Я колеблюсь, ища ответ на вопрос, хочу ли я вообще всё это знать. Я воскрешаю в памяти искреннюю улыбку Лилии и поражаюсь тому, какая она, вопреки всему, позитивная. Я помню свою жизнь в Доме. Я никогда не спрашивал об этом у взрослых, но всегда был уверен, что жил там с самого рождения. Я был «дитём Дома». Знал каждый его уголок, каждый секрет. Я видел всех новичков за последние восемнадцать лет. Я знал законы Дома, его распорядок и устав. Я знал, как разговаривать с застенчивыми и как разговаривать с бунтарями. Но даже у меня были конфликты. Даже меня, знающего в Доме всё и вся, задирали. А каково тогда Лилии? Слепой девочке, которая не так давно по непонятной причине оказалась в обществе бездомных детей? Она говорила, что её должны перевести в школу для слепых. Мне остаётся лишь надеяться, что там ей будет лучше. Посетителей сегодня мало. Удаётся распродать товар всего с одной полки, а это от силы штук десять пирожков. Я смотрю на часы. Ровно пять. Что ж, если мне повезёт, я смогу продать ещё немного. Под вечер посетителей всегда больше. Ещё пару секунд я наблюдаю за неподвижной дверью и, разочарованно вздыхая, утыкаюсь в экран телефона. Новостная лента сообщает о случившихся за последние сутки пожарах, акциях протеста и громких судебных делах. Оптимистично, ничего не скажешь. Ближе к шести приходит Хлоя. Сегодня на ней рваные джинсы, массивные кеды и футболка с каким-то граффити. Её светлые волосы торчат завитушками во все стороны, а седые пряди убраны назад и закреплены заколкой. Девушка покупает кекс с вишней, но я думаю, что делает она это лишь из вежливости. — Ты можешь ничего не покупать, если не хочешь. Сюда можно приходить и просто так. Хлоя неуверенно улыбается, почёсывая левую ладонь, и трясёт головой, запутывая свои волосы окончательно. — Почему бы мне не купить вкусняшку? Я не нахожу, что ей ответить. И впрямь, почему бы и не купить? Девушка начинает рассказывать об уроках танцев, а мне почему-то очень сложно представить её танцующей. Я могу вообразить её катающейся на скейте или на роликах, могу вообразить её рисующей, могу вообразить её ухаживающей за растениями, но танцующей — нет. Как и в предыдущую нашу встречу, Хлоя начинает разговор тихо, запинаясь, явно испытывая дискомфорт от того, что рассказывает подробности своей жизни малознакомому человеку. Я от этого в замешательстве. Почему она себя так чувствует, если пришла сюда по собственной воле? Я списываю это на особенность характера. Хлоя рассказывает о каком-то нелепом происшествии в её танцевальной группе. На губах девушки — лёгкая улыбка. Иногда она посмеивается — тихо, но звонко. Я, кажется, тоже иногда смеюсь. Разговор плывёт легко, перескакивая с темы на тему. Мы говорим обо всём и, как всегда, ни о чём. — Слушай, я тут хочу сегодня с другом встретиться… Не хочешь присоединиться? Обещаю, он тебе понравится. На лице девушки, которая, как я думал, уже перестала чувствовать дискомфорт, я замечаю мазок паники. Поскрёбывая уже по правой руке, она призадумывается, а потом лукаво щурится. — А он красивый? Я смеюсь. Красивый ли Кир? — Красивый. — Как ты? — А я красивый? Появляется какое-то странное чувство дежавю. — Красивый. Я сконфуженно улыбаюсь, не зная, что ответить, и потому молчу. Хлоя, кажется, чувствует мою неловкость. Уголки её губ дёргаются, будто сообщая: «Перестаралась». — Я приду. Девушка застенчиво улыбается. Наверное, её пугает перспектива гулять с незнакомцем и ещё одним еле знакомым человеком. Возможно, Хлоя стесняется общаться с кем-то новым. — Ты можешь не идти, если не хочешь. Мне просто показалось, что это было бы здорово. Я стараюсь говорить так, чтобы девушка вдруг не подумала, что я давлю на неё. Хлоя вроде даже обрадовалась тому, что у неё появилась возможность отказаться. Она опять задумывается. Наверное, сейчас скажет, что у неё дела, но меня это совсем не обижает. Некоторым трудно вот так, ни с того ни с сего, заводить дружбу. Это нормально. — Нет, я приду. Я тоже думаю, что это будет здорово. Меня это радует. Я хочу, чтобы Хлоя осталась до закрытия пекарни и мы вместе пошли на встречу с Киром, но она не соглашается. — Мне нужно будет доделать всякое разное и переодеться. А где мы собираемся? Я только открываю рот, чтобы ответить, и тут до меня доходит, что места никакого нет. Я ведь ещё ни о чём не договаривался с Киром. Паника заполняет мозг, смешивая мысли в кучу. Чёрт. Чёрт! Я пытаюсь выловить из урагана хотя бы одну нормальную идею. — Приходи сюда. В восемь. Хлоя кивает. — Ладно. Мне хочется сейчас же позвонить Киру, но я понимаю, что такой возможности нет: я ведь не могу прогнать Хлою. Желание пообщаться с девушкой и вместе с тем потребность уладить возникшую проблему разъедают меня изнутри. Мы ещё немного болтаем с Хлоей, но, наверное уловив перемены в моём настроении, она говорит, что ей пора. Мне хочется объяснить, что такое моё поведение никак не связано с ней, но я лишь прощаюсь, напоминая время встречи. Девушка опять кивает и уходит. Дверь за ней бесшумно закрывается. Я хочу подождать немного, из вежливости, но не выдерживаю и тут же хватаю телефон. Без девяти минут семь. Лишь бы Кир не был занят! Он, в отличие от меня, любит гулять по вечерам. Он может пойти в бар, кафе или клуб, а может просто бродить по парку или по улицам. Я отчётливо помню, как он частенько сбегал из Дома, чтобы погулять на заднем дворе. Его даже ни разу не поймали. Номер друга долго искать не приходится — в моём телефоне вообще мало контактов. Гудки длятся, кажется, целую вечность, потом вдруг замолкают. Я ругаюсь и набираю ещё раз. Опять бесконечный вой знакомого «бип». Наконец Кир отвечает. Его голос звучит бодро, но я почему-то уверен, что он спал. — Здорово. — Привет. На заднем плане скрипит кровать — по ходу, Кир встаёт. — Ты то пропадаешь на бесконечность, то объявляешься каждый день. Слова грубые, но друг произносит их без всякого возмущения или негативного подтекста. Констатация факта. Я отвечаю смущённо. — Ага. — Хочешь зайти? — Типа того. Я предлагаю Киру сходить куда-нибудь, говорю о Хлое и жду реакции. Он будет либо недоволен, либо заинтересован. Пятьдесят на пятьдесят, дамы и господа. Ваши ставки? — С девушкой? Понравилась, что ли? Я закатываю глаза. Он прям как Лилия. — Я оставил её для тебя. На другом конце невидимой телефонной линии смеются. — Да ты лучший друг! Я соглашаюсь с этим. Смех становится громче. — Поумерь свой эгоизм, дружок. Где встречаемся? Я предлагаю пересечься около пекарни, умалчивая, что уже договорился об этом с Хлоей, — в надежде, что Кир тоже согласится. — И куда пойдём? Я честно признаюсь, что у меня нет идей на этот счёт. На некоторое время мы оба замолкаем, раздумывая. — Может, в антикафе? — Можно. — Твоя новая подруга не будет против? — Я думаю, нет. — Отлично. Во сколько? — Сможешь в восемь? Я как раз закончу. Кир соглашается. Мы ещё немного разговариваем — уточняем детали предстоящей встречи, а потом болтаем о чём-то пространном и бессмысленном. После завершения звонка на экране большими белыми цифрами высвечивается семь ноль три. В голову приходит идея закрыть пекарню пораньше — всё равно посетителей нет, — но потом я понимаю, что это не имеет смысла. Я и до дома не успею дойти, как придётся возвращаться обратно. Так что я решаю пока прибраться. На кухне есть губки, которыми можно протереть столик перед окном, но я предпочитаю пользоваться салфетками. Уже выходя из-за кассы, я слышу, как внезапно звенят колокольчики. Но я не особо обращаю внимание на вошедшего мужчину — даже не останавливаюсь. Спокойно начинаю протирать стол и жду, пока он сделает заказ. — А у вас тут и впрямь очень уютно. Фраза, которая могла бы звучать вызывающе, произнесена с теплотой и даже с восторгом. Я смотрю на покупателя, пока тот изучает содержимое витрины. На вид ему лет сорок. Рост у него средний — думаю, если я подойду поближе, он окажется ниже меня. Волосы у покупателя тёмные, хорошо уложенные. Несмотря на небольшую щетину и заметную полноту, он выглядит очень опрятным и собранным. Мужчина отдалённо кажется мне знакомым, хотя я на все сто процентов уверен, что никогда прежде его не видел. — Вы слышали от кого-то об этой пекарне? — О да, моя мать о ней рассказывала. У вас тут продаются просто шикарные манники. Мой поклон пекарю. Я понимаю, о ком говорит покупатель, и теперь всё становится на свои места. Вспоминаю ту грациозную леди, что заходила сюда пару раз. Это её сын. — Спасибо. Я смущаюсь из-за похвалы, хотя, конечно, мне становится приятно. Мужчина, кажется, удивлён моим ответом. Наверное, он принял меня за уборщика — или типа того. — О, так это Вы? Простите, я тут впервые. Я спешу заверить мужчину, что всё в порядке. Я, и правда, не обижаюсь. Покупатель застенчиво улыбается, видимо чувствуя себя виноватым и понимая, что оплошал. Он быстрым взглядом проскальзывает ещё раз по представленному ассортименту, а потом поворачивается в мою сторону, наблюдая за тем, как я убираюсь. — Я всё же возьму манник. Я киваю мужчине, давая понять, что услышал его, и, закончив протирать пластмассовый поднос, подхожу сначала к полкам, чтобы взять заказ, а потом — к микроволновке. — Вам же разогреть? Покупатель тоже кивает. Микроволновка начинает жужжать, распространяя электромагнитные волны. Мужчина внимательнее смотрит на меня, из-за чего становится даже неуютно. Но смотрит он беззлобно. И при этом немного щурится — наверное, всё дело в том, что он сейчас без очков. — Я не совсем уверен… Голос мужчины мягок, с крупинкой сомнения, но страха в нём не слышится. — Не знаю, о Вас ли говорила моя матушка… Она рассказала мне, что какой-то рабочий в этой пекарне спрашивал её о полётах на воздушном шаре. Неожиданно весь воздух покидает мои лёгкие. Сердце бьётся так, будто внутри случилось как минимум землетрясение. Дышать становится трудно. Я смотрю на собеседника, и мне начинает казаться, что у меня слуховые галлюцинации. Мозг просто-напросто отказывается верить в услышанное. Мерзким червём в меня пролезает глупая надежда на то, что этот человек мне поможет. Я стараюсь не поддаваться наивному порыву веры и радости, но даётся мне это, конечно, тяжело. Когда я начинаю говорить, то со стыдом понимаю, что мой голос дрожит. — Да. Это я. Я спрашивал. Мне сразу вспоминается сегодняшняя наша встреча с Лилией. Её слёзы. Маленькая девочка, которая изо всех сил старается быть счастливой. Теперь перспектива полёта на воздушном шаре кажется мне не дурацкой мыслью и даже не обычной возможностью выразить свою благодарность или порадовать ребёнка, а чем-то гораздо большим. — Думаю, я могу Вам помочь. Мужчина говорит легко, не придавая этим словам никакого веса и даже не подозревая, как много они для меня значат. Мне трудно поверить в эту встречу. В эту удачу. — Я слушаю! Я почти выкрикиваю ответ, что аж становится неловко перед покупателем. Но он будто и не замечает моей нетерпимости и дрожи по всему телу. — Да… Я знаю одного человека, мы с ним как-то на футбольном матче познакомились. Знаете, хорошая тогда игра была… Эх, а я ведь уже давно ни на что не ходил. Опять купить билет на футбол, что ли? Я начинаю нервно дёргать ногой, испугавшись, что разговор сейчас перейдёт в другое направление, но мужчина, к моему безразмерному счастью, сразу же опомнился. — В общем, мы потом, после матча, разговаривали. Ну, о том о сём, знаете же, как это происходит, да? И речь зашла вдруг о наших предыдущих местах работы. Помню, я ему с полчаса жаловался на старого босса, который уволил меня почём зря. Говорил это всё и одновременно думал, что собеседник-то сейчас сбежит. Понимал ведь, что никому мои жалобы, да ещё и в таких количествах, не нужны. Но, блин, ничего не мог поделать. Если меня тема какая-то уж задевает, то это всё, я могу часами об этом трепаться. Такой уж я. Извините. Мужчина говорит это всё так, будто ностальгирует, а мне описанная ситуация до ужаса напоминает мою реальность в данный момент. Хочется поторопить покупателя, чтобы он не болтал сейчас ни о чём. Минута длится как три. Это сводит с ума. — …А он мне тогда и сказал, что раньше работал в фирме (или как там это называется), которая устраивает людям всякие воздушные развлечения. Ну, прыжки с парашютом там, полёты на реактивном самолёте, роупджампинг… Всё такое, в общем. И тогда же он мне обмолвился, мол, по секрету, что, когда его уволили, он, извиняюсь, спёр воздушный шар. Я тогда удивился знатно. Ну как можно украсть такое? А он клянётся, что это правда. Сказал: забрал, чтобы самому летать. У него, как я понял, дача есть. Где-то около поля. Знаешь, огромное такое, с северной стороны от города, к нему дорога есть, плохая, одни кочки да ямы, но есть. Я там проезжал как-то очень давно. Уже и не помню зачем, если честно. Но поле помню хорошо. Красиво там… Я слушаю мужчину, стараясь не пропустить ни одной подробности, но верится в сказанное мне слабо. Слишком уж всё это неправдоподобно и нелепо звучит. Но покупатель кажется уверенным в своих словах. — В общем, парень… На слове «парень» мне привиделся Глеб. — Не знаю, правду он мне сказал или нет. Некоторые, бывает, такую фигню иногда наговорят, а зачем — и непонятно. Мне кажется, они и сами не знают, зачем это всё говорят. В общем, не знаю я. Но вдруг тебе это поможет. Он опять смущённо улыбается, будто извиняясь. Я улыбаюсь в ответ, надеясь успокоить мужчину. — Огромное спасибо! Я и не надеялся, если честно, что мне помогут. Это чистейшая правда. Я тут же спешу задать самый важный вопрос. — А как я могу с ним связаться? Покупатель выкрикивает звонкое «А!» и нелепо взмахивает руками. — Простите! О главном-то я и забыл! Он виновато посмеивается. — Человека этого, кстати, если я не ошибаюсь, зовут Трофим. Я тогда ещё подумал, имя-то какое красивое… Зато характер-то… У меня телефон его есть. Мужчина выпячивает указательный палец. Минуту, мол. Он что-то долго ищет в карманах брюк и, не найдя сразу, начинает доставать лежащие в них вещи. Вскоре удержать всё в руках становится невозможно, и он уже выкладывает предметы на стол. Я смотрю на растущую гору, жадно занимающую поверхность светлого дерева, и искренне удивляюсь, как это всё могло поместиться в небольших кармашках. У меня, например, порой даже одиноко лежащий в кармане телефон и то выпадает. В некоторой степени мне становится даже завидно. Магия бездонных карманов! Наконец мужчина находит смятую бумажку. Я сразу вспоминаю, что где-то у меня должна валяться такая же бумажонка от пьяницы. Нужно бы найти её да выкинуть, а то так и проваляется у меня вечность и ещё немного, пока я не найду её лет через десять вместе со старой потёртой купюрой. — Вы уж извините за это… Покупатель обводит рукой горку своего «богатства», что покоится перед кассой, и старается быстро распихнуть всё обратно по карманам. Из-за спешки ничего не выходит, вещи рассыпаются, что-то даже падает на пол. Мужчина часто извиняется и нелепо то ли нагибается, то ли приседает, чтобы поднять упавшее. Я стараюсь ему помочь, но делаю только хуже, так что благоразумно решаю постоять в сторонке. Удивительно, как быстро рассеялся образ собранного и элегантного человека. Теперь он представляется легкомысленным и неряшливым — не в плохом смысле слова, конечно, но это мужчину и не красит. Увидь впервые я его именно в данный момент, и не догадался бы, что он сын той изысканной леди. — И за это тоже извините, пожалуйста. На этот раз покупатель показывает мне найденный с таким большим трудом листочек. На скомканной бумажке, как и ожидалось, — номер. Написан он, однако, аккуратным и красивым почерком. — Я, честно говоря, еле-еле нашёл его. Думал уже плюнуть на эту затею, потому что, Вы уж не обижайтесь, дела Ваши для меня — не самое важное на свете. Но желание помочь победило. Я искренне благодарю мужчину. Написанные чёрной гелевой ручкой цифры кажутся мне настоящими алмазами. Где-то на задворках проскальзывает мысль, что идея-то с расспросом покупателей сработала. Даже не верится… Осознание того, что было бы, если бы я не переборол своё смущение, не рискнул бы тогда, теперь кажется ужасающей. Я с благоговением забираю листок и ещё раз благодарю за помощь. — Это, правда, очень важно. Для меня, как минимум. Мужчина немного щурится и приоткрывает рот, но потом возвращает своему лицу расслабленное выражение, видимо решив ничего не уточнять. — Что ж, я рад, что смог так обрадовать. Надеюсь, у Вас всё получится. Я понимаю, что он имеет в виду лично мой полёт на шаре, — он ведь ничего не знает (даже не догадывается!) о Лилии, о том, для чего я на самом деле всё это делаю, но мне всё равно становится необычайно приятно на душе. Появляется вера в то, что всё задуманное мной обязательно осуществится. Пока что ещё слабая, маленькая, но я почему-то уверен, что со временем она окрепнет. У меня, как и сказал покупатель, всё получится. — Хорошего Вам вечера! Мы прощаемся, и мужчина разворачивается, чтобы уйти. Внутри появляется странное тягучее чувство. Я опускаю взгляд и смотрю на листок с номером. Маленький клочок бумажки, который имеет такую большую цену… Я понимаю, что никто не был обязан мне помогать, и поэтому чувствую себя должником. Я тихо окликаю покупателя. Мужчина удивлённо оборачивается. Я прошу его немного подождать и иду на кухню, где беру ещё два манника. Разогревать их в микроволновке смысла нет, так что я сразу отдаю угощения мужчине. Он неуверенно забирает их, не понимая, в чём дело. Я объясняю. — За помощь. Я никогда раньше так не делал, так что, глядя на молчаливого собеседника, даже пугаюсь, что тот оскорбится из-за моего жеста, но мужчина широко улыбается. — Спасибо. Я даю ему маленький пакетик, и он аккуратно складывает в него выпечку, заодно кинув туда ещё пару вещей, которые не влезли обратно в карманы. Впервые за всю нашу встречу мой «спаситель» улыбается не из вежливости, а совершенно искренне. Глаза его блестят, а щёки покрываются довольным румянцем. Я смутно догадываюсь, что и сам сейчас выгляжу так же. На душе необычайно тепло от понимания, что я смог так порадовать другого человека. Таким простым жестом! Где-то вдалеке крутится мысль, что нужно будет доложить собственные деньги за манники, чтобы не было недостачи. Я этого так и не сделаю. Когда мужчина справляется с пакетом, мы ещё раз прощаемся, и на этот раз дверь за ним закрывается окончательно. Колокольчики тихо звенят, будто напоследок пытаются мне что-то сказать. Звяк. Звяк. Я смотрю на часы и, убедившись, что друзья придут ещё нескоро, беру телефон. Руки дрожат от предвкушения, голова всё ещё в тумане, я не могу поверить в то, как мне повезло, и думаю, что, наверное, мне стоит успокоиться, перед тем как звонить, но устоять не получается. Я быстро ввожу все цифры, а потом замираю, делаю глубокий вдох и заставляю себя не спеша, внимательно проверить номер. Будет не круто, если я ошибусь и дозвонюсь не туда, — в такие моменты испытываешь худший стыд. Хотя казалось бы, что тут такого? Ошибся, и ошибся. Когда начинают слышаться гудки, в груди всё обрушивается. Я снова кидаю быстрый взгляд на часы. Проносится мысль: «Не поздно ли уже для звонков?» — Да? Сердце пропускает удар. Голос на том конце серьёзный и немного грубоватый. Мне становится не по себе. Губы слипаются, и я не могу произнести ни звука. — Здравствуйте… — Я слушаю. Кто это? Я понимаю, что совершенно не знаю, что сказать. Я абсолютно не продумал ход нашей беседы. — Я слышал, у Вас есть воздушный шар… В трубке — тишина. Теперь я не слышу даже дыхания собеседника. Из-за волнения перестаю дышать и я. Несколько секунд мы находимся в молчании, и я в панике не соображаю, что делать. — Не понимаю, о чём Вы. Голос мужчины — как пила. Он отчеканивает фразу быстро, грубо — мне хочется спешно извиниться и сбросить звонок. Собеседник, кажется, и сам уже начал отключаться. — Мне… Я хочу объяснить ситуацию, но нелепо замолкаю, осознавая, что так и не узнал имя того, кто дал мне этот номер. — Мужчина… Вы с ним на футбольном матче были, среднего роста такой, полный, с тёмными глазами, Вы с ним о своих старых профессиях говорили… Он мне сказал, что у Вас есть воздушный шар. — Не понимаю ничего. Я закусываю губу, не зная, что ещё сказать. Может, я всё же ошибся номером? Попал не туда? Может, ошибся сын той леди? — Я… Я хотел бы, чтобы Вы устроили мне полёт, если можно. Это очень важно. Это не для меня… Мне начинает казаться, что я говорю чушь, да ещё и невпопад. — Вы из службы? Вам кто-то донёс, мол, я забрал списанный воздушный шар? Его тон всё так же холоден, но теперь мой собеседник говорит осторожно, будто очень тщательно подбирает слова. Я наконец понимаю, в чём дело. — Что? Нет! Я просто хочу, чтобы Вы помогли мне устроить полёт для одной девочки. Её зовут Лилия. У нас в городе нет никаких компаний, которые устраивают подобные полёты, так что Вы — наш единственный шанс. Пожалуйста. Голос мой под конец становится совсем жалким — как у попрошаек, которые день и ночь клянчат у прохожих пару монеток на еду. Я прочищаю горло и стараюсь произносить слова более солидно. — Я не собираюсь никому говорить о том, что у Вас есть воздушный шар. И мне всё равно, откуда он у Вас вообще появился. Мне просто нужно Ваше одолжение. Мужчина недолго молчит, видимо переваривая полученную информацию и обдумывая просьбу. — Что мне за это будет? Теперь молчу я. Действительно, что я могу ему предложить? — Деньги? Мой ответ на самом деле звучит как вопрос. Я уже собираюсь облегчённо вздохнуть, услышав его согласие, когда он вдруг называет сумму. Огромную, нереальную сумму. Я видел стоимость полёта на воздушном шаре — и сейчас я прекрасно осознаю, что мужчина завысил цену не в два раза и даже не в три, а в целых четыре. В четыре раза! Мне ни за что не заработать столько денег в ближайшем будущем. — Это слишком дорого. Я стараюсь говорить так, чтобы не спугнуть его и чтобы он не передумал помогать мне, но и чтобы мямлей не казаться. — Но у Вас ведь больше выбора нет, верно? Или Вам придётся заплатить мне, или Ваш ребёнок может попрощаться со своей мечтой — или что это там у него. Для меня это большие риски, знаете ли… Ощущение — словно я лимон разом проглотил. — Может… Вы сможете согласиться на что-то другое? — Другое? Мужчина хмыкает, явно насмехаясь надо мной. — Я уже сказал, что не снижу цену. Вы хоть представляете, какой это геморрой — возиться с этим шаром? Или Вы мне предлагаете что-то вообще другое? Его голос становится язвительным и ещё более насмешливым. Унижающим. — Может, что-то неприличное? Он смеётся. Мне хочется прекратить этот разговор. Хочется наконец найти компромисс. Хочется послать его. Грубо и с матом. — Впрочем… Мужчина вдруг замолкает, и я ненадолго оказываюсь в успокаивающей тишине. — Знаешь, парень? Я тут недавно увлёкся коллекционированием редких вещей. Очень старых. И очень дорогих. Последние слова он произносит так, будто смакует старинное вино или пробует нежнейший бисквит. — Есть у тебя дорогущая вещица, доставшаяся от мёртвой прабабки? Можешь её притащить. Но учти, гад, я всё проверяю! Если узнаю, что ты мне парашу подсунул, я тебя!.. Я задумываюсь. Дорогая вещь от старых родственников? Это похоже на чёрный юмор. Мне бы для начала самих родственников найти. И необязательно старых. — Ну чё молчишь?! Рёв мужчины выдёргивает меня из мыслей и даже заставляет подпрыгнуть от неожиданности. — У меня нет ничего, что могло бы Вас устроить. Мужчина выдаёт в ответ злобное «ха». — Ну, тогда у меня нет того, что могло бы устроить тебя. Он опять посмеивается и я, не выдержав, отключаю звонок. Какой же гнусный тип! Я разочарованно кладу — почти кидаю — телефон на стол. Хочется ругаться и плакать. Жгучая боль обиды пронизывает все органы и застывает в сердце. Чёрт! А ведь всё могло получиться! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Я знал, что нельзя надеяться! Знал, что так всё и закончится! Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладонь, и я хочу расколотить всё вокруг. Хочу разбить стекло витрины. Хочу почувствовать, как стекло режет кожу и как кровь будет стекать по руке. Но я не двигаюсь: мгновение обиды, ярости и разочарования пройдёт, а порезанная рука и сломанная витрина ещё долго будут напоминать о себе. Я стараюсь выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох… Я ощущаю, как дрожит горло и увлажняются глаза. Вдох. Выдох. Вдох… И ведь ничего страшного не произошло. На самом-то деле вообще ничего не произошло. Всё осталось, как и было. Но как же обидно, когда ты теряешь надежду! Когда твои ожидания ломаются… Вдох. Выдох… Я сажусь на стул и направляю взгляд в окно. Светит слабое холодное солнце. Даже облака, на удивление, светлые, чуть окрашенные в розовый и оранжевый цвета. Красиво так-то на самом деле. Вдох… Я остаюсь на месте и смотрю на пейзаж. Ничем не впечатляющий, знакомый до дыр, он всё равно навевает умиротворение. Тихая, спокойная улица. Узкая дорога и потрёпанного вида здания. Заученное наизусть расположение фонарных столбов и урн. Я впервые понимаю, что есть в открывающейся передо мной картине что-то меланхолически-домашнее. Выдох… Ничего страшного не случилось. Я найду деньги. В конце концов, пока Лилия не знает о моём маленьком замысле, она не разочаруется и не расстроится из-за того, что ничего не вышло. А я всё же смогу устроить ей этот полёт. Я и сам его очень хочу. Время медленно течёт, подгоняя всех и вся, заставляя шевелиться, но я продолжаю неподвижно сидеть напротив окна. Среди мелькающих быстро, будто в эпилептическом припадке, образов и мыслей я улавливаю воспоминание о сестре. Лена бы смогла сейчас мне помочь. Она бы обязательно что-нибудь придумала. Ну, или сказала бы, что я занимаюсь фигнёй и идея моя глупая и даже странная. Но если бы ей не удалось меня переубедить и я бы всё равно горел своей целью, она через время помогла бы. Лена, в конце концов, всегда помогала. И в большинстве случаев её планы срабатывали. Возможно, всё дело в том, что она везучая. Но, скорей всего, дело в её хитрости. Когда к пекарне подходит Кир, я всё ещё сижу на том же месте. И даже увидев в окне друга, я не встаю. Настроение подавленное, хоть и с каплей надежды. Я вроде бы как решительно настроился довести свой план до конца, но уверенности это не прибавило. День был эмоционально трудным, и у меня появилось желание просто лечь куда-нибудь и скорей заснуть. Голова болит, в носу всё так же щекотно. Я прикрываю глаза и даю себе пару секунд, чтобы собраться. Разлепляя веки, я машу Киру через стекло. Он, однако, кажется, не замечает моего движения и уверенно направляется к входной двери. Я предвижу звон колокольчиков заранее, и мне хочется зажмуриться и заткнуть уши, чтобы не слышать этот раздражающий звук, но я не успеваю воплотить свой замысел. И когда Кир открывает дверь, задевая ею музыкальную подвеску, я лишь морщусь. — Здорово! Кир, в отличие от меня, выглядит очень жизнерадостно. Мне представлялось, что он должен быть сонным и недовольным после того, как я разбудил его своим звонком, и теперь я приятно удивлён. Я хочу ответить ему таким же бодрым приветствием, но сил хватает лишь на кивок. Кир, несомненно, замечает, в каком я состоянии, во взгляде его читаются переживание и подозрительность, но мне он ничего по этому поводу не говорит. Мы перекидываемся несколькими стандартными фразами и начинаем болтать о всякой ерунде. Кир ведёт себя даже слишком громко и весело, и я догадываюсь, что он пытается отвлечь меня от печальных мыслей. Почему-то сначала меня это бесит: хочется тишины, а он только больше шумит. Но потом я с удивлением отмечаю, что план друга работает: я постепенно отвлекаюсь от событий, приключившихся со мной сегодня. Теперь я думаю о том, как сильно меня бесит эта громкая вычурная болтовня. Уверен, Кир не так планировал изменить ход моих мыслей, но реальность жестока. Самому мне говорить не хочется, поэтому я в основном только поддакиваю или односложно отвечаю на его реплики. Я вижу, что Кир уже устаёт тянуть весь разговор на себе, и поэтому, кажется, до безумия рад, когда к нам присоединяется Хлоя. Он её, конечно же, в лицо не знает, но она подходит к нам вплотную, так что сомнений ни у кого не может остаться. Кир даже немного привстаёт, приветствуя девушку. Мне это отчего-то видится забавным. Таким, что я даже немного прыскаю, вызывая непонимающие взгляды обоих. Объяснять, в чём дело, я не хочу: отчасти и потому, что сам не могу объяснить, что именно меня позабавило. Я даю ребятам немного времени без моего вмешательства, чтобы они могли познакомиться. На моё удивление, в общении они сходятся легко. Что же меня не удивило — так это типичный нелепый флирт Кира. Флиртует он со всеми и всегда и особого значения этому никогда не придаёт. Я так и не понял, был ли вечный флирт частью его характера, — а значит, флиртовал он непроизвольно или это было сделано специально? Хлоя же старается вести себя непринуждённо, но я вижу, что ей не совсем комфортно и она стесняется. Наверное, это замечает и Кир, потому что мы оба начинаем вести себя более сдержанно и воспитанно. Поначалу мы так и сидим в пекарне, перекидываясь фразами. Разговор получается сухим и неловким. Я вспоминаю, как болтал с каждым из них наедине, — это было легко и весело. Но сейчас разговор идёт туго. Я почти слышу окружающий нас скрип, что уничтожает уши. Я не знаю, замечает ли Хлоя моё состояние, но на меня она оглядывается каждую минуту. Возможно, девушка просто ищет поддержки. Уже окончательно расчесав ладонь, она теперь начинает почёсывать кисть руки. Мы сидим перед окном ещё минуты четыре, перед тем как Кир всё же сдвигается в сторону двери и напоминает нам о прогулке. Мы с Хлоей повторяем его маршрут. Девушка ничего не говорит, но по её неуверенным движениям я догадываюсь, что её что-то волнует. Наконец я осознаю, что так и не сказал ей, куда мы идём. — Мы хотим сходить в антикафе. А потом, может, в парк. Насчёт парка мы с Киром не договаривались, но друг ничего не говорит, а значит, он не против этой идеи. — Ты согласна на такой план? Хлоя говорит «да». Сначала мне кажется, что соглашается она только из вежливости или из-за смущения и страха отказать нам, но потом я понимаю, что это не так. Она несильно, но искренне — это сразу понятно — улыбается, и глаза её поблёскивают от предвкушения. Мы втроём вываливаемся из небольшого помещения, и я на автомате достаю ключи, чтобы закрыть дверь пекарни. Бывали случаи, когда я оставлял заведение открытым, и только чудо из чудес спасало меня от проблем в виде грабежа или беспредела вандалов. Я бы до сих пор расплачивался за ущерб. После второго такого случая я стал стараться лучше следить за безопасностью. И теперь привычка проверять, закрыт ли замок, понемногу уже превращается в навязчивость и паранойю, и я нередко шучу, что так у меня начинает проявляться ОКР. Глеб обычно закатывает глаза, когда я заикаюсь об этом. Сейчас же, протягивая ключ к замку, я неожиданно задумываюсь, а есть ли в этом смысл. Может, плюнуть и оставить пекарню открытой? Я всё же закрываю её. К антикафе нас ведёт Кир, потому что я помню дорогу смутно (я был в этом месте лишь однажды), а Хлоя не знает пути вообще. На улице общая атмосфера, витающая между нами, светлеет. Разговор идёт проще и быстрей. Мы скатываемся в обсуждение, у кого какие были в детстве пластинки и кассеты с музыкой. Оказывается, Хлоя и сейчас любит слушать музыку именно такими способами. — Пластинки — это как бумажная книга. Ты их слушаешь не из-за песен, а из-за ощущений и полного погружения. Из-за атмосферы. Из-за старины. Из-за тихого шипения и потрескивания, будто рядом горит костёр. С кассетами тема похожая. Я в детстве музыку слушал мало, ещё меньше — способами, которые описывала Хлоя. У нас в Доме проигрывателей было достаточно, но музыку всё равно включали редко. Обычно мы ставили что-то, только когда собирались большой компанией — восемнадцать, двадцать человек. Песни выбирала, как правило, Юля — у неё у единственной был хороший слух, и, когда кто-то другой хотел выбрать музыкальную композицию, она резко в этом отказывала, аргументируя тем, что человек, который сам не может хорошо петь, не может выбрать хорошую песню. Поступала с нами она, конечно, отвратительно, но тогда мы на неё не злились, и сместить её с этой должности «диджея» не старались. Кир, соответственно, музыки в детстве слушал не больше, и поэтому я почти уверен, что половину того, что он сейчас говорит, он придумывает. Или, возможно, он имеет в виду песни, которые услышал за эти месяцы, вне стен Дома. Но, несмотря на все старания Кира, разговаривает в конце концов одна Хлоя, погружённая в воспоминания. Рассказывая о своих любимых песнях в разном возрасте, девушка заметно расслабляется. Голос её уже звучит размеренно, певуче, на губах играет мечтательная улыбка. Её крашеные пряди расплелись и теперь по обыкновению свисали по бокам лица, но Хлоя не заправляет их обратно. Я с интересом слушаю её. Бросив взгляд на друга, понимаю, что и он тоже. Я ловлю себя на мысли, что мы с Киром в каком-то роде специально не хотим вставлять в разговор какие-то свои фразы, — боимся, что нарушим появившуюся идиллию, боимся, что Хлоя опять замолчит, и мы так и не узнаем, что ей нравилось в двадцать, двадцать один и что нравится сейчас. В какой-то момент Кир резко останавливается, бьёт себя по колену и говорит, что мы прошли мимо. Приходится развернуться. Разговор о музыке тут же заканчивается, но мы сразу находим другую тему для обсуждения. Теперь говорим мы все втроём. Голоса переплетаются, смешиваются, и в какой-то момент я уже слабо понимаю, кто что говорит. Наконец мы доходим до кафе. Кир взмахивает рукой, указывая на дверь. — Лучшее антикафе города, дамы и господа! Я чихаю, и друг принимает это за согласие. Кир сразу же заходит в помещение, но я, видя, что Хлоя стоит на месте, остаюсь с девушкой. Она внимательно рассматривает вход. Перед стеклянной дверью с неоновой вывеской с надписью «Хорошего денёчка!» — небольшая лесенка. Вокруг перил вьётся плющ. Само здание — нежно-голубого, успокаивающего цвета. Над дверью большими буквами в стиле граффити написано: «Антикафе». Никакого другого названия у этого заведения нет. На мой взгляд, выглядит оно привлекательно. И Хлоя, видимо, решает так же. Когда мы заходим в помещение, девушка опять осматривается вокруг, но на этот раз уже не останавливается. Стены внутри такого же цвета, что и снаружи. Почти на каждой висит телевизор. Показывают они разные программы, из-за чего разобрать что-то одно невозможно. Круглые жёлтые столики расставлены под большими окнами, а в середине комнаты расположен большой зелёный диван. Лампы свисают в виде звёзд. Повсюду стоят книжные шкафы с всевозможным барахлом. Узкая синяя лестница ведёт на второй этаж с игровым уголком. Всё выполнено в сине-жёлто-зелёных тонах, и из-за этого появляется ощущение, что ты находишься под водой. Расставленные повсюду горшки с растениями и вьющийся по стенам плющ только усиливают этот обман мозга. Кир проводит нас до предпоследнего столика, который стоит подальше от главного входа и лестницы, по которой обычно много кто ходит, но, в отличие от самого последнего стола, около окна. Сам Кир передвигает стул и садится так, чтобы смотреть ровно на улицу, спиной к залу. Мы с Хлоей устраиваемся по бокам. Друг уточняет, не хотим ли мы взять печенья или чего-то такого, и мы отрицательно качаем головой. Пару минут мы перекидываемся короткими фразами, не продолжая какой-то конкретный разговор, но потом беседа опять становится плавной. Периодически Кир по отношению к Хлое всё так же делает что-то такое, что можно принять за флирт, и это заставляет меня вспомнить о вопросе: «Стал ли друг встречаться с той рыжей девушкой из продуктового?» Мне хочется тут же спросить его об этом, но я не уверен, что сейчас это к месту. Однако, когда появляется более-менее подходящий момент, я намекаю ему на это. Кир либо понимает мой подтекст, либо просто сам решает сообщить, но почти сразу же вбрасывает информацию о том, что сейчас он ни с кем не встречается. Мы продолжаем разговор, но Кир неотрывно смотрит то на меня, то на Хлою, и до нас наконец доходит, что он ждёт ответов на этот вопрос и от нас. Понимая это, мы неловко посмеиваемся. — Я ни с кем не встречаюсь. — Я недавно рассталась. Хлоя говорит это беззаботно и с улыбкой, но мы с Киром всё равно чувствуем себя немного сконфуженно. Мелькает мысль, чтобы расспросить девушку о подробностях, но я сразу же осознаю глупость этой идеи. Удовлетворившись нашими ответами, Кир начинает рассказывать о своих бывших. Я могу лишь кивать в ответ на удивлённые взгляды девушки, подтверждая, что все слова друга — чистейшая правда. Первая девушка у него появилась в двенадцать, и после этого он уже почти никогда не был один. Кир объективно симпатичный и девушкам всегда нравился. Даже Лена признавала привлекательность и хорошее чувство юмора в моём друге. Но встречаться — они не встречались. Отчасти из-за меня, отчасти из-за понимания, что их отношения не продлятся долго. Скорей всего, опять же из-за меня. Когда Кир начинает рассказывать о Бетти Джей, периодически задыхаясь от смеха, я тоже начинаю угорать, вспоминая её. Хлоя тоже смеётся. Из-за истории или над нами — сказать трудно. Я слегка оборачиваюсь, изучая реакцию окружающих на наше поведение, но никто даже не смотрит в нашу сторону. Вообще народу здесь не много и не мало. Но такова атмосфера антикафе. Сюда приходят именно затем, чтобы развеяться и отдохнуть. Смех здесь только приветствуется. Поэтому мы не сдерживаем себя. Кир продолжает перечислять своих бывших, обязательно рассказывая хотя бы по одной смешной или нелепой ситуации, связанной с ними. Потом к шуткам Кира присоединяются и мои. Я забываюсь. Внутри, как всегда в подобных ситуациях, у меня скребут мысли и ощущения, что всё происходящее — ложь, но сегодня я старательно их игнорирую. В какой-то момент мы с Киром меняемся ролями, и вот уже я рассказываю смешные истории времён детского дома, а Кир поддакивает мне кивками. Хлоя заливается звонким смехом и в особых случаях осуждающе мотает головой. Мы сидим в кафе долго, напрочь забывая, что платить придётся за каждую минуту, проведённую здесь. Позже я ещё не раз отчитаю за это самого себя, пересчитывая оставшиеся деньги. От столиков мы перемещаемся к дивану, поближе к сладостям, потом — к столику с настольными играми, под конец — к настольному футболу. Я думаю, что Хлое будет не очень интересно наблюдать за нашей с Киром игрой, поэтому я хочу научить её, но она лишь смеётся и просит поиграть с ней сразу. Я соглашаюсь. Поначалу я поддаюсь, но спустя пару голов, которые Хлоя мне забила, понимаю, что мы вполне себе можем играть на равных. Борьба выходит напряжённой. Никто из нас ничего не говорит, полностью погрузившись в процесс. Игра заканчивается со счётом шесть-десять. Я поражённо осознаю, что проиграл, и ожидаю подколов со стороны друга, но он культурно отмалчивается. Лишь тёмные глаза блестят от веселья и бросают тайные насмешки. Хлоя побеждает и Кира. Она шутливо ухмыляется, и я прям вижу её желание поиздеваться над нами. — Я думала, пацаны должны быть мастерами в этом. Впрочем, я ведь обыгрывала отца. Хлоя шутливо задирает голову, пародируя высокомерие, и приподнимает бровь. — Кто же из вас останется в полных дураках? Мы с Киром вздыхаем, переглядываемся и начинаем матч. В результате пятиминутной войны побеждает Кир. Я в своё оправдание говорю, что третье место — это тоже место победителя. Друзья закатывают глаза. — Да, да, да. Успокаивай себя этим. Мы играем в футбол ещё немного, а потом направляемся к телевизору. Нам приходится сесть к нему почти вплотную, чтобы хоть немного разобрать слова. Сериал, который показывают, никому из нас неизвестен, поэтому внимание опять перемещается друг на друга. Я молча радуюсь, что Кир и Хлоя так быстро подружились. Наконец минут через пятнадцать мы встаём, собираясь уходить. Я и Хлоя замираем на первых ступеньках лестницы, когда Кир нас окрикивает. Он подмигивает и взглядом указывает на свои руки. Пройдя мимо полки со всевозможными играми, он незаметно для окружающих, но вполне заметно для нас забирает пачку карт и кладёт себе в карман джинсов. Я перекидываюсь с Хлоей взглядом. Та, как и я, напряжена. Взгляд её выдаёт непонимание. Я смотрю на Кира в упор и вижу лицо маленького беса-шутника. Азарт и детская непокорность пляшут в его глазах. Мы молчим несколько секунд, и эта тишина оглушает. Я моргаю и понимаю, что Хлоя уже не рядом со мной. Она вернулась на синий ковёр, и теперь взгляд её мелькает в поисках жертвы. Я удивлённо смотрю на девушку, не в силах поверить в то, что и она хочет что-то забрать. Кир жестом подзывает и меня. — Давай! Кричит он шёпотом, но мне всё равно кажется, что слишком громко. — Давай! Это же весело. Я собираюсь возразить, но так ничего и не произношу. Чувство азарта, подстёгиваемое отличным настроением, передаётся и мне. Я смотрю на ухмыляющегося Кира, а потом на Хлою. Сначала поведение девушки кажется неуверенным, будто она сомневается в том, стоит ли ей исполнять задуманное, но немного погодя в её глазах загорается та же гремучая смесь, что горит и у Кира. «К чёрту!» — вот что читается в них. Я качаю головой, но губы расплываются в улыбке, а ноги сами поднимают меня по ступенькам, возвращая к друзьям. Я задаю себе вопрос: «А почему нет?» Последняя пляска безумца. Когда я начинаю осматриваться, Хлоя прячет под куртку японскую статуэтку в виде женщины в кимоно. Мне это кажется более опасным, чем маленькая пачка карт. И мне это нравится. Появляется желание взять что-то ещё больше. Будто это конкурс. Я прохожу мимо полок и тумбочек, сомневаясь в выборе и всё никак не находя фаворита. Кир толкает меня в плечо и молча указывает на шкаф с книгами и комиксами. Я подхожу к указанному месту поближе и быстро перелистываю печатные издания, выбирая. Кир где-то сзади меня выдаёт протяжное «О!», и я понимаю, что, подсказывая мне, он имеет в виду одну из плюшевых игрушек, которые «сидят» между книг. Но я не останавливаюсь. Мне хочется взять именно книгу. И побольше. Или потолще. В конце концов я останавливаюсь на «Шаг в неизвестную сторону». Я осматриваюсь, не видит ли кто, и прячу книгу под куртку. Задним умом я понимаю: проблемы у нас будут по-любому, ведь в помещении точно есть камеры, но сейчас эта мысль меня только больше подстёгивает, делая нашу миссию ещё опасней, а следовательно, и интересней. Я так же прекрасно осознаю: мне нечего терять. Страх отсутствует. Когда я возвращаюсь к друзьям и мы втроём, делая беспечный вид, спускаемся на первый этаж, Кир подходит ко мне почти вплотную. — Вариант с игрушкой был круче. Я непонимающе смотрю на друга, и тот лишь легонько пожимает плечами. — Она по размеру больше. Мы начинаем болтать, делая вид, что полностью увлечены своей беседой. Я периодически посмеиваюсь — достаточно громко, чтобы это было правдоподобно, но достаточно тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания. Мы почти доходим до выхода, когда нас окрикивает молодая работница. Голубые волосы и тату на шее. Я продолжаю улыбаться, обливаясь, впрочем, третьим потом. — Да? Я уверен, что каждый из нас троих уже мысленно представляет, как нас арестовывают. — Деньги. Девушка выглядит строго и даже зло, видимо решив, что мы специально хотели сбежать от оплаты, и в другой раз мне бы стало не по себе от её взгляда, но в данной ситуации я чувствую небывалое облегчение. Однако плохой настрой работницы для нас опасен. Книгу очень тяжело держать незаметно, и я понимаю: присмотрись девушка к нам получше, она обязательно всё заметит. К счастью, Кир, выйдя немного вперёд нас, прячет за собой меня и Хлою. Он широко улыбается, стараясь расположить к себе работницу, и, сильно извиняясь, начинает отсчитывать деньги. Вообще подразумевалось, что каждый из нас заплатит за себя сам, но в данный момент это затруднительно. Решаю, что отдам деньги Киру сразу же, как только мы выберемся отсюда. Голубоволосая пересчитывает купюры, скептически оглядывает нас и уходит. Мы вылетаем из антикафе быстрей, чем она успевает опять повернуться к нам лицом. Специально пройдя небольшое расстояние от здания спокойным шагом, чтобы не привлекать внимание, мы бежим сразу же, как только доходим до поворота. Я вспоминаю времена, когда мы с Киром и Леной так же убегали от старших, если в очередной раз пользовались «их» музыкальными инструментами. Хлоя начинает смеяться первой. Громко и свободно. Я и Кир подхватываем её смех. Нас слышно на несколько улиц вперёд. Мы хохочем ещё громче, когда какие-то мужчина и женщина из окна велят нам заткнуться. Бродим среди домов мы ещё часа два, прежде чем нас начинает мучить совесть и мы решаем, что пронести все сворованные вещи назад, так же оставаясь непойманными, — в принципе, тоже очень интересно. На улице палит жгучее солнце. Нагревая температуру под сорок градусов по Цельсию, оно нещадно слепит всех. Молодая темноволосая женщина щурит глаза под дешёвыми солнечными очками и тянет вниз защитный козырёк. — Давно бы уже опустила. Солнце в последние дни совсем разыгралось. Мужчина на пассажирском сиденье мельком смотрит на жену. В отличие от неё, его очки выполняют свою роль на отлично. — Может, тогда и на море не поедем? У нас у самих тут тропики! Женщина посмеивается, переглядываясь с мужем. Он отвечает ей таким же спокойным, но весёлым смехом. — Не то слово! Я буквально обгораю. Мужчина поднимает рукав на левой руке, обнажая покрасневшую кожу на плече, ожидая, что жена посмотрит на его «травму», но та не двигается. — Я не буду отвлекаться от дороги — это опасно. Он цокает из-за равнодушия к его боли, но с её аргументом не спорит. — Но я понимаю тебя. У самой скоро кожа обгорит. Нужно бы мазь купить. Что думаешь, заедем на обратном пути в «Дельту»? — Можно. Заодно купим корм этому прожорливому Облачищу. Мужчина беззлобно ухмыляется и смотрит через своё плечо. На заднем сиденье, рядом с темноглазой девочкой, сидит белый пудель. Просунув нос в узкую расщелину чуть приоткрытого окна, он беспечно наслаждается поездкой. — А вафель со сгущёнкой купим? Губы девочки широко растягиваются, когда она слышит о походе в магазин. Все её любимые сладости сразу же начинают мелькать в воображении. Она несильно подскакивает и, приподнявшись, хватается ладошками за сиденье отца. Тот покачивает головой. — Ну, не знаю… — Пожалуйста! Папа! Мужчина опять поворачивается к жене, на этот раз молча спрашивая её мнения. Та немного думает, а потом быстро пожимает плечами. — Ладно. Но только их — хорошо, лапа? У нас дома и так много всего сладкого. Девочка радостно взвизгивает, заставляя родителей зажмуриться от неожиданно громкого звука и улыбнуться. — Круто! Она ещё какое-то время сидит, облокотившись на переднее сиденье, — будто ожидая ещё чего-нибудь. Пустой взгляд устремлён куда-то на трассу перед машиной. — Тебе не дует? Девочка слегка поворачивается в сторону приоткрытого окна. — Нет. Всё в порядке. — Хорошо. Скажи, если станет дуть или ты замёрзнешь. Девчушка соглашается и, разжав ладошки, под давлением ремня безопасности легко падает обратно на своё место. Она поднимает левую руку и, немного поводив ей в поисках нужного положения, раскрывает ладонь так, чтобы воздух просачивался сквозь пальцы. — Мы уже проехали Водную Полосу? Ей хочется, чтобы ответ был отрицательным, но родители говорят обратное. — Прости, дорогая, но сегодня ужасно сильное движение транспорта. Мы остановимся около Полосы на обратном пути, если поток машин станет поменьше. Девочка бросает разочарованное «ладно». Водная Полоса была её любимым местом. Фонтанов десять, что стоят почти вплотную друг к другу в один прямой ряд. Как это место называется на самом деле, девчушка не знает. Ей нравится её собственное название. Ей нравится пробегаться, ловя рукой струи. Мокнуть под брызгами. Вдыхать прохладу воды и запах залитого ею асфальта вокруг. Сидя на заднем сиденье небольшого автомобиля, девочка чувствует все эти ароматы и ощущения. Она никогда не видела фонтанов, но всё равно прекрасно представляла их великолепие. Конечно, ей говорили, что вода в них не меняется неделями, гипсовые орнаменты давно пожелтели, и плавают в фонтанах не только монетки, но и мусор, но почему-то верилось в это с трудом. И даже если представить, что это правда, чувства к этому месту никак не менялись. Мусор на дне или пожелтевший облик волновали девочку лишь косвенно. Всё это никак не влияло на её впечатления. Девочка на прощание шевелит пальцами ещё пару раз, запоминая ощущения от ласки ветра, и опускает руку. Её тёмные пряди волос с левой стороны поднимаются и кружатся, но она не обращает на это никакого внимания. Ей нравится несильный холодок, и она не хочет, чтобы окно закрывали. Девочка удобней располагается на сидении, полностью расслабляясь, и прикрывает веки, хотя никакой надобности в этом нет — она и так ничего не видит. Облачко отворачивает мордочку от стекла и, издав тихий лай, подползает ближе к ребёнку, передней частью тела ложась на ноги хозяйки. Девочка просовывает пальцы сквозь белую запутанную шерсть. Она гладит собаку и вспоминает свежесть фонтанов. И ей опять начинает казаться, что она чувствует брызги на своём лице. Поток ветра из приоткрытого окна, что задевает её, только усиливает это ощущение. По радио играет что-то тихое, красивое и удивительно мелодичное. Где-то впереди слышатся слабые голоса родителей, но девочка не реагирует на них, сосредоточившись лишь на музыке. Солнце пригревает. Малышка потихоньку сползает на бок, на стекло. Ладони перестают двигаться, мирно покоясь на мягкой шерсти. Пальцы начинают чесаться, но это нормально. Она уверена, что так у всех. Тело размокает. Клонит в сон. Лилия выныривает из дрёмы из-за громких адских криков. Она распахивает глаза, но сразу же рефлекторно жмурится, когда её резко кидает влево. Треск и шум заполняют всё пространство. Она слышит истошный вопль мамы, но с трудом может понять, откуда он доносится. На секунду машина замирает, и в голове успевает проскользнуть мысль, что всё закончилось, но вдруг слышится резкий звон и сильный удар заставляет машину дёрнуться назад, крутануться и накрениться. Что-то падает на голову, покрывая, будто снег. Это что-то режет ладонь и шею, и Лилия понимает: разбилось стекло. Машина переворачивается и делает несколько кувырков. Девочку шатает из стороны в сторону. Ремни безопасности еле сдерживают тело, повисшее вверх ногами. Стекло повсюду. Оно падает на голову, попадает под одежду, режет каждый миллиметр кожи. Где-то рядом слышится жалобный писк и скулёж. Лилия пытается нащупать собаку. Она чувствует мокрую шерсть. Что-то вязкое остаётся на её пальцах. Собаки больше не слышно. Крики ужаса оглушают. Девочка не может больше разобрать, где крик её матери, где — отца, а где её собственный. Всё так громко. Слишком громко. Голова начинает кружиться. Передняя дверь, находившаяся рядом с папой, отрывается. Сильный поток воздуха усиливает дождь из стекла. Слышится грохот и мужской крик. За ним — женский визг. Что-то тяжёлое с грохотом падает. Когда машина останавливается, Лилия повисает верх ногами. Глаза её с силой зажмурены. Тело сжато, конечность к конечности. Слёзы смешиваются с кровью и сползают по дрожащим ресницам. Кровь приливает к голове и разум почти полностью в тумане. Дышать тяжело. Где-то рядом, на полу — ремень давно порвался — слышатся тяжёлые вдохи мамы. Она еле слышно кашляет и хрипит. За пределами машины — взволнованные голоса и суматоха, но разобрать что-то конкретное тяжело. Сосредоточиться на мамином дыхании — тяжело. Понимать, где ты, — тяжело.