Почти пираты плюс почти херувим

      Ранняя осень последние 12 лет для бывшего подполковника Буранова Петра не имела красок. Первое золото деревьев стерлось в его жизни после смерти такой же осенней порой жены Ладушки. Странная, не диагностируемая лихорадка, подхваченная в Средней Азии в середине третьей беременности, забрала и любимую женщину, и долгожданного сына.       За ним в Афган много лет назад молодая терапевт поехала без раздумий, резко осадив своих же, сопротивляющихся этому, родителей и против воли самого Петра , тогда ещё молоденького старлея, несколько недель назад ставшего ей мужем. Но это был один из немногих моментов, когда Лада настояла на своём. Его жена была существом хрупким и нежным, в уже взрослом возрасте продолжавшей бояться темноты.       Такой бесхитростной простоты и доброты Пётр не встречал ни в одной из женщин, с которыми пытался завести хотя бы мимолётный роман, после того, как бросив армию, посвятил всего себя бизнесу, что сам организовал, и дочерям-погодкам. Ни душой, ни сердцем не тронул никто, даже капельку. А тут такое!       Зачерствел душой Пётр Петрович, заледенел за годы одиночества. Об эту холодную мужественность не одно женское сердце разбилось, пытаясь завоевать желанную крепость. А у Петра стирались все женские лица и малейшие привязанности к какой-либо особи противоположного пола. Та осень одним махом сменила безграничное счастье на душевную пустоту, расцветая лишь с улыбками дочерей.       Первый раз в лес на заимку на четыре дня подполковника Буранова позвал его подчинённый и бывший сослуживец, которому он спас жизнь, вынеся молоденького пацана из-под огня во время одной из командировок в горячую точку. А через пару лет, после того, как ушёл в бизнес, обнаружив в себе неплохие задатки управленца, Пётр позвал Королёва Игоря на работу, зная, что лучшего заместителя не найдет. Сработались с ним на "отлично", и крепко сдружившись, вместе ездили на охоту-рыбалку.       В тот раз на охоту Игорь приехал с лучшим другом и мужем сестры в одном лице, а друг привёз с собой очень похожего на себя лицом совершенно молоденького пацана. Буранов уже знал, что этот парень - брат друга, и у них там что-то вроде 15-17 лет разницы. Поздний ребенок... И видно, что залюбленный. Нежный, почти прозрачный, но очень активный, затискавший всех кошек и собак на заимке и бегавший за братом хвостиком. Петр не один раз ловил себя на том, как поглядывает на этого мальчишку, сам не понимая, отчего в груди в этот момент расплывается давно забытое тепло. А когда Серафим попытался сам наколоть дрова и его чуть не опрокинуло на спину вместе с поднятым топором, Буранов, наблюдавший с крыльца за потугами взъерошенного как обиженный воробей парнишки, не выдержал:       - Дай сюда! Иди, лучше воды мне принеси, - отняв топор, легонько подвинул Серафима крепким плечом.       Парень резво рванул в дом, бросив мужчине:       - Я быстро! Только вы меня потом научите тоже. Юрка не хочет, он занятый весь.       А Пётр и сам не понял, как подписался на эту афёру - обучать ремеслу дровосека такое тонкое-звонкое существо на тоненьких ножках.       - Молодец! - весело щурясь, подначивал подполковник нового, слегка надоедливого, но такого забавного знакомого.       За ужином он поймал себя на том, что слишком уж часто поглядывает в сторону парня, а тот более женственно, чем положено хоть и молодому, но всё же мужчине, брал еду со стола и стрелял в Буранова красивыми глазами.       Когда Пётр в третий раз ехал на охоту, он уже прекрасно понимал, отчего все так замирает в груди. Умывшись с утра, взглянул на себя в зеркало и попытался улыбнуться. Улыбочка вышла так себе, кривая как и дорожка, к которой его так неумолимо влекло. Он уже разрешил сам себе признаться, что не столько охоты он ждёт, сколько встречи с сексуальным нежным мальчиком, что там, на заимке, напросился вместе с ним в прошлый раз в баню, попросив его попарить, да пожёстче... И в этой самой бане от голого Серафима, его нежного хрупкого тела, а пуще от его ладненькой попки Пётр Петрович не мог отвести свой голодный взгляд.       Допарились! Буранов выносил на руках обессиленное тело, завёрнутое в простынку, на свежий воздух. И едва смог удержать себя от жгучего желания провести языком вверх от ключичной ямки по шее к мочке розового девчачьего уха Серафима. Сам испугался своих мыслей, сдав едва открывшего глаза Фиму на руки брату. Потом с трудом отводил глаза от разрумянившегося наконец Серафима, который сидел в дальнем углу зала, обхватывая своими игрушечными ладошками чашку чая из ягод и слушая поздние разговоры мужиков, а когда смотрел на Петра, приподнимал уголки маленького яркого и сочного рта. А у Буранова потом стояло не по-детски. Причём так, как не стояло ни на одну бабу после Лады. Он, как боевой офицер и вообще, в принципе, не трус, привык на проблемы смотреть прямо, со всей честностью в сердце и встречать, как говорится, с открытым забралом. А тут после каждого столкновения с парнишкой изводил себя, понимая, что его заледеневшее сердце начало оттаивать благодаря Фиме, тело хочет не просто механики, а чувственного, яркого, практически животного, секса. Чтобы кожа к коже, и когда не три-четыре минуты, просто чтобы кончить, а ебать столько и так, чтобы с лица пот тёк и капал на партнёра.       А парень подавал недвусмысленные невербальные знаки - закусывал губу, задевал, словно невзначай, обдавая этим Петра с головы до пят нестерпимым жаром. И вот уже на четвёртую их встречу на заимке, скрипнула ночью дверь в его одинокую спальню, пуская это самое невинное и самое провокационное создание, расстёгивающее на ходу простую дешёвую фланелевую рубашку.       - Петя, мне холодно спать одному. Пусти к себе, - шептал грешный ангел, соблазняя и залазя нагло под одеяло к Петру. - Все улеглись, до обеда не проснутся. Гена с Юрой тоже.       У Буранова сорвало так долго сдерживаемые тормоза и снесло вместе с крышей.       - Мальчик мой сахарный, - подминая под себя, давя хрупкое тело своим почти двухметровым, шептал Петр, оглаживая и облизывая, как мечталось, всего Фиму.       А у Серафима было сахарным всё - и дырка, и член, и соски. Отпустив своего голодного зверя на волю, подполковник позволил ему делать всё, что тот пожелает, тем более, что ему дали зелёный свет. И парнишка тоже не отставал. Как же Фима ему отсосал! Пётр при всей его выдержке и многолетнем сексуальном опыте и то чуть не кончил от одного отсоса.       - Вон ты чего умеешь, безобразник, - сверкнул зубами во мраке комнаты Буранов.       - Это так хорошо получается ещё потому, что я тебя хочу давно и вообще, я способный, - облизывая член партнёру, стоя на коленях, отвечал Серафим.       Ох, и хороша же была ночка тёмная!       А с утра дверь открыл Агаев-старший, и Пётр понял, что тот сразу учуял запах секса, а рука на Фиминой попе, хоть и под одеялом, наглядно и ярко говорила, что происходило на этой кровати. Ну, а "виновники торжества" - вот они, оба как на ладони.       Пётр уехал почти сразу же, как с Юрием и уговорились. Так и не разбудил Серафима, что спал глубоким сном после умотавшей его ночи.       Потом они встретились с ним ещё два раза. В первый раз Фима сам подкараулил Петра на стоянке возле машины. Пётр молча кивнул, чтобы тот садился в его новый Lexus.       - Петя, я знаю всё. Как нас Юра застал. Я слышал, когда он всё это с Наташкой обсуждал. И то, что ты уезжаешь навсегда из города, и что слово ему в этом дал.       Дочки в Питер на экскурсию уехали за день до этого, и Петр без раздумий привёз к себе парня. Хотел любить на своей кровати, чтобы запах своего сахарного мальчика хоть на несколько дней оставить. Такой его особенный, тонкий аромат на своей постели запечатлеть.       - Петечка-а-а-а, - поскуливал парень, когда закинув на плечи хрупкие ноги, Буранов входил в него.       А тот растягивал удовольствие, чтобы как можно дольше стонал под ним Фима, чтобы подольше чувствовать его нежную кожу под своими ладонями, чтобы забыть, что не судьба быть им вместе.       Вторая ночь была через три недели, во второй квартире Петра Петровича, которую он покупал для себя, собираясь бо́льшую дочери на свадьбу подарить, а самому съехать в эту. Через два дня он улетал в Сочи на постоянное проживание, как и обещал Юрию, выбрав потому это место, что и Ладушка из него была родом и там же похоронена, и младшая дочь любила этот город. А родители жены и родственники дочерям и Петру были всегда очень рады. Всё не один будет. Оставлял Игоря управлять делом (кирпичный завод исправно работал), собираясь координировать удаленно, и прилетать пару раз в год на несколько дней.       Серафим отдавался в последний раз с отчаянием и слезами, буквально затопив Петра, и не зная, что внизу, на ближней к дому парковке так же плачет его старший брат, совершенно не понимающий, как тут поступить.       Буранов смотрел из окна, как на место вызванного такси (Серафим сам решил ехать домой один) подъехала машина Юрия. Хотел уже бежать вниз, спасать. Но старший брат бережно обнял застывшего было на крыльце младшего, гладил по спине... Потом открыл дверь, посадил в автомобиль и увёз. Навсегда.       От Серафима через 20 минут пришла эсэмэска:       "Я дома. Меня Юра довёз. Не беспокойся, мы с ним поговорили. Всё хорошо. Прощай, Петя. Спасибо тебе за всё."       "Береги себя, мой сахарный. Спасибо тебе. Растопил ты меня, дал живым себя почувствовать, моя ты последняя, лебединая песня. Если нужна будет помощь, номер для самых близких я не меняю. И передай Юре, что мне очень жаль."       "Я передам. И я тоже ему слово дал... Так что не жди от меня сообщений. Мне было хорошо с тобой. Береги себя и будь счастлив."       "Ты тоже, сахарный."