Почти пираты плюс почти херувим

      Слово "конфитюр" Серафимочка Агеев учился говорить перед самым большим в доме комодом с зеркалом, выставив вперёд стройную ножку, задрав подбородок и трепеща ресницами, как это делают, по его мнению, омеги из высшего света. Получалось очень даже импозантно, хоть сейчас иди на великосветское суаре. Одна беда - этот самый бомонд с голубой кровью не очень-то их семью принимал, хоть и у них кровь тоже древняя, и род познатнее некоторых будет.       - Бедные как церковные мыши, - сочувственно шептались за их спиной, а свахи долгое время обходили их семью стороной.       Да, детей у них было много - пятеро своих и троих племяшей-сирот взяли Агеевы к себе на воспитание. А вот доходов хватало только на то, чтобы еле-еле сводить концы с концами. Всего-то одна небольшая деревенька у них была. Спасало, правда, наличие добротной мельницы, которую батюшка отстроил на последнюю сохранившуюся папенькину брошь, что была тому подарена ещё в отрочестве дедушкой. И исключительность её оформления, тонкость работы и крупный бриллиант чистой воды немалого размера по достоинству и честно оценил один из лучших ювелиров в Казани.       Мельницу хвалила вся округа. Приезжали даже соседние помещики, сговаривались молоть зерно, хоть нос и воротили. Шептались меж собой, что дворяне не должны опускаться до уровня мельников, что это «фу» и недостойно дворянского звания. А у Агеевых выбора не было, не до того, что положено дворянам, а что не их уровня, когда в семье мал мала меньше детворы, каждого накормить да и грамоте научить, чтобы потом достойную партию сыскать. Французскому всех папенька учил, а батюшка немецкому - сыновей альф и племяша. Фимочку, двух его старших братьев омег и кузена Климушку немецкому решили не учить. Хватит и французского, а то головки заболят.       И хотя жилось трудно, но всех вырастили, как могли обучили, и потом все потихоньку переженились, повыходили замуж и разлетелись из родного гнезда. Родители отдавали последнее, чтобы дети смогли создать свои семьи, и вот единственным незамужним остался только Серафимочка. Батюшка уже готов был даже и мельницу в приданое ему отдать, только вот незадача - не брал никто Фиму ни с мельницей, ни без неё. Многие считали его странным и недалёким, не от мира сего.       - Дурачок, в-общем, последыш ваш, - так объявил папеньке дядюшка, к которому Агеевы обратились за помощью сына замуж выдать. Тот местным свахом был.       Папенька в ответ так треснул дверью дядюшкиного дома, что стёкла зазвенели, и потащил прочь за руку ревущего в три ручья от горькой обиды Фимочку. А Серафим, он же не глупый. Он просто любит сказки, мечтать и разводить фиалки на подоконниках. А ещё втайне мечтает, чтобы в его жизнь пришла настоящая любовь, а лучше бы - любови... Ведь её много не бывает.       Вон даже государь издал указ для альф жениться, что грешниками раньше жили друг с другом необручёнными и невенчанными по закону, да и без деток. Так все такие пары омегу себе искать кинулись и выкупы за них отдавать немаленькие. И почти всех таких богатых альф уже разобрали. Остались только средне богатые, как называл их про себя Серафим. У него была книжечка специальная со всякой прекрасной поэзией, от которой замирало его сердечко, и которую собирал туда аккуратненький Фима, а ещё дописывал и досочинял своё.       Но главным в этой чудесной книжечке были не поэтические опусы, а тайный список состоятельных, ещё не женатых, альф, который, к большому огорчению Серафима, становился всё короче и короче. И главное, ни один из претендентов из его списка так и не объявился в их имении, чтобы попросить наконец-то у батюшки и рара его руки. А часики-то тикали у омеженьки, и в списке под конец остались или очень возрастные, или намного моложе него знакомые ему неженатые мужчины их губернии. А дальше их Казанской губернии он не заглядывал и никого из «загубернских» альф-дворян не знал. Так, только обрывки сплетен и слухи о некоторых, а потому их в его заветной книжечке не было. Серафим уже начал частенько задумываться, что так и закончит он свою жизнь девственником, и поплакивал грустно в подушку.       В один солнечный денёк Симочка лежал в своей маленькой светёлке, закинув руки за голову, положив ногу на ногу, и мечтал. Мечта его очень отличалась от грёз многих молоденьких незамужних омег. Наверное, узнай кто-то о том, что в его голове творится, вот удивились бы. Да что там удивились! Папенька с отцом наверняка бы взгрели хорошенько, да по мягкому месту, да ремнём, тем, что пожёстче.       «Вот бы ссильничал меня кто. Вот было бы здорово! Я бы забеременел и ребёночка себе родил. И мы бы с ним друг у друга были. Всё равно замуж меня никто брать не хочет. Да и денег на приданое у нас нет, только на маленькое, - рассуждал Серафим, растопырив розовые пальцы на ногах и рассматривая их. - А я бы пяточки ребёночку своему целовал и животик его кругленький да мяконький».       Дурачком, как некоторые его считали и меж собой называли, омежка себя не считал. Сами они все дурачки, а он вон как здорово всё придумал! Если замуж в ближайшее время не выйдет, найдёт себе кого-нибудь, кто его как бы силой возьмёт. А вот когда Серафим понесёт и объявит родителям о ребёночке, то уж поздно будет его ругать и из дома выгонять. Ну, поругают конечно, не без этого, но, наверное, не сильно. Он же в тягости будет, а омегу в интересном положении ругать вообще нельзя.       Осталось дело за малым - найти альфу, который его, Серафима, оприходует, так сказать. Потому что сам Фима очень стеснялся просить знакомых альф ему всего-навсего ребёночка сделать. А вот если бы его самого взяли без его спроса, тут уж можно было и не стесняться и вроде как бы он не виноват. Это же не с его согласия. Можно будет поотбиваться немного для виду, а потом потихоньку ждать себе, когда альфа дело сделает и идти домой спокойненько. Уже беременным.       Эх, был бы Серафим посмелее, не таким стеснительным, уж он уговорил бы какого-нибудь альфу покрасивее лицом, чтобы дитятко ладным родилось. Можно было бы даже из дворни выбрать кого поумнее, чтобы потом язык за зубами держал. Припугнуть, что батюшка за надругательство над родным сыночком, головёшку-то быстро открутит, да в острог отправит. Но только настращать уже после того, как забеременеешь, а то так и спугнуть можно папашку будущего.       Но такая удача никак не попадалась на удочку омежки, хотя, казалось бы, не очень-то и сложное дельце-то надо было бы обтяпать. Все кругом говорят, что дурное дело - нехитрое. А вот, нет! Не так-то это и просто оказалось. Приличные альфы всё не попадались, а из дворни один только конюх Саврас статью и ликом подходящим казался, но уж больно от него конюшней несло, а Серафим к запахам с детства чувствительным был и даже заради великой цели не смог бы терпеть эту вонь. Да и наличие мало-мальского интеллекта у конюха вызывало большое сомнение.       Так что, Фима уже начал жутко волноваться, что не сможет родителем стать. Время-то идёт, ему вон уже сколько годков. Больше двадцати. Некоторые за глаза уже называли его старым девом. Одно радовало, что ликом он выглядел совсем юным. Да только наивнейшие, а по мнению батюшки, которого тот никому не высказывал, так и вовсе глупые, глаза, в которых не особо мелькали какие-то мысли, говорили заглядывающему в них, что у омеги нет как жизненного опыта, так и особого ума.