Взмах над морем

Я разлепляю глаза от мерзкой трели. Будильник разрывается, пытаясь до меня докричаться. Привыкший обычно просыпаться самостоятельно — как правило, немного раньше будильника — и подсознательно предчувствуя нужное время, я пугаюсь неожиданного громкого звука. Я уже и забыл, какая ужасная мелодия стоит на моём телефоне. Первоначально мне почему-то показалось, что будет классно выныривать из сна под умиротворённый щебет птиц, но на деле это предстало жуткой пыткой. Уже через несколько недель я начал с ума сходить от этой зубодробящей звуковой дорожки. Благо, дожидаться, пока зазвонит будильник, мне приходится нечасто. Пора бы наконец, как уже давно и хотелось, поменять рингтон! Я сразу обращаю внимание, что в носу всё так же щекотно — даже сильней. Я пытаюсь чихнуть, но не выходит. Прислушавшись к своему организму, понимаю, что чувствую вялость. Очень хочется спать. Я задумываюсь о том, что, возможно, простыл. Потом откидываю эту мысль. Спать хочется всегда, это не аргумент. Глаза слипаются, но я заставляю себя привстать и сесть на кровати. Грина сразу начинает вертеться около ног, но я её прогоняю: возиться сейчас с собакой нет никакого желания. Она, правда, не расстраивается из-за моего равнодушия и, гордо задрав морду, плетётся в коридор, а оттуда, я уверен, — в комнату к Глебу. Тот уж точно с ней поиграет. Несмотря на сонливость, настроение у меня отличное. В голове сразу же всплывают кадры — воспоминания вчерашнего вечера. При мысли о том, как мы своровали из кафе вещи, становится стыдно, и лицо, без сомнения, краснеет. Но широкая улыбка всё равно вылезает из укрытия. Мы же всё вернули. И опять не попались! Так что это, наверное, нельзя считать ужасным проступком. Но в антикафе мы, пожалуй, больше ходить не будем. Я всё ещё уверен, что там есть камеры видеонаблюдения, и не хочу проблем. Я ловлю себя на том, что я, наверное, впервые за последние месяцы почувствовал себя хорошо. По-настоящему. Не «нормально». Не «ну да, хорошо». А действительно… Будто вернулся в прошлое. Будто всегда так и было. Я никогда не стремился к вечным тусовкам, но ведь всем надо время от времени отдыхать. Я соскучился по такому беззаботному времяпрепровождению. Я думаю, что не будет плохой идеей ещё раз позвать Хлою и Кира. Девушка, кажется, освоилась в нашей компашке — я могу поклясться, что в конце прогулки она вела себя более расслабленно и уже не так сильно переживала насчёт своих действий и слов. Интересно, я тоже выгляжу таким нервным, когда с кем-то знакомлюсь? Наверное, да. Большинство людей, если не все, ведут себя так. Первое впечатление, все дела… Как бы хотелось, чтобы общаться с окружающими было легче! Мне вспоминается тот день, когда я расспрашивал покупателей насчёт полётов на воздушном шаре, — я со столькими людьми тогда общался! И всегда было неуютно и даже страшно заговаривать. Но ведь все были радушны ко мне. И даже тот грубый мужчина и та неулыбчивая старушка не сделали мне ровным счётом ничего плохого. Да они и при большом желании не смогли бы мне ничего сделать. Зачем им это? Я спросил. Они в ответ нагрубили. Мы разошлись. Всё. И нет в этом никаких проблем. Неприятные ощущения? Ну, да. Но их нужно уметь игнорировать. Что толку обижаться? Людям-то всё равно моя обида побоку. Только сам страдаю. Лилия вот легче лёгкого со мной заговорила — не стеснялась, не боялась. Хотя, конечно, ей всё же не стоит начинать беседы со всеми подряд незнакомцами. Я тихо вздыхаю и тру глаза. Нужно попытаться научиться быть открытым в общении: чаще улыбаться, излучать больше простоты и искренности. Понятия не имею, как всё это сделать… Наконец я встаю и начинаю одеваться. Окно плотно закутано в чёрные шторы, отчего уличный пейзаж не виден, но я и без этого прекрасно знаю, что погода опять хмурая. Стука капель по подоконнику и стеклу не слышно — значит, дождя нет. И на том спасибо. Долю секунды я раздумываю над тем, чтобы надеть свитер вместо кожанки, но сразу же отметаю эту, как мне кажется, глупую и нелепую затею. В голове раз за разом всплывают события вчерашнего вечера. Они греют и радуют, и мне хочется сохранить в себе эти позитивные ощущения как можно дольше. Даже немного жаль, что мы вчера ни разу не сфотографировались. Я прокручиваю в памяти наши смех и игры. Но потом появляются и более ранние воспоминания — про помощь от любителя манников и про телефонный разговор с тем уродом. Внутри начинает скрести неприятное чувство. Я сразу же стараюсь откинуть его, сделать так, чтобы тепло поглотило возникший негатив, но ничего не выходит. Воспоминания и чувства смешиваются. Смех. Грубость. Истории из детства. Надежда. Уют. Разочарование. В конце приходит раздражение. Из-за собственной тупой идеи по поводу шара. Из-за нелепости этой затеи. Из-за моего безосновательного помешательства на ней. Из-за того, что я два раза надеялся и два раза обламывался. Из-за того, что у меня ничего не получается нормально. Я не могу совершить даже такую глупость! Не могу сделать ничего для одинокого ребёнка! Ничего не могу сделать для себя! Хотя бы один раз предпринять что-то не из нужды, а просто потому, что мне этого хочется. Просто ради себя! Я не могу. Ничего не могу! Раздражение перерастает в злость, и я понимаю, что надо успокоиться. Снова сажусь на кровать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Тихо… Выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Самобичевание никак не поможет. Нет ничего страшного в том, что я чего-то не могу. Да и в данной ситуации я не виноват. У меня нет никаких шансов. Что я могу сделать? Мне не накопить названной суммы, и я не имею коллекционных вещей и антиквариата. У меня вообще нет ничего ценного! И даже если бы я скатился до займов, чего, впрочем, я ни за что не допустил бы, мне не у кого столько просить. Я дёргаю головой — можно подумать, это избавит меня от печальных мыслей, — и иду в ванную. Нужно умыться. Я открываю кран и, отрегулировав его так, чтобы вода не была ледяной, протираю лицо и мысленно чертыхаюсь: руки она всё равно холодит. Затем чищу зубы и иду есть. Когда я захожу на кухню, Глеб уже домывает свою тарелку. — Утречка! Он, как всегда, чертовски бодр. — Ты сегодня припозднился. Я отвечаю лёгким хмыканьем. Вспоминается, как неделю назад Глеб говорил похожие слова — только о том, что я встал слишком рано. — Тебе не угодишь. Мужчина ухмыляется и ставит помытую тарелку сушиться. — Вот такой вот я. Вот такой. Люблю следить за тем, кто когда встаёт, кто, когда и сколько спит. Он нараспев проговаривает слова, сильно растягивая гласные, и от этого произнесённые фразы звучат не как шутка, а как признания маньяка. Становится даже немного неуютно. — Ты сейчас уходишь? Настроение странное: хочется просто с кем-нибудь посидеть. Не то что мне есть, что сказать Глебу, но просто нет желания быть одному. Сосед кидает взгляд на огромные настенные часы в виде бабочки, которым место где угодно, но только не на кухне. — Не, пока свободен. Пойду в комнату, что ли, попрокрастинирую. Глеб смеётся, и я тоже улыбаюсь в ответ. — Хорошее занятие. Прокрастинация — наше всё. Он кивает с важным видом, пародируя умного бизнес-аналитика, который соглашается с гениальной идеей. «Вы абсолютно правы! Отличная мысль!» Я понимаю, что не хочу, чтобы сосед уходил, оставляя меня один на один с самим собой, но ничего не говорю — это будет выглядеть неестественно. Я разворачиваюсь к столу и начинаю делать бутерброд с маслом. Однако то ли Глеб чувствует мои эмоции, то ли выгляжу я совсем жалко, но он не уходит. — Ты в последнее время странноватый, парень. Я отвлекаюсь от завтрака и удивлённо смотрю на собеседника. Глеб спокойно стоит, облокотившись на раковину, и что-то пьёт из своей любимой голубой кружки с пентаграммой. Я ожидаю, что он объяснит значение своих слов, расскажет подробности. Но ничего. — Почему? Глеб издаёт смешок и корчит недоуменную рожицу. — А я-то почём знаю? Не тебе ли видней? Я всё так же ничего не понимаю, и сосед, кажется, соображает, что я не придуриваюсь. Он пожимает плечами. — Я имею в виду, настроение у тебя, парень, скачет как ненормальное. То проснёшься, когда ещё петухи спят, и довольный, счастливый такой весь, то просыпаешься из-за своего мерзостного птичьего кряхтения, которое на всю хату слышно, хоть уши вырывай, и подавленный весь. Приходишь то вечером, весь уставший и разбитый, будто тебя обокрали, то почти в час ночи, весь навеселе и с улыбкой до ушей, будто пьяный, хотя я-то знаю, что ты не пьёшь, да и не пахло от тебя. Раньше у тебя спектра эмоций-то почти не было. Вечно то равнодушен, то со своей слабой улыбочкой. Признайся, она ведь наигранная? Ну, по крайней мере, выглядит такой. Ты уж не обижайся… Слушай, может, у тебя расстройство? Биполярка? Знаю, подобное с бухты-барахты не появляется, но… Моё недоумение сменяется на изумление, удивление, задумчивость. На последних словах Глеба возвращается раздражение. Какое нафиг биполярное расстройство?! Я открываю рот, чтобы возмутиться из-за этой несусветной чуши, но лицо соседа беззлобно и расслабленно — никакого злого подтекста и умысла, никаких насмешек и оскорблений. Я пытаюсь рассмотреть переживание в эмоциях собеседника, но так и не понимаю, есть ли оно там. — Просто дни насыщенные. У тебя разве такого не было? Глеб пожимает плечами. — Я тут с давним другом встретился, и вчера мы с ним тусовались. Почему бы и не радоваться? Сосед протягивает многозначительное «о». Теперь он кажется потрясённым, удивлённым и заинтригованным. — Ну, это супер, парень. Поздравляю. Не знал, что у тебя есть друг. Последняя фраза звучит обидно, но я всё понимаю. — Расскажешь? Я сомневаюсь, стоит ли объяснять что-то Глебу, — в конце концов, для него эта история ничего не значит, просто интересная байка на пять минут. Стоит ли обесценивать своё воспоминание? Но желание поговорить с кем-то делает своё. На кухне по-домашнему уютно и спокойно. Грина, на удивление, не крутится где-то под столом. Передо мной вкусный завтрак, тёплый чай и неплохой приятель. — Ладно. Глеб зачем-то кивает мне и садится напротив. — Вы с ним в пансионе учились? Я киваю, вспоминая, что про Дом я ему так и не рассказал. Вместо этого однажды, когда отвечал на расспросы соседа, сболтнул о том, что учился в пансионе. Что ж, это почти правда. Только в моём пансионе отсутствовали строгие правила и платить за него мне не приходилось. Зато были равнодушные учителя, столкновения со старшаками и бедность. Хотя справедливости ради стоит отметить, что иногда нас всё же радовали — к примеру, покупкой музыкальных инструментов или новых компьютеров. Спасибо пожертвованиям от богачей. — Ага, да. Я доедаю бутерброд и, убедившись, что времени хватит, начинаю рассказ о встрече с Киром. Туман в голове постепенно рассеивается. Я восстанавливаю в памяти приятные подробности и невольно начинаю улыбаться. Хорошие воспоминания опять берут верх, властвуя у меня в голове. Изначально я хочу рассказать только о том вечере, когда пришёл к другу с солёной рыбой и тархуном, но, ведя повествование, постоянно затрагиваю и какие-то вчерашние моменты. Глеб улыбается и, кажется, слушает вполне себе внимательно и с интересом, поэтому, пользуясь моментом, я рассказываю ему как можно больше. Мне хочется поделиться всеми эмоциями и мыслями. Я упоминаю Хлою, и сосед сразу же уточняет, кто она, но объяснять это сейчас нет желания — будет очень долго, — поэтому я отмахиваюсь простым «знакомая» и обещаю, если он захочет, рассказать ему о ней попозже. Я с трудом могу понять, почему вообще сказал это. Почему обещаю ещё один такой разговор? Просто понимаю, что сейчас мне нужно выговориться. Неважно почему — я просто этого хочу. Конечно, кое о чём я умалчиваю. Вообще я стараюсь говорить лишь о тех моментах, которые составляют для меня наибольшую важность, прекрасно понимая, что рассказать всё сейчас не успею. Грина давно уже крутится рядом и лает — просится на прогулку. Но я всё говорю и говорю. Я продолжаю говорить даже в коридоре, собираясь на улицу. Глеб теперь стоит в проходе, опёршись на стену. Руки его скрещены на груди, но взгляд всё такой же заинтересованный и добродушный. Мне очень хочется рассказать о нашей вчерашней небольшой проделке с картами, статуэткой и книгой, но я понимаю, что это уже слишком: о таком не стоит говорить. Как и о том, что я вырос в Доме, а не в пансионе, — это лишь ухудшит представление обо мне. Сделает меня жалким. Мерзким. — Вижу, у тебя всё налаживается. Слова отдаются неприятным пощипыванием. Сквозь чёрный дым сознания пытаются белыми буквами прорваться какие-то неприятные мысли. Будто что-то не то. Будто слова Глеба что-то опасливо задевают. Я стараюсь не думать. Разговор с соседом улучшил моё настроение, и, спускаясь по лестнице, я легонько улыбаюсь. В груди тепло и странно хорошо. Спокойно, что ли. Водоворот воспоминаний завертелся теперь с небывалой скоростью: его не остановить. Оказавшись на улице, я осматриваюсь, задерживая взгляд на противоположном доме, в котором живёт хозяйка нашей квартиры. Одновременно в голове проносится воспоминание об «украденной» книге. И меня осеняет. Из закромов памяти всплывает давний разговор с этой женщиной, состоявшийся ещё при нашей первой встрече, когда я вместе с пока ещё на тот момент незнакомцем расписывался в бумажках, только-только заселяясь. Беседу я помню смутно, оно и понятно, но тогдашний диалог меня сначала и не волнует. Книга! Книга, книга, книга… Это слово раз за разом крутится, не останавливаясь, на моём языке. Мозг гудит, вспоминая. У арендодательницы есть книга. Большая, древняя, но хорошо сохранившаяся. И, несомненно, дорогая. Она стоит в книжном шкафу, за стеклом. Почти на самом видном месте комнатушки. Какая-то важная. Я силюсь оживить в памяти, что именно рассказывала женщина, почему мы вообще заговорили об этом, но удаётся вспомнить лишь отдельные слова, которые в полноценные предложения составить не выходит. Она не позволила нам трогать эту книгу. Не достала, чтобы показать поближе. И даже смотрела на неё урывками, будто та могла причинить ей вред, стоит только задержать на обложке взгляд чуть дольше. Точно дорогая. Такие вещи сразу видно. Они по-другому выглядят. По-другому пахнут. Да. Эта книга подойдёт. Я не уверен, что смогу сам найти, где обменять её на деньги, да и меня, скорей всего, в такой ситуации точно хорошенько разведут. Нужно будет отдать мужчине саму книгу. Он её примет, в этом я не сомневаюсь. Сам-то он точно придумает, что с ней сделать — оставить или перепродать. А может, и ещё что придумает. Нужно поговорить с хозяйкой. Придумать красивую историю… А может, рассказать правду? Такие вещи просто так не отдают… Отобрать! Нет, нельзя. Поговорить. Нужно поговорить и как угодно, но убедить её. Я смотрю на часы. Шесть ноль три. Я почти уверен, что женщина ещё спит. Взглянув на радостную собаку, я разворачиваюсь в сторону парка. Сегодня мне хочется побродить в неприметном месте, побыть в тишине в своих мыслях. Грина, кажется, тоже рада прогуляться именно там. Она легко и с удовольствием бежит впереди меня, и мне становится радостно от того, что у нас обоих сегодня такое хорошее настроение. Горло у меня начинает болеть, но сейчас меня это не особо расстраивает. Грустить и переживать совсем не хочется. У меня нет точной цели прогулки, поэтому все сорок минут мы с собакой просто идём среди деревьев. Людей сейчас мало, а те, кто есть, проходят сквозь парк, куда-то спеша. Я думал, что встречу кого-нибудь, кто тоже выгуливает собаку, но, на удивление, сегодня я не натолкнулся ни на одного такого человека. Возможно, это связано с тем, что сегодня мы гуляем не около главных тропинок, по которым ходит большинство людей. Мне вспоминается момент, когда мы зашли в парк с задней стороны, убегая от проблем. Там тоже было безлюдно и спокойно. И сейчас, несмотря на то, что мы ходим по более облагороженной части парка, мне всё равно кажется, что я снова брожу среди одиноких деревьев. Приходит облегчающая мысль, что царапины от ножей почти не дают о себе знать. Лишь рана на животе иногда немного пощипывает, но это не страшно. Мне повезло, что меня тогда задели мельком, не порезав кожу глубоко. Просто не верится, что существуют такие живодёры. Тем более дети! Осознавать это тяжело и морально больно. Что будет, когда они вырастут? Они же, без шуток, могут стать убийцами! Меня не отпускает ощущение, что я должен что-то сделать с этим, хоть я и понимаю, что в данной ситуации бессилен. Конечно, мне стоило бы вызвать полицию, но поверят ли мне там? Грина не пострадала, у меня, считай, и нет никаких повреждений. А они подростки. Мало кто может реально воспринимать угрозу от детей. Полицейские скорей подумали бы, что это я на них напал. А даже если бы мне и поверили, стали бы насмехаться. Взрослый, который пострадал от подростков! Нет, пацанам бы ничего не сделали. Полиция их бы даже не припугнула. А они так и продолжат издеваться над животными. Продолжат калечить, проводить над ними опыты, убивать. И никто их в этом и не заподозрит. Дети же любят животных. Дети не жестокие. Понимание всего этого вызывает глубокое разочарование. Трудно сказать, что в этом хуже всего. Наверное, вся ситуация в целом. В без десяти семь я стою около нужного подъезда. Вероятность того, что хозяйка спит, всё ещё велика, но ждать ещё больше я не могу. Я решаю потратить «лишние» десять минут на то, чтобы отвести Грину домой, и ровно в семь звоню через домофон. Номер квартиры я помню смутно — кажется, сорок пять, — поэтому, когда начинаются гудки, я молюсь всем богам, чтобы не разбудить какого-нибудь нервного человека, которому не нужно на работу. — Да? Голос недовольный, но под раздражением слышится удивление. Но он точно принадлежит той женщине, которая мне нужна. Я представляюсь, уточняю, кто я, говоря, что снимаю у неё квартиру в доме напротив, и прошу о возможности поговорить. — Обязательно прямо сейчас? Я кривлюсь от этого вопроса. Логично, что в такую рань она мне не рада. И я понимаю, что могу поговорить и позже, после работы. Но, конечно, мне не терпится решить свой вопрос, мне хочется пообщаться с ней в эту же минуту. — Нет. Это не срочно. Извините, что побеспокоил Вас так рано. Мы можем встретиться, когда Вам будет удобно. Женщина издаёт непонятный звук, и я уверен, что таким образом она со мной попрощалась, поэтому тяну руку, чтобы сбросить звонок, но она успевает заговорить раньше, чем я завершаю это дело. — Ладно, заходи. Слышится протяжный гудок, сообщающий, что дверь открыта, и я забегаю внутрь подъезда. Сорок пятая квартира находится легко. Большая железная дверь, полностью чёрная, с коричневыми металлическими цифрами, обозначающими номер. Такая сразу бросается в глаза на фоне других, более простых дверей. Я легонько стучу костяшками около дверной ручки, давая понять, что поднялся. Ручка начинает шевелиться, опускаясь, и дверь открывается. На пороге оказывается тощая женщина лет пятидесяти. Я замечаю, что с нашей последней встречи она ни капли не изменилась. Всё в ней было такое же, вплоть до выражения лица — немного хмурое, но беззлобное. Мне кажется, что её волосы не отросли ни на сантиметр, — цвета древесины, с седыми прядями, которые она не закрашивает, они по-прежнему вьются вокруг её головы, пародируя то ли нимб, то ли одуванчик. Женщина одета в домашний халат и потрёпанные тапочки. Но она уже накрашена — косметика яркая, но макияж такой, что в глаза не бросается, — так что сразу становится понятно, что я её не разбудил. Это приятная новость. Хозяйка квартиры почти незаметно улыбается, явно изо всех сил пытаясь не показывать, что я её побеспокоил. Она приоткрывает рот, но ничего не говорит — только немного отходит, кивком давая понять, что я могу пройти внутрь. — Спасибо. Я неуверенно мнусь в коридоре. — И спасибо, что согласились поговорить. — Не за что. Я слушаю. Что-то случилось? Вы съезжаете? Мы расположились на стульях в гостиной, и я поспешил успокоить женщину. — Нет! Мне нравится Ваша квартира. Я быстро осматриваю помещение, в котором мы находимся. — Обе Ваши квартиры. Отчасти я говорю правду. Отчасти это лесть. Мне нужно, чтобы хозяйка проявила ко мне симпатию. — Спасибо. Её голос звучит довольно, но лицо её не меняется, всё так же выражая воспитанное равнодушие, и мне трудно понять, что женщина насчёт меня думает. Я понимаю, что нужно приступать к основной теме, ради которой я сюда и пришёл, но не знаю, с чего начать. Разговор будет трудным и неловким. — Вы как-то говорили, что у Вас есть книга… Я говорю медленно, в надежде, что женщина сама поймёт, о чём речь, но она молчит. — Она… Она коллекционная, кажется. Чёрно-синяя такая. Принадлежит Вашей семье. — Да. Подарочное издание «Над кукушкиным гнездом». Я киваю, радуясь, что собеседница меня понимает. — Не знаю, как правильно сказать… Она, вроде как, мне очень нужна. В глазах женщины мелькает что-то, от чего мне сразу становится понятно, что мои слова ей не нравятся. — Я куплю её. Предложение звучит чуть неуверенно, и хозяйка это явно замечает. Она легонько качает головой влево-вправо, от чего мне становится неприятно, — женщина напоминает маму, которая умиляется глупости своего чада. «Нет, милый, мы не можем купить этот каньон». — Я не продаю эту книгу. Я допускал подобное. Кто же променяет на не самые большие деньги дорогую семейную вещь? — Понимаю, эта книга передалась Вам по наследству, Вы ей дорожите, но она мне, правда, очень нужна. Поверьте, благодаря ей я смогу совершить почти чудо. — Чудо? Женщина усмехается. — Даже боюсь представить, для чего тебе сдалась эта книга. Какое же чудо может она совершить? Разве только добавить мозгов. Я хочу объяснить хозяйке всю ситуацию, но она поднимает ладонь, прерывая меня. — Неважно. Ты бы, скорей всего, не смог купить её, даже если бы я согласилась. Ты же, насколько я помню, работаешь в пекарне? Прости, не думаю, что ты сможешь потянуть эту книгу. Но это тоже неважно. Я никому и ни за какие деньги её не продам. Женщина говорит это доброжелательно, спокойно. Я понимаю, что если дам волю эмоциям, то буду выглядеть глупо и только опозорюсь. — Я понимаю, что у меня нет много денег… Но, может, Вы согласитесь на что-нибудь ещё? Может, мне помочь Вам с чем-нибудь? Сказав это, я сразу покрываюсь холодным потом, в страхе осознавая, что последнее предложение можно принять за оскорбление. «Я что, по-твоему, беспомощная старуха?! Мне ничего не нужно от молокососа!» — так и звучит в моей голове. Но хозяйка улыбается шире и вовсе не кажется обиженной. — Спасибо, но никакая помощь мне не требуется. Я понимаю, что моя идея опять летит ко всем чертям. Почему так трудно сделать даже это?! Боже! Я даже книгу купить не могу! — Давайте я всё объясню? Я надеюсь, что собеседница согласится. Женщина молчит, и я, боясь, что она сейчас заговорит, начинаю рассказывать, в чём дело. Говорить о полёте на воздушном шаре сложно — тем более, когда сам плохо отдаёшь отчёт, почему и зачем это делается. Всё можно объяснить только эгоистичным «хочу». Какие-то важные причины крутятся где-то в самом центре сознания, но поймать их и разобраться с ними очень сложно: всё плывёт, размывается и ускользает, как только ты пытаешься сосредоточиться. Я стараюсь подбирать слова так, чтобы вся моя затея не казалась бессмысленной и глупой. О том, что Лилия не может видеть, я умалчиваю. Я хорошо запомнил слова девочки, что её очень легко обмануть с подобным путешествием, и я очень боюсь, что хозяйка подумает так же. «Зачем слепому полёт на воздушном шаре? Зачем слепому вообще куда-то ходить, чего-то хотеть? Почему бы просто спокойно не сидеть дома, наслаждаясь безопасностью и отсутствием сложностей?» Я не уверен, что у женщины есть дети, но надеюсь, что она проникнется к ребёнку, к её печальной ситуации. Хозяйка кажется увлечённой и заинтересованной моим рассказом, и у меня появляется опасная вера в то, что я на верном пути. — У тебя хорошие помыслы. Женщина еле заметно кивает. — Она твоя племянница, я верно поняла? Повезло ей с дядей. Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но не произношу и звука. Да, конечно, племянница. Кто же ещё? И живёт она с родителями. Иначе кто же её со мной отпустит? Отпустит… Хороший вопрос. Я понятия не имею, как мне разрешить эту проблему. Честно говоря, я о ней даже не задумывался. Лилия спокойно сбегает по утрам — почему не сможет уйти на весь день? Глупый вопрос. Уйти-то она уйдёт, но её сразу же кинутся искать, как только заметят «пропажу». Не дай Бог, ещё полицию вызовут. От этих мыслей становится не по себе. Это реально может стать огромным препятствием на пути к заветной цели. Может, я зря всё это затеял? Не просто так же у меня вечно ничего не выходит. Выдумал себе приключение… Я не герой, стоит почаще себе об этом напоминать. — В любом случае… Хозяйка медленно поднимается со стула, заинтересованно смотря на меня. От её театральной паузы между словами становится неуютно. — Я не могу отдать тебе книгу. Она — вся моя семья. Ты бы продал свою семью? Женщина говорит это без ухмылки или сарказма, на полном серьёзе, и у меня мелькает мысль, что у неё не всё в порядке с психикой. Ну конечно! Если она сумасшедшая, то это всё объясняет и облегчает. Она просто-напросто помешана, зациклена на этой книге! Хозяйка, кажется, понимает ход моих мыслей, потому что некрасиво сморщивает лицо, выражая неприязнь к тому, что я о ней думаю, и сразу переходит к подробностям. — Я не сумасшедшая. Женщина смотрит мне прямо в глаза, не моргая, и я краснею, стыдясь неозвученных размышлений на её счёт. — Ты любишь свою семью? Радуешься, когда радуются твои родители? Хочешь сделать их жизнь лучше? Родителей у меня, разумеется, нет. И не было никогда. Но я вспоминаю Лену и поэтому киваю. Хозяйка кивает в ответ. — Я тоже. У меня была наипрекраснейшая семья. Родители были готовы на всё ради нас с сестрой. Женщина наконец отводит от меня взгляд и начинает смотреть на потолок, предаваясь воспоминаниям. Я облегчённо выдыхаю, осознавая, что дышать стало проще. — Большую часть года мы жили в квартире. Она была на двадцать первом этаже, трёхкомнатная. Намного выше и больше, чем эта. Хозяйка разводит руками в стороны и оглядывает гостиную. Я автоматически следую взглядом туда же, осматривая всю мебель по кругу. — Но, когда было тепло, мы жили на даче. Небольшой домик в окрестностях того города, где я раньше жила. Я не любила эту дачу. Думала, что день, когда она сгорит, будет лучшим днём в моей жизни. Женщина горько усмехается. — Я не знаю ни одного человека, который любил бы дачу. Правда. Она опять смотрит на меня, но, к моему облегчению, сразу же переводит взгляд куда-то в сторону книжного шкафа. — Но семью я любила. Даже приставучую и плаксивую младшую сестру, хоть она почти всегда меня бесила. Но она же сестра. Хозяйка легко пожимает плечами — мол, это само собой разумеющееся. — Даже когда я выросла и съехала от родителей, с ними и с сестрой мы виделись каждую неделю. Постоянно собирались на выходных, проводили вместе все праздники. Смеялись. Веселились. Помогали и поддерживали друг друга. Всё, как в любой мирной и любящей семье. Ты понимаешь, о чём я? Я киваю. — Ты дорожишь семьёй, да? — Да. — Моя семья заживо сгорела. Я, кажется, тихо вскрикиваю. Меня всего передёргивает. По телу проносится страх, и становится жутко. Я долго молчу, не в силах произнести и звука. — Это ужасно. Женщина нервно посмеивается. — Ужасно. Мне кажется, что я должен сказать что-то ещё: возможно, что-то ободряющее. Но в голове нет ничего, кроме картинок горящих тел. Люди, гибнущие в пожаре, извиваются и кричат, заставляя всего меня покрываться холодным потом. Они всё ещё живые. Их глаза лихорадочно бегают, ища спасения, лёгкие выкачивают остатки воздуха. Но у них уже нет горла. Вместо ног — чёрные кости. Вместо пальцев на руках — уголь. Да и ладоней уже нет. У мужчины можно рассмотреть печень. У женщины нет глаза. Они уже ничего не соображают, лишь непроизвольно кричат. Это не крик, просящий о помощи, — это предсмертный вопль. Тела этих людей уже умерли, но они сами ещё живы. Они всё чувствуют. Они знают, что уже мертвы, что их не спасти. Но они всё ещё надеются, что им помогут. Что их вытащат из этого ада. Что они останутся живыми. — Они сгорели на этой даче. Какой-то идиот не затушил костёр в лесу, возле которого стоял дом. Разумеется, начался пожар. Сильный. Он разносился повсюду неконтролируемым ветром. Пока родители с сестрой собирали вещи, спасая документы и ценности, дом оказался в огненном кольце. У них не было ни единого шанса спастись. Они пытались проделать себе проход — в доме была вода, — но их идея была провальной первоначально. Мне становится нехорошо от каждого слова. Всё больше и больше кружится голова, заполняемая десятками воображаемых горящих людей. Женщина передо мной спокойна. Взгляд её устремлён в пустоту, в воспоминания, дыхание участилось, улыбка сошла с лица, но она не плачет, не предаётся боли. Она, кажется, уже смирилась. — Дача сгорела. Вся. Дотла. Не осталось ничего. Только мусор и одинокая стена. Женщина фокусирует взгляд на мне. Он всё ещё размыт, но она старается вернуть его в реальность. — Книга, о которой мы говорим, — буквально всё, что тогда уцелело. Её каким-то чудом унесло ветром. И хотя пожар, разумеется, был повсюду, она не сгорела. Возможно, это Божье чудо. Нашлись ещё пара вещей, но они были уже непригодными. А книга осталась как новенькая. От всей этой истории мне окончательно плохеет. Говорить невозможно. Картинки перед глазами слишком реалистичные. Огонь. Крики. Люди. Семья. Лена. В противоположность горящему телу мои ноги хлюпают от влажности. Я встаю, чтобы уйти. — Ты мне нравишься. Я с удивлением понимаю, что разговор ещё не закончен, и перевожу взгляд на собеседницу. — В другой ситуации я, наверное, не пожалела бы, отдав тебе книгу. Но не эту. Не навсегда. Я сглатываю, стараюсь расслабить горло, чтобы стало проще говорить, но слова всё равно еле вылезают из меня. — А Вы бы могли одолжить её на время? На пару дней? Женщина задумывается. — Возможно, если бы я тебя хорошо знала, если бы доверяла… Но я тебя не знаю. Она хмурится, и я понимаю, что даже после всего сказанного она думает, что я хочу отобрать, своровать у неё этот ценный предмет. Я мямлю извинения и поскорей выхожу из квартиры. Ни в подъезде, ни около дома не приходит долгожданное спокойствие, так что я убегаю к соседнему зданию, за поворот, в котором меня точно невозможно увидеть из окон квартиры арендодательницы. Меня мутит. Противоречивые эмоции разрывают. Нужно успокоиться. Свежий воздух и тишина помогают, и неприятные образы постепенно исчезают. Лишь на несколько секунд в голову лезет картинка с горящей Леной, но я всеми силами стараюсь её отогнать. Не думай о таком! Не представляй на месте неизвестной семьи свою сестру! Но мысль навязчива. Как бы я пережил подобное? Это ещё хуже, чем реальность. Я выдыхаю, освобождая лёгкие, — они болят от переполняющего их кислорода. Нельзя сейчас думать о Лене. Не сейчас. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на окружающих звуках, пытаясь отвлечься. Хозяйка не доверяет мне. Но если бы доверяла, одолжила бы? Не продала бы, а именно дала на пару дней. Нужно предложить ей что-нибудь взамен, чтобы она была уверена, что я верну книгу. Приходит эгоистичное сожаление из-за того, что я не общался с ней всё это время. Если бы мы были в хороших, дружеских отношениях, сейчас всё было бы куда проще. Где-то в районе сердца ноет. Это неправильно — всё ещё думать, как заполучить книгу. Но в голове вдруг крутятся инь и янь. Я убеждаю себя, что мотивы мои не плохие. Книга, что стала для хозяйки знаком смерти, может стать для меня знаком… Надежды? Правильного пути? Слова крутятся на кончике языка, но я никак не могу подобрать нужное. Надо уговорить женщину. Надо, чтобы она мне доверилась. Забрать книгу всего на пару дней. Сказать об этом Лилии. А та потом сообщит полиции. И книгу вернут. Своровать её у хозяйки? Нет, не выход. Нет сомнений в том, что она сразу же заметит пропажу. И после нашего разговора она не будет ни секунды сомневаться в том, кто виновен в содеянном. Нужно придумать что-то получше. Я думаю о том, как к подобным вещам относятся в Доме. К личным, к важным. Существуют ли там такие вещи по-настоящему? В Доме нет ничего личного. Даже ты сам не принадлежишь себе. Одна сплошная жидкость. Где заканчиваешься ты, а где начинаются другие? Я силюсь вспомнить хоть что-то, что было моим. Видел ли я в хоть какой-то вещи кусочек своей жизненной истории? Хранил ли что-то, оставлял ли на память? А было ли что-то такое у Лены? Нет, в Доме такого не водится. Там каждый берёт, что хочет. Когда хочет. У кого хочет. Никто у тебя разрешения не спрашивает, не интересуется, важен ли для тебя данный предмет, и если да, то насколько. Вещь — просто вещь. Любой вещью может владеть любой человек, если он того пожелает. Сколько потенциальных «моих» вещей побывало у меня в руках? Сколько раз их отбирали? Если какая-то вещь, валяющаяся у тебя без дела, может пригодиться другому, разве этот другой не должен её забрать? Я думаю, что в любом случае ничего не теряю. Я думаю, что эта книга — моя единственная возможность, и мне не стоит её упускать. Я ещё недолго стою, облокотившись на серую стену, приводя мысли в порядок, а потом поворачиваю в сторону своего дома. В любом случае я придумаю, как мне достать книгу. Я понимаю, что договариваться насчёт полёта сейчас слишком рано, но всё равно достаю телефон. Если я скажу сейчас, что согласен на условия Трофима и пусть тот готовит шар, то это будет как клеймо — я уже не поверну назад. Точнее, в теории могу, конечно, но тогда будут проблемы. И в следующий раз мне уже точно ни о чём не договориться. Один шанс. Я молча смотрю на телефон всю дорогу до дома, не решаясь сделать звонок. Пару минут постояв около подъезда, я почти убеждаю себя, что нужно бросить эту глупую идею: сначала нужно решить проблему с книгой, а потом уже договариваться. Но разум проигрывает. Заходя в список звонков, нажимаю на один из последних. Если разговор пройдёт нормально, нужно будет занести номер в телефонную книгу, чтобы понимать, кто мне звонит, и самому не потерять контакт. Долгие гудки, как ожидалось, сильно нервируют, будто давая время на «передумать». Я еле сдерживаюсь, чтобы не пойти на поводу у своих сомнений и не нажать на ярко-красное «завершить». — Да? Я непроизвольно морщусь, опять слыша грубый и хриплый мужской голос. Всё такой же недружелюбный. — Я звонил Вам. Насчёт воздушного шара. На этот раз мой голос тоже твёрд. — А-а-а-а… Мужчина протяжно произносит это, не столько вспоминая меня, сколько для издёвки. — …тот сукин сын! Помню. У меня вновь появляется желание сбросить звонок, как в прошлый раз. Я не понимаю, как можно так долго и слащаво протягивать слова, но при этом чтобы голос всё равно звучал грубо и резко. Я почти чувствую, как из моих ушей течёт кровь. Где-то в глубине души появляется зародыш раздражения. Но я старательно заглушаю его. Нужно игнорировать нападки этого чёртового Трофима. Ничего, в Доме бывали люди и менее приятные. Намного «менее». — Я нашёл то, что Вам понравится. — Неужели? Значит, это вещь? И сколько же она стоит? — Много. Понимаю, что такая неопределённость не удовлетворит мужика, но я сам не знаю ответ. Дорогая, скорей всего. Но насколько — это вопрос. — Много! Трофим восклицает это, передразнивая и издевательски посмеиваясь. — Много! Интересно, насколько это «много» большое. Молись, чтобы оно меня устроило! Я сжимаю зубы, чтобы не сказать ничего лишнего. — То есть Вы согласны? Вы устроите полёт? Мужчина в трубке кряхтит и явно слушает меня вполуха, занимаясь чем-то посторонним. — А что это за вещица? Первая мысль — солгать, назвав что-нибудь более значимое. Но я понимаю, что это не имеет никакого смысла. Если я совру, а потом, когда буду расплачиваться, он узнает правду, будет намного хуже. Так что, несмотря на то, что я боюсь, вдруг его не заинтересует моё предложение, я всё равно говорю как есть. — Книга. Трофим протягивает длинное «О-о-о!», и я надеюсь, что это знак одобрения. — Старинная? — Подарочное издание. На полминуты наступает тишина. Я нервничаю. Мужчина хмыкает, будто поперхнулся. — Тоже неплохо. Ладно, привезёшь её, и если меня всё устроит, то, так уж и быть, помогу тебе. Меня корёжит от слова «помогу». Ну да, поможет, конечно. Сделает большое одолжение — в лучшем случае. — Спасибо. — Значит, так. Встретимся сразу за городом. Ты мне в хате моей не нужен. Местоположение я тебе ща скину, а то ты ж ни хера его не запомнишь. Знаю я таких, как ты. Мужик опять чем-то шумит и что-то говорит неизвестному для меня собеседнику. — Предупреждаю сразу: дорога до места такая, что хрен проедешь. Так что если у тебя там тачка нежная, то сочувствую. Мне потом об этом не ной. Я хмурюсь. — Там есть общественный транспорт? Трофим оглушает меня раскатом смеха. Громкий голос заполняет всё пространство вокруг моего телефона, и мне приходится убрать гаджет подальше от своего уха. — Ну и херню ты сморозил! Я слышу, как рядом с ним смеётся кто-то ещё. — Общественный транспорт! Ну и сказанул! И нафиг в поле, будь так добр объяснить, общественный транспорт? Да ты ещё тупей, чем я думал! Мужик опять смеётся. Я сосредотачиваюсь на своём дыхании. Спокойствие. Не паникуем. Не злимся. — Там одна дорога — и то такая, что, считай, её нет. А до моего потайного местечка так вообще по траве колесить придётся. Я те чё, по сто раз повторять должен? Должен?! Я понимаю, что Трофим начинает беситься, так что спешу извиниться, хотя никакой вины за собой, разумеется, не чувствую. — И чтоб обо всём этом никому ни слова! Понял? А то урою! Я тебе во какую честь делаю! Я почти вижу, как мужик взмахивает руками, очерчивая размеры некоего «во». — Ты тут хернёй не майся, мальчишка. Я ещё раз извиняюсь, надеясь, что это хоть немного успокоит моего собеседника. Я начинаю сомневаться, что всё это того стоит. Мужик явно неадекватен. — Короче. Мне на этой неделе не до тебя. Позвонишь на следующей. Не сделаешь этого — считай, что «контракт» расторгнут. — Хорошо. Трофим ничего мне не отвечает, начиная разговаривать с человеком на той стороне телефона. Я ожидаю, что он сейчас вернётся к нашему разговору и скажет мне что-то ещё, но через пару десятков секунд понимаю, что обо мне уже и забыли. Отключив звонок, убираю телефон в карман. Поднимаю глаза вверх, ловя в собственный объектив окно своей квартиры, думаю, стоит ли по-быстрому зайти домой, и, решая, что в этом нет необходимости, иду на работу. Нужно поторапливаться, а то опять опоздаю. Не то чтобы это было очень важно, но… Теперь к списку сложностей и проблем прибавилась ещё и машина. Мало того, что я понятия не имею, где мне её взять, — так у меня же даже прав нет. В детском доме таким не обеспечивают. Чисто теоретически, рулить я смогу. Уроков вождения у меня было мало, но учитель из Григория Павловича хороший. Я многое помню. Но напрокат у нас машину негде взять. Ни у кого из знакомых её тоже нет, хотя Глеб говорил, что умеет водить. Утром в пекарне людей, как и ожидалось, почти нет. Я осознаю, что сегодня меня этот факт огорчает: было бы неплохо отвлечься от вороха преследующих мыслей. Помимо вопроса с машиной, нужно решить проблему с тем, как забрать Лилию из детского дома. В том, что сама девочка с удовольствием согласится на полёт, я не сомневаюсь. Но я не сомневаюсь и в том, что её не отпустят. Я пытаюсь вспомнить похожие ситуации, описанные в фильмах или сериалах. Вдруг я смогу повторить какой-нибудь сюжет? Но ничего подобного в голову не приходит. Я стараюсь тщательно вспомнить всё, что мне говорила Лилия, ища разгадку в её словах. Но о детском доме она почти не рассказывала. Я вспоминаю о том, что девочку скоро должны перевести в школу для слепых, но это только увеличивает моё волнение. Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Кажется, весь мир против моей затеи. Но одновременно с этим я помню Лену, которая мечтала о путешествиях и каждодневном веселье. «Когда мы выйдем из Дома, перед нами будет мир, полный свободы и счастья». Свободы и счастья… Я горько усмехаюсь. Пекарня, листовки и прогулки с собакой — вот моя свобода. Я чувствую усталость и облокачиваюсь на стул, закрывая глаза. Главное, не уснуть. Может, я потому и помешался — по-другому не скажешь — на этой идее? Нужен ли Лилии этот шар? Она не рвалась в полёт. Это всё я. Я представляю огромное поле и маленький город в окружении леса с высоты облаков. Шар немного покачивает на волнах, убаюкивая. Воздух щекочет лицо. В небе спокойно и безмятежно. Мы тонем в нём… Я почти засыпаю, кутаясь в эти фантомные облака и любуясь выдуманными пейзажами, что создаются один из другого. Приходится заставлять себя резко вскочить со стула, чтобы не заснуть окончательно. Нужно придумать, как быть. Я ещё раз прокручиваю в голове встречи с Лилией, пытаясь найти то, за что можно зацепиться. Когда я в очередной раз вспоминаю нашу вчерашнюю встречу, в голове появляются какие-то проблески. Что, если воспользоваться конкурсом рисования? Ощущая себя злобным гением, я продумываю детали. Если я не ошибаюсь и если не ошибается Лилия, то за победу в конкурсе дадут призы. Кажется, она упоминала к тому же и какую-то поездку. Если так, то это ещё лучше. Можно устроить, чтобы Лилия заняла призовое место. «Эта поездка — её приз, не волнуйтесь. Мы привезём её сегодня вечером». Если всё проделать аккуратно, то может сработать. Я не знаю, какой это именно конкурс, так что приходится воспользоваться телефоном. Искать что-то конкретное, когда ты почти ничего не знаешь, трудно. Но не невозможно. «Конкурс по рисованию для детей из Дома». Видя, что поисковик выдал что-то совсем не то, я осознаю ошибку и добавляю одно слово. «Конкурс по рисованию для детей из детского дома». «Конкурсы по рисованию, проводимые в…». «Детские рисовальные конкурсы. Призы и поездка». «Конкурсы для детей». Я пролистываю страницу за страницей, надеясь найти что-то подходящее. Мне приходится сопоставить несколько статей из разных запросов, чтобы точно убедиться в том, что я нашёл то, что искал. Большой конкурс от большой компании. Удивительно, что такие масштабные мероприятия проводятся и в нашем маленьком городке. Сайт этой организации удобный, так что я разбираюсь во всём быстро. Правила, условия, призы — все подробности. Я мысленно благодарю того, кто выложил эту драгоценную информацию. Победители также будут объявлены на сайте. Директорам заведений, где учатся или проживают победители, направят сообщения на почту. Значит, прийти и представиться работником этой организации, на словах объяснив, что Лилия выиграла, — не вариант. Нужно подделать письмо. И прислать его нужно раньше, чем будут объявлены истинные результаты. Если в нашем Доме будут настоящие победители, то о них должны узнать позже. Понимаю, что есть некая вероятность того, что директор знает точную дату объявления результатов и что он точно заподозрит неладное, если письмо придёт на день раньше, но выбор небольшой. Можно прислать письмо в день икс, только рано утром, успев до доставки подлинного письма, но тогда, в худшем случае, нас сразу раскроют. В тюрьму не хочется. Но нужно рискнуть. Если идея не прокатит, придумаю что-нибудь ещё. Я пролистываю сайт ещё раз, внимательно вчитываясь в каждую строчку, чтобы не пропустить важных деталей. Я почти начинаю печатать поддельное письмо директору Дома, когда понимаю, что сделать это просто так у меня не получится. Скорей всего, у этой компании есть специфический стиль написания писем. Какое-нибудь приветствие, почтительное обращение по имени-отчеству, слова прощания и выражения уважения. Сначала нужно узнать все эти подробности. Нужно написать письмо в эту организацию самому — такое, на которое они точно ответят, — чтобы у меня был образец. Адрес электронной почты компании я нахожу почти мгновенно, но, какой вопрос задать, я не знаю. Приходится хорошо над этим подумать. В конце концов, я решаю просто притвориться дурачком, который не смог найти на сайте нужную информацию о конкурсе, проводимом прямо сейчас, и спрашиваю насчёт времени проведения, правил. Заодно уточняю и о поездке. Долгой ли она будет? На сайте написано, что победитель полетит в столицу, но в какой район конкретно? Мне стоит узнать все подробности, чтобы не оплошать. Прочитав получившееся письмо несколько раз, чтобы убедиться в том, что я ничего не упустил и написал всё необходимое, нажимаю на отправку. Теперь главное — дождаться ответа. Потом можно будет скопировать стилистику, принятую в этой компании, и написать своё поздравление победителю. Ближе к двенадцати часам я всё же засыпаю, сам того не замечая. Сон выдаётся поверхностным и тонким — таким, что, если бы на улице пролетела птица, я бы непременно проснулся от шума, который издают её крылья. Но вокруг тишина. Мне точно что-то снится, но понять, что именно, я не могу. Картинки размываются, переплетаются, а потом резко сменяются. Я вижу Лену. На ней надето лёгкое чёрное платье, которое она купила для выпуска. Рядом с ней я обнаруживаю себя, сидящего на широком подоконнике. Мы о чём-то весело болтаем. Сестра и другой я находятся далеко, и я не могу разобрать ни слова из их разговора, хотя говорят они громко. Я почему-то уверен, что беседуют они о жизни «на свободе», обсуждают, где будут жить, работать. Лена хочет пойти учиться. Я против — у нас нет денег. Она говорит, что мы заработаем. Я же уверен, что мы не сможем найти нормальную работу. Лена возражает, что если будем стараться, то сможем. Мы немного с ней спорим, но недовольства ни у кого в голосе нет. Разговор долгий. Мы успеваем прогуляться по всему первому этажу и по тропинке, что вьётся от главного входа до заднего, очерчивая половину здания. Мы мечтаем о поездке в другой город. В какой-нибудь большой, где много всего неизвестного нам. Лена убеждает меня, что летом мы должны отправиться на море. Я, кажется, ничего не отвечаю. А в следующую секунду всё вокруг становится синим, и я думаю, что это новая часть сна, но потом опять вижу себя и сестру. Мы сидим на песке. Вокруг водоросли, улитки и несколько маленьких рыбок. Настоящий я кручу головой, чувствуя нежные прикосновения к коже и тяжесть одежды, и понимаю, что мы внутри озера. У иллюзорного меня и у Лены одежда полностью мокрая, и, к тому же, она левитирует. Наши волосы взвеваются вверх, рисуя узоры. Мы щуримся от того, что вода попадает в глаза, но не закрываем их. Я смотрю на первого себя. Ничего. На мне полностью сухая одежда, несмотря на то, что всё вокруг заполнено водой, глаза не щиплют, дышать легко. Я немного наблюдаю со стороны, а потом перемещаюсь ближе к знакомым образам, чтобы услышать их разговор. Мы с Леной продолжаем обсуждать планы на лето, а потом и на осень, и на зиму. Сестра говорит, что я мог бы стать водителем, — только нужно права получить. А она может работать в кондитерской. Я, кажется, заслушиваюсь. Впитываю все слова, вперемешку со звонким лопаньем пузырьков кислорода, и сам погружаюсь в эти мечты. Я вижу нас в будущем — на море, в большом городе, в парке и в магазине. Я вижу, как мы снимаем квартиру и как я сдаю экзамен на права. А потом я начинаю копить на собственную машину. Я задумываюсь настолько, что, вернувшись в «реальность», чувствую, как меня охватывает ужас. Я не сразу соображаю, что глаз сестры не видно не из-за плотной воды, что вынуждает её сомкнуть веки. Вода течёт из них. Заполняя глазницы всё больше и больше, она сжирает глазные яблоки, оставляя водянистые бездны. Но Лена этого не замечает — она продолжает весело болтать и даже смеётся. Я со страхом смотрю на второго себя, ожидая увидеть, что со мной происходит то же самое, что и с Леной, но мои глаза целы. Я выгляжу беззаботным, будто не замечая, что происходит. Когда вода начинает заполнять лёгкие девушки, стекая в них через её горло, она всё ещё разговаривает. Звуки становятся неясными, булькающими, но второй я её слова понимает прекрасно, продолжая разговор. Я в панике, и мне хочется что-нибудь сделать, остановить это, но мои движения ни на что не влияют. Мне хочется плакать, эмоции переполняют меня, поглощают. Но слёз из меня не выходит. Вокруг одна вода, и я думаю, что это всё и есть мои слёзы. Озеро — да что там, океан! — моих слёз. Я бросаю взгляд на лицо сестры и чувствую дрожь. Два маленьких фонтанчика бьются вместо зелёных глаз. Меня тошнит, и мне хочется отвернуться, сбежать, но я не могу. Я всё смотрю и смотрю, смотрю и смотрю. А Лена всё говорит и говорит. Весело и задорно. Её голос всё ещё звонкий, хотя посиневшие губы уже не могут шевелиться. Где-то на втором плане что-то говорю я, но мои слова тонут среди полчища рыб. Я смотрю в синие, почти чёрные, водные бездны, и мне начинает казаться, что передо мной стоит Лилия. Слепая и весёлая, она о чём-то весело рассказывает. «Мы должны повидать мир. Почувствовать свободу и безграничное счастье». Я не понимаю, кто это говорит: Лена или Лилия. Или обе сразу. Я немного дёргаюсь, когда ясно слышу собственный голос. «Так и будет, Лен. Не сомневайся». Я кидаю взгляд на второго себя, опрятного и спокойного. Когда я возвращаюсь к девушке, становится трудно понять, кто из них теперь передо мной, — фигура почти полностью поглощена водой. Волосы, то ли светлые, то ли тёмные, теперь мокрыми прядями прилипли к лицу и шее. Кожа вся голубая, почти пепельно-белая. Губы и глаза, заполненные водой, не шевелятся. Я кричу. Кричу так, что, несомненно, чувствую, как рвутся мои голосовые связки. К горлу подкатывает кровь, но я не могу остановиться. Когда я наконец открываю глаза, зажмуренные так, что я думал, будто сам ослепну, я уже вижу перед собой поле. Вокруг него лес, но меня это не пугает. Я перевожу дыхание, осматривая себя. Всё в порядке. Я тру глаза, немного содрогаясь, и шагаю в сторону дуба. Сон становится беспокойным, но я всё ещё не просыпаюсь. Картинки продолжают сменять друг друга, показывая то выдуманные миры, то реальных знакомых. Мысли и образы путаются и смешиваются. Я уверен, что ничего страшного больше не увижу, но никак не могу успокоиться, ожидая чего-нибудь неприятного. …Я просыпаюсь, когда кто-то заходит в пекарню. Увидев, что разбудила меня, женщина извиняется, хотя, разумеется, вины её ни в чём нет — я не должен спать на рабочем месте. Но я рад, что проснулся. Сон не позволил мне выспаться, набравшись сил, — наоборот, я ощущаю себя расклеенным. Настроение странное. Картинки сна мгновенно испаряются, не позволяя осознать, что мне снилось, но оставляя за собой склизкое беспокойство и панику. Зевнув, я спешу заверить покупательницу, что всё в порядке, и, выслушав её заказ, приступаю к его выполнению. Нужно взбодриться. Я уверен, что после этой женщины появятся другие посетители, но, к моему удивлению, никто больше не заходит. Один покупатель за день, класс! Делая пиццу, я продолжаю думать насчёт «добычи» того, на чём можно будет доехать. Ничего путного в голову не приходит. Договариваясь о полёте, я почему-то был уверен, что нас с Лилией довезут до нужного места, так что по поводу машины я вообще не думал. Я стараюсь вспомнить всех знакомых, у кого можно попросить о таком одолжении, как довезти нас с девочкой до поля, но так никого и не вспоминаю. Идти пешком — тоже не вариант: уверен, ближайшая остановка — в нескольких километрах от нужного места, если верить словам об ужасной дороге на поле и отсутствии общественного транспорта. Закончив с выпечкой, я достаю телефон в надежде, что мне поможет Интернет. Вместе с гаджетом из кармана достаются и ключи, громко звякнув о пол. Я зажмуриваюсь от неприятного звука. Подняв связку, засовываю её обратно, потом вдруг передумываю и, снова вытащив, кладу её на стол. За последнее время я скидывал в карманы всё подряд, и теперь они напоминают карманы того мужчины, который любит манники. Надо было спросить, как его зовут. Посетителей нет, так что я со спокойной душой вываливаю весь накопившийся мусор. Помимо телефона и ключей, которые мне, разумеется, нужны, в карманах валяются и фантики, и рекламные флаеры — причём не те, что раздаю я, — и какая-то салфетка. Ещё здесь немного мелочи: её я сгребаю в кучу «нужных вещей». Среди всего этого хлама находится ещё и бумажка — визитка того пьяного мужчины, с которым я недавно виделся. Его имени я — как нелепо — тоже не знаю. В голове навязчиво крутится мысль о том, что у него точно есть машина, но я её игнорирую. Одновременно приходит догадка, что машина, скорей всего, есть и у любителя манников. Мелькает мысль обратиться к нему, но я сразу же расстраиваюсь, понимая, что не имею никакой возможности с ним связаться. Только если ждать, пока он или его мать придут в пекарню. Но они могут вообще больше не приходить. В отличие от них, с пьяницей я могу созвониться хоть прямо сейчас. Разум истошно орёт, что это худшая из моих идей, но я ничего не могу с собой поделать. Просить о машине у незнакомца, алкоголика и тем более после того, как я его кинул, сбежав, — ужасная идея. Ну а какой у меня выбор, с другой стороны? Я всё ещё не уверен, что мне следует поступать именно так, когда беру в руку телефон и начинаю вводить нужные цифры. Разум снова пытается вдолбить мне, что беседа закончится так же, как закончился первый разговор с хозяином воздушного шара, — грубо и резко. Разве будут мне помогать после того, как я поступил в прошлый раз? Удивительно, как наши мелкие, казалось бы, незначительные действия влияют на наше будущее. Не гадь другим — и не нагадят тебе. И всё такое. Над последней цифрой мой палец нависает долго: я раздумываю, стоит ли это того. Но выбора у меня нет — это правда. Никто чужой не одолжит мне, незнакомому человеку, свою тачку. А если просить подвезти, то это может выйти не в одну копеечку. Конечно, не факт, что и «незнакомец-пьяница» не потребует много денег, но я думаю, что так не будет. Что может понадобиться такому, как он? Скорей всего, опять попросит алкоголь. Или что-то около того. Если он не захочет что-то столетней давности, то я смогу удовлетворить его желание. В противном случае, уверен, я смогу сторговаться на что-то более приемлемое. Решив, что попытаться стоит, я ввожу оставшуюся цифру и в эту же секунду нажимаю на зелёный значок звонка. Гудки вызывают волнение, и я бешусь, что в последнее время только так себя и чувствую, когда мне приходится кому-либо звонить. Я вообще много нервничаю в последнее время. Прикрывая глаза, я понимаю, что волнение переходит в раздражение. Я начинаю слишком легко заводиться и срываться на окружающих. Нужно это прекращать. — Да? Я дёргаюсь от неожиданности, на секунду забывая о звонке. — Это… И как ему объяснить, кто я такой? — Я тот парень, с которым Вы виделись недавно вечером. На улице с барами. В ответ я слышу только мычание, выражающее непонимание. Мне абсолютно не хочется напоминать ему о своём поступке, но, как ещё объяснить, кто я, я не знаю. — Вы дали мне свою… визитку. Сказали, что я могу позвонить Вам, если мне понадобится помощь. — Визитку? Я отчётливо замечаю удивление в его голосе. Но голос этот точно принадлежит тому самому мужчине, я не мог ошибиться номером. — В баре? — Нет. Около бара. Вы… Мы убегали от парней с девушкой. Слова о том, что мы убегали из-за воровства, я произнести не смогу. Произнести — признаться, что это правда. А всего связанного с воровством за последние дни в моей жизни стало как-то многовато. — Убегали… Мужчина усиленно старается вспомнить, о чём я говорю. Я не удивлён, что это даётся ему так тяжело. В тот раз он был пьянее самого пьянства. — Погоди. Это, когда я… А-а-а, понял! Ты тот козёл, который пообещал купить мне выпить и киданул меня! Это ты, да? Я моргаю, возвращаясь в реальность. На долю секунды погружаюсь в свои мысли. Что-то не очень хорошее, но действенное, связанное с «добыванием» хозяйкиной книги, мелькает в голове. Я почти цепляюсь за вспышку идеи, но чужой возглас врывается в мои размышления, отвлекая. — Чё молчишь, трус? Зассал? Значит, это всё же ты, да? Что ж, я знал, что именно такой разговор и получится. — Да. Это я. Мужчина с непонятной интонацией протягивает длинное «О-о-о» и смеётся. Незлобно. Презрительно. — И теперь ты просишь у меня помощи? — Да. — Серьёзно? После того как ты меня облапошил? — Я признаю свою вину. — О! Признаёт! А мне что, легче от этого? — Простите. Я признаю, что повёл себя как гад. Обещаю, что в этот раз точно куплю Вам выпить. Сразу же. Мужчина опять посмеивается. — Трудно теперь доверять тебе, парень. — Мне невыгодно Вас обманывать. Мне нужна Ваша помощь. — А в прошлый раз? — Что? — В прошлый раз обманывать было выгодно? Признаваться в том, что я его испугался, стыдно. Но я решаю, что лучше сказать правду, — мне незачем стесняться своих чувств. В конце концов, никто не остался бы равнодушным, случись с ним такое. Если бы жертвы его воровства нашли нас в тот вечер, мне бы сильно досталось. Водиться с незнакомыми, да ещё и пьяными, людьми — не лучшая идея. Логично, что я не хотел находиться с ним рядом. Сейчас мужчина трезвый, голос его звучит твёрдо и чётко, и я надеюсь, что он поймёт меня и всю ситуацию в целом. Выслушав мою проповедь, собеседник издаёт несколько смешков, но резко заглушает почти раздавшийся хохот. Наступает недолгое молчание. — Вот как! Я не знаю, стоит ли отвечать, так что я решаю промолчать, боясь прервать чужие размышления. — Знаешь, а я тебя понимаю. Чёрт! Да я тогда так нажрался, что ничего удивительного. Да… Ну, ты уж извини старика, что напряг тебя. Меня удивляет, что мужчина называет себя стариком, при том что ему явно нет и пятидесяти. Появляется ощущение, что я разговариваю с отцом. Сначала испугавшись таких ассоциаций, потом я понимаю, что это всё из-за фильмов, где отцы героев называют себя стариками. Отзываюсь я неуверенно, не зная, того ли ответа от меня ждут. — Да всё нормально… — Ну да. Но за алкашку, если честно, всё равно обидно. Я понимаю его намёк. — Я куплю Вам выпить, как и обещал. Но куплю Вам ещё больше, если Вы мне поможете. Мужчина произносит что-то неразборчивое, но я чувствую, что теперь он серьёзно раздумывает над моим предложением. — А что тебе надо-то? Я улыбаюсь. Разговор перешёл в приятное направление. — Вы говорили, что у Вас есть машина. Я буду очень благодарен, если Вы кое-куда отвезёте меня на следующей неделе. Мужчина разочарованно цыкает. — На следующей? Чёрт! А когда именно? Тут я уже смущаюсь. — Я не знаю. У меня пока нет точных данных. — Нет точных данных? В голосе мужчины слышатся смешинки, но они абсолютно беззлобные. — Ты военный, что ли? Я ничего не отвечаю. — Ладно, разберёмся. Давай пока порешаем остальное. Тебя как зовут-то, дезертир от алкоголя? И что ты предлагаешь мне за тачку? Я отвечаю только на первый вопрос, задавая аналогичный и ему, одновременно раздумывая над вторым. Я был уверен, что мужчина сам поставит условия, а не предоставит выбор мне. — Эдуард Бад. Друзья кличут Суровым. Но тебя это не касается. Ты-то зови официально. — Приятно познакомиться. Я сам не понимаю, говорю ли это искренне или только из-за правил приличия. — Что насчёт коньяка и ликёра? Вы согласны на них? Эдуард задумывается. Я уверен, что он ответит положительно, но мои ожидания, на удивление, не оправдываются. — Не. Знаешь, нет. Коньяк — это, конечно, хорошо, но раз такая заваруха, то я соглашусь на ящик пива. Светлого. Коньяк, конечно, было бы неплохо, но лучше что-то, что можно растянуть на несколько дней. Чего-то побольше. Так что давай так: ты мне пиво, бутылок сорок-пятьдесят, а я разберусь с тачкой. Но ты тут не думай, что я лопух! Угонишь мою малышку — я тебя через час уже достану! И, сам понимаешь, я мягким с тобой тогда не буду. Я цепляюсь за его слова. Он готов отдать свою машину незнакомцу? Всего лишь за пиво? Сумасшедший! — Ну что, согласен? Я киваю, а потом, осознав свою ошибку, спешу озвучить своё согласие. Говорю, что отдам «товар» в тот же день, когда поеду, чтобы он меня не обманул. Эдуард отвечает, что ключи от машины он отдаст только после получения алкоголя, чтобы не обманул его я. Мы договариваемся друг с другом. Перекинувшись ещё парой малозначимых фраз, мы прощаемся, и Бад отключает звонок. Настроение у меня приятно ползёт вверх. Оба звонка прошли неплохо (на самом-то деле), и у меня есть все возможности осуществить задуманное. Однако теперь передо мной встаёт ещё одна новая проблема — деньги. Я знаю, что рядом нет оптовых магазинов, а значит, мне придётся выкупать всё пиво в простом супермаркете. И это будет дико дорого — особенно с учётом того, что мне точно сделают большую наценку за то, что позволят вообще вот так запросто скупить целую партию продукции. Понимание этого, правда, не мешает мне всё равно согласиться на это условие. Если бы я стал торговаться, Эдуард мог бы вообще передумать. Я не знаю, как лучше вбить в поисковик «где можно достать ящик светлого пива», так что полученные запросы звучат или непонятно, или нелепо. Сайты отвечают мне так же. Подумав, я решаю, что можно попробовать сначала сгонять в супермаркет, который находится тут неподалёку, и спросить там. Потом можно зайти в магазин около моего дома. И если эти встречи ничего не дадут, то попытать удачу с «Гуглом» ещё раз. Поскольку людей в пекарне всё так же нет, я решаю приступить к выполнению плана прямо сейчас же. Выйдя из здания, я рассматриваю улицу. Тут народа тоже почти нет. А те люди, что есть, явно не заинтересованы в моих услугах. Так что я со спокойной душой закрываю замок на двери в пекарню. Но то, что пока никого вокруг нет, не значит, что я не должен торопиться. Лучше успеть до того, как придёт посетитель. Дорога до магазина проходит быстро, почти незаметно, хотя я не бежал с такой скоростью, с какой мог бы. Большое жёлто-красное здание встречает меня шумно, но довольно радушно. Тут людей, на моё удивление, много. Заходят, выходят, болтают около дверей. В бордовом и белом, чёрном и синем. С пакетами, сумками или с пустыми руками. Они мелькают перед глазами, вызывая эфемерные приступы эпилепсии. Я задаюсь вопросом, почему тогда никого нет в пекарне? Проталкиваясь между какими-то двумя мужчинами в дверь, под их недовольные выкрики я отхожу в угол, где стоят тележки, и оглядываю помещение. Две продавщицы на кассе, ещё одна девушка и парень расставляют продукцию. К кому бы обратиться за помощью? Мне кажется, что лучше всего подойти к пацану, но ещё до того, как я успеваю сделать шаг в его сторону, он скрывается за дверями служебного помещения, так что я заговариваю с девушкой. Ей лет восемнадцать-девятнадцать — это сразу понятно по её нежным чертам лица. Я разочарованно замечаю, что не могу похвастаться этим же, хотя мы с ней ровесники. Девушка внимательно выслушивает меня. Когда речь заходит о количестве бутылок алкоголя, я замечаю, как она морщится, хотя и старается не подавать виду, что я её разочаровал. Я уже почти начинаю объяснять ситуацию с Эдуардом Бадом и тем самым оправдывать себя, но понимаю, что всё это долго и запутанно, так что мотивирую свою потребность в такой покупке устраиваемым гулянием. — Я сам не пью, но никто не явится на вечеринку без алкоголя. Эти слова — чистейшая правда. Подпишусь под каждым. Но девушка мне, разумеется, не верит. Она кидает небрежное «Как скажете» и сообщает, что мне нужен менеджер, объясняя, где его найти. Менеджером оказывается невысокая, очень худая женщина. Из-за её короткой стрижки «под мальчика» мне кажется, что она строгая и грубая, но на самом деле женщина очень приветлива и улыбчива, и я ловлю себя на мысли о том, что только что попался на уловку стереотипа. Она предлагает мне присесть, но вовремя вспоминает, что стульев в маленьком помещении-кладовой нет. Менеджер неловко улыбается, будто извиняясь, и взамен спрашивает, не хочу ли я шоколадную конфетку. Я соглашаюсь. Почему бы и нет? Когда я начинаю излагать свой вопрос, женщина поглощена чем-то в телефоне, усердно печатая текст, и мне кажется, что она и не слушает меня вовсе, но, когда я заговариваю о той части, где мне нужна помощь, менеджер отрывается от экрана и переводит взгляд на меня. Женщина хмурится, будто собирается меня отчитать. Но когда она начинает говорить, голос её звучит всё так же дружелюбно. — Сорок пять бутылок? Ящиком? Светлого? Я киваю, решая остановиться на чём-то среднем между сорока и пятьюдесятью. Мне кажется, что менеджер должна хорошо обдумать моё предложение, но она отвечает сразу же. — Можно. «Irish-style». — А другое есть? Женщина отвечает с такой же улыбкой, совсем не меняясь в лице, но я понимаю, что она лукавит. — Нет, прости. Магазинчик-то у нас небольшой, завозы нечасто. А тут и количество приличное, и пиво обязательно светлое. То, что другое пиво в этом супермаркете есть, я знаю точно. Уверен, что сорок пять бутылок найдётся и у любого другого из них. Я понимаю, что так мне делают ту самую наценку. Только не такую палевную. Удивительно, я мог купить пиво оптом, что стоит намного дешевле, чем розничная продукция. А так я покупаю ещё дороже! Все всегда хотят нажиться за счёт других. Я, конечно, соглашаюсь: выбор у меня небольшой. Но когда я слышу конкретную сумму, то понимаю, что не потяну покупку. До зарплаты почти две недели, а оставшихся денег ничтожно мало. Я боюсь, что женщину может разозлить мой отказ о моментальной покупке, но она понимающе кивает и говорит, что я могу приобрести пиво, когда мне будет удобно. Даже предлагает отложить для меня один ящик, чтобы он точно был в наличии, когда я снова приду. Я проникаюсь к ней благодарностью. Мы расходимся, желая друг другу хорошего дня. Я, в свою очередь, ещё обещаю прийти через неделю. Неделя. Столько времени у меня есть до созвона с Эдуардом. К тому времени у меня уже должна быть выпивка. Я осознаю, что не могу раздавать листовки ещё чаще, по будням, и не могу попросить прибавки у работодателя в пекарне. Говорят, в такие моменты нужно задуматься о своих умениях. Что такого я могу, что поможет мне подзаработать? К сожалению, умений у меня немного. Я думаю о том, что умею печь. Вспоминаю, как несколько лет назад разучивал фокусы. Ещё я неплохо убираюсь. Из всего списка мне более-менее нравится только первый пункт. Но я и так уже работаю в пекарне… Ответ находится легко — стоит только связать две мои работы воедино. Я могу делать выпечку отдельно, не для продажи в пекарне, и относить её в «HelpHeaven». Если получится договориться с Лидией, то мне даже не придётся самому стоять и продавать булочки по вечерам — можно будет принести всё утром, а деньги забрать в конце дня. Конечно, в таком случае есть вероятность, что часть платы за мои старания уйдёт в кошелёк другому, а то и другим, но зато это несильно повлияет на мой привычный распорядок дня. Не видя смысла откладывать дело на потом — тем более что теперь у меня каждая минута на счету, — я приступаю к выполнению задуманного сразу же, как только возвращаюсь на работу. Людей вокруг пекарни всё так же нет, и я надеюсь, что в моё отсутствие никто не приходил. Я открываю блестящий замок — единственное, что среди всего тут новое и заслуживающее доверия. На секунду я замираю, не понимая собственных ощущений. В голове активно крутится мысль, что что-то не так, но уловить что-то конкретное не выходит. Я присматриваюсь к каждой мелочи, но помещение ровно такое же, как и во время моего ухода. Всё так же спокойно и тихо. Я предполагаю, что меня напрягает именно эта мёртвая, безжизненная тишина, но, прислушавшись к своим чувствам, понимаю, что дело не в этом. И лишь через долгую минуту я с неподдельным шокирующим удивлением осознаю, в чём дело. Я ощущаю запах выпечки. Запах хлеба, корицы и цедры лимона, которую я всегда добавляю посетителям в чай. Те запахи, которые давным-давно вросли в это крошечное здание и которые я перестал чувствовать уже несколько месяцев назад. Работаю я с непривычным удовольствием. Скорей всего, в таком моём настроении сыграло роль понимание, что на этот раз я работаю сам на себя ради себя, а возможно, меня подбодрила череда удачных сделок. Возможно, когда-нибудь мне придётся возместить все расходы, но я об этом не думаю. Я отправляю вторую партию булочек в печь и начинаю украшать готовые, посыпая каждый скрученный комочек теста маком. В какой-то момент я ловлю себя на мысли, что мне хочется сделать булочки красивее, чем они у меня выходят обычно. Понимаю, что в «HelpHeaven» никто не станет оценивать их по красоте, но мне всё равно хочется хорошенько постараться. Каждый ломтик, каждый аккуратный кусочек теста я нежно заворачиваю, создавая спирали. Большие и маленькие. Для детей и для взрослых. Я нахожу небольшую баночку с корицей, а потом и с сахарной пудрой, смешиваю различные ингредиенты и делаю разное тесто. Булочки, пирожки, несколько слоек. Сладкие и солоноватые. За окном светит слабое солнце — холодное, как всегда, и это вызывает у меня улыбку. Работается мне легко и быстро. И я сам не замечаю, как весь рабочий стол заполняется хлебобулочными изделиями. Желания останавливаться нет, хотя я знаю, что сделал для одного дня больше, чем нужно, так что скоро горячая выпечка из печи начинает покоиться на некоторых столах рядом с окном, чтобы мне было проще следить за булочками и чтобы они, возможно, привлекали больше посетителей. Я не знаю, сработала моя идея или просто начал заканчиваться рабочий день, но ближе к пяти начали появляться покупатели. Будто пытаясь исправить оплошность того, что весь день меня никто не навещал, они навалились гурьбой. Еле успевая выполнять заказы, я, однако, пребываю всё в том же приподнятом настроении. Мне хочется сделать каждую покупку идеальной, подкинуть в неё какое-нибудь печенье в подарок, но, к сожалению, непрекращающийся поток посетителей не даёт мне задерживаться на каждом из них дольше, чем того требует сбор необходимой выпечки. Но однажды мне всё же удаётся отдать какому-то мальчику вместе с яблочной слойкой, которую он купил, несколько печенюшек в виде бабочек, которые я только сегодня сделал. Улыбка ребёнка ещё долго светила в моей памяти. Домой я еле доплетаюсь. Не отпускает ощущение, что я вкалывал не переставая недели две подряд. Но, несмотря на усталость, меня не покидают приятное чувство счастья и тихое удовольствие. Мне впервые кажется, что работать в пекарне — это интересно и даже в какой-то мере весело. Рабочий день я закончил на полтора часа позже — я не уходил до тех пор, пока не обслужил абсолютно всех. Некоторые люди приходили уже после закрытия, видимо замечая через большие окна очередь и не обращая внимания на табличку с часами работы пекарни. Их я тоже обслужил. Без раздражения и неприязни — я даже немного радовался, что люди хотят здесь что-то купить, продлевая моё нахождение в приятной обстановке. К тому же, я прекрасно понимаю, что сегодняшний день — это моя отработка за все опоздания и побеги с работы. Хоть ненадолго я почувствовал себя нужным. Квартира встречает меня оглушительным светом — все люстры горят на максимум — и разношёрстным смехом. Я прохожу в комнату соседа, чтобы понять, что происходит. Мужчина, сидя по-турецки на кровати, смотрит в экран ноутбука — виновника шума. Рядом с ним, свернувшись почти что калачиком, лежит Грина. Глеб ничего не говорит, но я и так догадываюсь, что она уже выгуляна. Я расплываюсь в благодарности. Сколько раз он вот так мне помогал? Интересно, я когда-нибудь говорил «спасибо»? — Стендап. Сосед поднимает голову, одновременно гладя правой рукой собаку, и поясняет источник смеха. Я киваю. Глеб кивает в ответ. Я не понимаю, зачем он это делает, да он и сам, кажется, ничего не понял, но я молчу. — Почему весь свет включён? Глеб ухмыляется. Его тонкие бледно-розовые губы натягиваются на правую сторону, создавая жуткую картину перекошенного лица. — Приходил какой-то козёл из дома напротив и тявкал, что ему, видите ли, мешает свет из нашего окна. Мол, из-за того, что мы шторы не закрываем, у него в комнате тоже вечно светло — дома-то близко друг к дружке. Да я его бы понял, но он же с такой претензией, весь надыбился! Говорит, его это заколебало, нет сил больше терпеть. Орал тут так, что, я уверен, теперь весь наш, а то и соседний, подъезд знает, в чём мы с тобой «провинились». Он, если бы нормально, прилично всё объяснил и попросил, я послушался бы его. Ну что нам, так трудно шторы прикрывать? Но он же возмущаться сразу начал, орать! Он, видимо, такая жертва, все всегда против него. Ну, вот если все всегда против, то пусть и выхватывает. Что это вообще за претензия такая, если уж на то пошло? Я имею полное право включать свет и жить без штор. Его обвинения даже звучат глупо. Так что пусть получает по заслугам. Ну что он нам сделает? Жаль только, и приличию не научится. Ну, так я его хотя бы взбешу. Моя месть за то, что испоганил мне настроение. — Н-да-а… Ну и «Игра престолов» у тебя тут. — Да какая «Игра престолов»? Скорей, «Палата номер шесть». Я краем глаза смотрю в коридор, где из-за яркого света почти ничего не видно. — Месть — это не особо хорошо. — Да это ж так, мелочь. Я же не собирался его избивать. А он мне свидание сорвал. Заслужил немного дискомфорта. — И всё же это нехорошо. Глеб вины за собой не чувствует и всё ещё считает себя правым и совершенно ни в чём не повинным, но мне ничего не говорит. Подождав с полминуты и давая ему возможность высказаться, я, так и не дождавшись ответа, возвращаюсь обратно в коридор, чтобы выключить сначала здесь, а потом и в других комнатах свет. Не то чтобы ради соседа из дома напротив — скорей, ради экономии денег, которые придётся отдать за электроэнергию. Холодильник на кухне, на удивление, не совсем пуст, но чего-то такого, что можно было бы съесть прямо сейчас, нет. Это немного даже странно, так как Глеб почти всегда готовит ужин раньше, чем я возвращаюсь с работы. Вечер проходит быстро и беззаботно. Пребывая в прекрасном настроении, я могу с удовольствием сделать что угодно. Я говорю Глебу насчёт ужина, что приготовлю его сам. Нельзя сказать, что я ни разу до этого не готовил, но сосед на моё предложение удивлённо приподнимает брови. — Серьёзно? Я думал, это занятие для домохозяйки. О том, что он моя горничная, Глеб шутит частенько, но всегда беззлобно и по-дружески. Меня каждый раз порывает ответить ему что-нибудь такое, что доказало бы обратное, но, честно говоря, он почти прав. Сосед помогает мне почти во всём. Конечно, это заставляет меня чувствовать себя виноватым и наглым, хотя я понимаю, что Глеб всё делает по собственной воле. Я редко о чём прошу его сам. Но, с другой стороны, я испытываю сильнейшее чувство благодарности. И, конечно, мне приятно от понимания того, что мне есть на кого положиться. Хотя бы в каких-то незначительных вопросах. Едим мы жареную рыбу с рисом. Хека я немного пережарил, но Глеб говорит, что его и так всё устраивает. Меня, в общем-то, тоже. Ужин проходит неторопливо. Несмотря на то, что время позднее — стрелки вот-вот столкнутся на двух чёрных единицах, — никто из нас не торопится. Почему медленно ест сосед, мне, конечно, неизвестно, но самому мне просто хочется продлить приятное чувство удовлетворения сегодняшним днём. Чувство бесконечного спокойствия. Тишины и покоя в душе. Время течёт неторопливо, и мне совершенно не хочется его подгонять. Как редко мы ощущаем подобное! Как ценны такие моменты! — Ты сегодня опять поздно. Тусил с Киром и Хлоей? Я отрицательно мотаю головой. — В пекарне был. — Так долго? — Ага. Глеб задерживает на мне взгляд ещё на несколько секунд, а потом возвращается к своей трапезе. Я понимаю, что ничего уточнять и спрашивать он у меня не будет, но вокруг атмосфера уюта, и я сам хочу рассказать всё соседу. Появляется желание просто поговорить, поделиться приятными новостями. Глеб на меня не смотрит, посвящая себя тарелке с едой, но в том, что слушает он меня внимательно, я не сомневаюсь. Да и его более скованные движения дают понять, что я прав. — Да у тебя, как-никак, наконец белая полоса, парень! Глеб взмахивает вилкой, и рисинки разлетаются по всему столу. В том числе попадая и мне в чай. Я недовольно корчусь. — Упс, сорян. Сосед тянется к моей кружке, но я останавливаю его. Пару зёрнышек риса можно и так выловить — ни к чему выливать весь напиток. Глеб виновато улыбается и грустно сдвигает брови. — Слушай, а может, тебе наконец попробовать вступить в музыкальную группу? Самое время! Нет? Ну серьёзно. Выступишь в субботу. Или даже в пятницу. Сможешь получить куда больше денег за меньшие траты. Выпечка — это-то хорошо, но будут ли её покупать каждый день? Выступи, чтоб ты точно заработал, сколько нужно. Слушай, может, я дам тебе денег? Я, конечно, не богатый, но в закромах у меня что-то да есть, хочешь — верь, хочешь — нет. — Выпечку все любят. Тем более что покупатели понимают, что своими копейками не только получают сладости, но и помогают другим. Кому же не хочется почувствовать себя великим благодетелем? Я думаю, что и так справлюсь, и брать деньги у тебя мне ни к чему. — Гордый. Понимаю. Глеб говорит это беззлобно. — Но идея с группой хорошая, не спорь. Это не только ради денег, которые тебе нужны прямо сейчас. Ты ж и потом сможешь выступать. Сможешь отказаться от листовок. Ну, честно, парень, только не говори, что предпочитаешь целый день раздачи бумажек вместо пары часов концерта. Небось, ещё популярность какую-никакую у нас заработаешь. Вот веселуха будет! Буду всем хвастаться, что знаком с тобой. — Такие группы не становятся знаменитыми. Сосед закатывает глаза, почти до полных белков, прекрасно давая понять, как относится к моим словам. — Да это всё мелочи. Не строй из себя идиота, парень. Я молчу. Предложение соблазнительное. И сколько бы отговорок я ни искал, что-то внутри неприятно скребётся. Причин отказаться, кажется, много, но, откровенно говоря, я понимаю, что Глеб прав. И дело тут скорей не в выгоде, не в деньгах или экономии времени. Мне хочется играть. Хочется стоять за барабанами, как в детстве. Но на этот раз на меня будут смотреть, будут зрители. Один, два, пять. Немного — конечно, немного. Но разве два — это мало? Не больше, чем ноль? Мне хочется. Играть на музыкальном инструменте. Быть частью группы. Выступать на концертах. Наслаждаться тем, что я делаю. Мне хочется. Я кусаю губы и дёргаю ногой. — У меня даже инструмента нет. Да и ты думаешь, я на кой-то чёрт сдался «Свечам»? У них уже всё улажено, чужаки им не нужны. Я не в их компании. А новую группу со мной уж точно никто создавать не будет. — Ну хватит, парень, прекрати. На чём ты играешь? Найдём мы тебе инструмент — это несложно. У меня у самого кое-что есть. Умеешь играть на укулеле? На барабанах? Скрипке? Я смотрю поражённо. — Ты умеешь играть на скрипке? Подожди, у тебя есть барабаны? Ты музыкант? Глеб смеётся в ответ на мои слова. Скрещивая руки на груди, он ухмыляется. — Музыкант, ха! Только для мамы и училки из музыкалки. Хотя должен признать, что скрипка — инструмент интересный. Пока научишься на ней играть, повесишься. Но, в общем-то, интересно. Не получив от меня чего-то большего, чем шокированное вытянутое лицо, сосед продолжает говорить. — Если «Свечи» тебя не примут, поиграем вместе. На постоянке, наверное, нет. Но на этой неделе… Он кивает. — Я помогу с деньгами. Я всё ещё мнусь, хотя где-то внутри уже знаю, что на это отвечу. Возможность сделать то, что я так хочу, как никогда, реальна. Но сомнения, которых так много, и неуверенность не дают мне сил рискнуть с этим делом. Я боюсь провала. Если я буду так близок к желаемому, а потом… — Хорошо. Я резко киваю, не давая себе ни секунды на размышления. Я боюсь передумать. — Я согласен. — Во-о-о-о-т! Другое дело, пацан! Глеб улыбается во все тридцать два белых зуба и ощутимо хлопает по моему плечу. Мне передаётся его радость, и я тоже улыбаюсь. Сосед кажется уверенным и довольным, и мои сомнения вместе со страхом немного притупляются. Может, я всё делаю правильно? — Так на каком инструменте ты играешь? Выходить на сцену нестрашно, хотя я всегда слышал, что это так. Взгляды незнакомцев вовсе не пугают, всепоглощающая тьма зала не окутывает взгляд. Я чувствую себя спокойно и умиротворённо. Лена рядом тихо постукивает носом кроссовка, но в этом действии нет ничего, что выражало бы беспокойство. Предвкушение. Мы впервые узнаем, каково это всё. Сцена, софиты, зрители. В Доме мероприятия проводятся редко, но, когда они наступают, мы все отрываемся по полной. Делаем всё, чтобы этот день надолго сохранился в нашей памяти, чтобы мы ещё долго обсуждали выступающих и забавные случаи, с ними связанные. Мы храним эти воспоминания как драгоценности. Это своеобразное напоминание, что всё у нас хорошо и что мы вполне себе счастливы, несмотря ни на что. Часто такие нужные воспоминания… Сегодня мы выступаем впервые. Мелких на сцену не пускают, хотя я считаю это неправильным: талант нужно раскрывать с детства. Право творить должно быть с самых ранних лет. Однако на сцене мы в первый раз. Я слышу, как Лена начинает говорить. Не могу поверить, что это происходит прямо сейчас. Зал смеётся. Правда, смеётся. Весело и громко. И я поражён, что наше представление действует. Все боятся, что над ними будут смеяться во время номера, а я боялся обратного. Писать шутки весело, но ты никогда не поймёшь, смешные они для всех или только для тебя. И выходить на сцену с ними куда страшнее, чем с танцами или фокусами, которые можно отточить, в выполнении которых можно натренироваться. Но как отточить юмор? Только рассказывая, только набираясь опыта. А опыта у нас нет. Несколько шуток Лены зрителям не заходят. И в эти моменты я захлёбываюсь молчанием. Мёртвое, разочарованное, оно повсюду. Внутри меня всё сжимается, но я игнорирую эти ощущения. Всё в порядке. Не все шутки должны заходить. Не всем окружающим ты должен угождать. У меня дрожат руки, когда право говорить переходит ко мне. Я обхватываю пальцами микрофон. Хватаюсь за него так, будто боюсь, что кто-то его сейчас у меня заберёт, прервёт моё выступление. Голос не дрожит, но лёгкое волнение начинает немного покалывать плечи. Смотрю в зал. Хочу видеть яркие глаза, хочу видеть реакцию, улыбки и то, как сотрясаются тела от смеха. Говорить легко. Я улыбаюсь сам. Почти смеюсь и не могу остановиться. Я перевожу взгляд на сестру и вижу, как она сияет рядом со мной. У неё широкая улыбка и блестящие зелёные глаза. Счастье вьётся между нами, перескакивая от меня к ней и от неё ко мне, сплетая и окутывая. Я выплёвываю шутку за шуткой и в какой-то момент боюсь, что начну заговариваться, так что стараюсь сбавить темп. Когда мы с Леной начинаем разыгрывать сценку вдвоём, смех зала оглушает. Я вижу, как, сидя на первых рядах, смеются преподаватели и наставники, и это заставляет меня гордиться нами. Довести до смеха своими словами и своими кривляньями взрослых! Уж этот момент я точно запомню на долгое время! На годы! На всю жизнь! Рассмешил учителей! Рассмешил заведующего! Я не сдерживаюсь и посмеиваюсь сам. Лена поддаётся влиянию, и смешки начинают вырываться и у неё. Она хмурит брови и незаметно, будто так и задумано, бьёт меня по плечу, мол, прекрати, или я тоже не сдержусь! И, глядя на её красное лицо с еле сдерживаемой улыбкой, я ей верю. Стараюсь успокоиться. Стараюсь не улыбаться. Но не сдерживаюсь. Смех вырывается громче, подчиняя себе, показывая, что он никому не подвластен. Лена смеётся тоже. А где-то рядом смеётся зал. И мне трудно понять, где заканчивается один смех и начинается другой. Смех повсюду.