new york state of mind

— Саш. Трусова отворачивается от медитативного созерцания проносящегося за окном машины городского пейзажа. Когда уже она сможет отправиться домой. Тина, должно быть, совсем не своя от волнения. Самарин протягивает ей отмычку. Саша почти проглатывает «спасибо», принимается за дело. — Ты в порядке? — голос Самарина становится невыносимо мягким. Так он обычно разговаривает с учениками — но только не с ней. С ней — никогда. Она этого не терпит — это знают все. — Не надо себя корить. — Марк позвонил? — уточняет она, хотя это очевидно. Они давно обо всём договорились — это всегда был их единственный запасной план. План, к которому им ни разу не пришлось прибегнуть за все эти годы. До сегодняшнего дня. — Марк ценит всё, что ты делаешь, — напоминает Самарин, хоть она и не нуждается в напоминании. Саша фыркает — еще бы он не ценил, влепила бы, да побольнее. — Я горжусь вами. — Спасибо, — в этот раз у неё выходит более отчетливо, хотя гордиться тут, в общем и целом, нечем. Не лучшее их с Марком дело. Не говоря уже о долгах по отелю, с которыми еще предстояло разобраться. Но тут Самарин произносит четыре слова, которых она ну никак не могла ожидать. — И не только я. Этого ещё не хватало! — Ты Светлане Владимировне всё рассказал? — Я должен был, — с улыбкой оправдывается он, а Саша, не веря, повторяет: — Ты ей сказал! — Мы все вместе отдыхали, — и, по крайней мере, догадывается добавить: — Извини. Впрочем, Саша его уже не слышит. — Отлично! — окончательно расправившись с наручниками, она с силой швыряет их прямо в окно, едва дождавшись, пока опустится стекло. — Сколько она теперь будет мне это припоминать? А помнишь, как Сане пришлось лететь в Лондон, потому что вы с Марком, и пошло-поехало… — Ну, прости, — примирительно повторяет Самарин. Не взглянув на него, Саша скрещивает руки на груди и, насупившись, сползает по сидению ниже, давая понять, что этот разговор окончен. — Давно хотел спросить — что за дело с Bulgari? Как ты это провернула? — Мы провернули, — неохотно признает Трусова, с ещё большей неохотой отмечая, что он придумал самый удачный способ отвлечь её в эту минуту. — Я, Щербакова и Косторная. Наняли шесть безработных актеров на разных театральных курсах, сказали им, что снимаем короткометражный фильм. Когда они заходили и выходили, подсунули охранникам запись пустых залов. Пока полиция обнаружила на запасном сервере реальную запись ограбления, пока арестовывала, допрашивала и отпускала участников, пока подключился Интерпол со своей бюрократией… — Но вас так и не объявили в розыск? — уточняет Саша. — Никто не работает с посторонними, потому что посторонние тебя и опознают, и сдадут. — Им так и не удалось составить фоторабот. Мы встречались с актерами по отдельности — каждая взяла на себя двоих, и мы всегда одинаково одевались. Одинаковые прически, одинаковые очки. Они видели одного человека. Они описывали одного — но разного — человека. И этот человек кого-то напоминал, но толком не привязывался ни к одной из нас. — Ну, — соглашается Самарин, — разве это не блестяще? А ты говоришь — пошло-поехало. * * * — Это за то, что держал меня в неведении, — Женя пихает Марка ладонями в грудь, пока тот для начала пытается разобраться с собственными наручниками. Кондратюку остается только благодарить судьбу, что у Семененко скованы руки — а то страшно подумать, что бы он с ним этими руками сейчас сделал. Марк успевает освободить правое запястье, когда ему прилетает очередной толчок. — Это, — сообщает Женя, — за то, что сделал из меня вора. Марк пытается перехватить его руки — в отместку Женя вкладывает в следующий удар весь накопившийся в нём страх. — А это, — злорадно объявляет он, — за то, что испортил нашу вторую третью годовщину. — Хорошо, хорошо! — Марку приходится повысить голос, и, пока этот отвлекающий маневр срабатывает, он ловко вцепляется Жене в ладонь и принимается за дело. — Прости, что держал тебя в неведении, — правая рука свободна. — Прости, что сделал из тебя вора, — теперь свободна и левая. Марк роняет наручники им под ноги, мысленно дает себе обещание, что это — первый и последний раз, когда он позволяет Жене оказаться за решеткой. — И мне правда очень жаль, что я испортил нашу вторую третью годовщину. Кажется, что-то в его интонации убеждает Семененко в искренности извинений. Он вдруг теряет всю свою силу, позволяя напряжению и усталости одержать верх. Марк тянется к нему, осторожно, проверяя, можно ли — и Женя едва заметно кивает, давая согласие. — Ты прощаешь меня? — Марк прижимается лбом к его лбу, и внимательно ждёт — пока Женя зажмурится, пока Женя глубоко вздохнет и не менее протяжно выдохнет, пока откроет глаза, пока согласится: — Немножко. — Чудно, — соглашается Марк, ведь большего ему и не нужно. Разве что один поцелуй. * * * Женя с Марком будут улетать из Кардиффа, остальные сначала на поезде доберутся до Парижа, ну, а Трусову Самарин высаживает у входа для VIP-клиентов аэропорта Хитроу. Илья перехватывает её у самого трапа. Всё складывается именно так, как и предполагал Марк, — а он в подобных вещах никогда не допускал ошибок. Просто Марк слишком хорошо разбирался в человеческой натуре. — Что, черт возьми, происходит? — кричит Илья, силясь перекричать звук запущенных двигателей. Саша накрывает ладонью его руку, сомкнувшуюся на её локте. — Твой отец жив, — произносит она, не повышая голоса, но он считывает по губам, что она обязана ему сказать. — Мама лгала тебе всё это время, не хотела, чтобы вы встретились. Он жив, Илья. — О чем ты? — Иван отпускает её, делает шаг назад. Она не может дать ему уйти. — Разводясь с ним, она пообещала, что если он будет искать с тобой встречи, она пойдет в полицию и засадит его за решетку. Ей остается только заманить его в самолёт. Не важно, захочет он или нет, чтобы она отправилась с ним. Это — главное, что она должна для него сделать. — Откуда ты знаешь? — не понимает он. — Почему я должен тебе верить? Он так отчаянно хочет ей поверить. Она видит это в его глазах, и он наверняка об этом знает. Он стоит перед ней, распахнутый, лишенный последней защиты. Он — в её власти. Она не может обмануть его доверие. Не в этот раз. Никогда больше. — Ты знаешь, где он? — спрашивает Илья, и Саше остается лишь согласно кивнуть. — Я знаю того, кто знает. Он сам должен сделать выбор — и она не шевелится, замирает в ожидании его решения. Она может убедить его — словами, но не имеет права заставить. — Тебя там ничего не ждет, кроме фальшивого распоряжения о нашем переводе в отдел Интерпола, которого и не существовало никогда, — напоминает Саша. Она знает, как он этого хочет. Он может пока не доверять ей — но он поднимается с ней в салон. Для начала ей этого достаточно. * * * Она застаёт их на веранде — перешептывающимися, как только что повстречавшие друг друга подростки, для которых вдруг перестает существовать что-либо, кроме них двоих. И если раньше ей и в голову не приходило жалеть Кондратюка, то теперь она всерьез опускается до жалости. Алёна знает, любовь — это только про ограничения. Любовь лишает фокуса, заявляет о себе в самый неподходящий момент, всё усложняет. Любовь отнимает часть жизни — и ничего не предлагает взамен. Вот, что любовь сделала с Марком. Марком, который однажды был вундеркиндом, юной суперзвездой их мира. Столько внимания, столько авансов. И вот результат — несколько провалившихся планов, которых и продуманными-то не назовешь; преследование властей; и очередной арест. А всё началось, стоило ему повстречать студента Первого медицинского университета имени Сеченова. — Похоже, у тебя остались кое-какие связи, — любезно замечает Алёна, потому что добивать противника с первого хода — не в её правилах. — Я слышала, сейчас много дней приходится потратить на то, чтобы откупиться от Интерпола. Марк согласно кивает головой — не то соглашается на счет связей, не то подтверждает, что тоже что-то подобное от кого-то слышал. — Евгений Семененко, — представляет он их друг другу, — Алёна Косторная. Будто забывает, что они вообще-то знакомы, пусть и виделись буквально пару раз — в ту пору, когда отношения Марка с Женей ещё были самой свежей сплетней в их компании. Тогда Семененко казался ей слишком скованным, слишком заносчивым, да и вообще — слишком скучным. Теперь он улыбается как человек, с которым ничего дурного просто не может произойти. Признаться, это несколько раздражает. — Разве вы не должны находиться сейчас в каком-нибудь другом месте? — не сдерживается Косторная, и Марк торопится её заверить: — Обязательно, — ведь время вышло, и Коляда займётся ими, стоит ему только покончить с поздним ужином. — Но перед тем, как туда отправиться, хотели задать тебе один вопрос. Алёна молчит, и Марк верно интерпретирует её молчание. — Как ты это сделала? — о, это просто смешно. Неужели он действительно так ничего и не понял? За всё это время? Она начинает сомневаться, что вообще стоило затевать с ним эту игру. — Хочешь узнать, — повторяет она медленно, словно плохо расслышала. — Что же, думаю, это вполне естественно. Но у меня есть условие, — предупреждает она. — Вы оба признаете, что я лучшая. Тогда, так уж и быть, я открою тебе эту тайну. — Ух ты, — не вступавший до этого в разговор Семененко поворачивается к Марку всем телом — и будто вовсе теряет к Алёне интерес. Понизив голос до трагического, чуть насмешливого шепота, интересуется: — А вдруг она нам так и не расскажет? — Всё может быть, — копирует его тон Марк. — Ничего ей не говори, — всё также тихо велит Семененко, и немедленно поясняет: — Потому что ты — лучший. Марк хохочет — нет, он на самом деле хохочет, прежде чем приподняться на носочках и без смущения поцеловать парня. — Спасибо, — в подтверждении благодарности он мажет губами по щеке Семененко, после чего объявляет Алёне: — Хорошо. Мы согласимся, что ты лучшая — но только после того, как ты нам всё расскажешь. — Как я могу отказать умирающему в последнем желании, — пожимает плечами Алёна, чувствуя, как стремительно теряет к нему интерес, и просто признается: — Я украла его в тот же вечер. — Что, из музея? — искренне удивляется Марк. — А как пробралась внутрь? И почему тебя не заметили мои люди? — тут Кондратюк осекается, награжденный выразительным в своей красноречивости взглядом Семененко. — А, ну да, этот вопрос снимается. Так ты что, правда прошла по карнизу? Без страховки? Без чьей-либо помощи? — Разумеется, — небрежно отмахивается Алёна. — Ты и сам прекрасно знаешь, как это делается. Если в тюрьме не разучился, конечно. — А как вы прошли сквозь лазерные лучи в главном зале? — вежливо интересуется Семененко, но на этот вопрос Косторная предпочитает с ехидной улыбкой промолчать. Пусть это останется её секретом. В конце концов, она может себе это позволить. Впрочем, Кондратюку хватает и той картины, которую он уже нарисовал в своей голове. Пару раз глубокомысленно кивнув, он объявляет: — Неплохо. Очень даже неплохо. Алён, ты — самая лучшая. — Отлично, — соглашается Алёна, ведь, если уж быть честными, это было очевидно с самого начала. — Спасибо, Марк. Мне было важно услышать это от тебя. — Прекрасно, — также беззлобно соглашается Марк. — А теперь, пожалуйста, наши деньги, потому что нам уже пора ехать. — Деньги? — не понимает Алёна, и Семененко с чуть преувеличенной любезностью напоминает: — Которые вы нам обещали, — а Марк вторит, почти перебивая его: — Деньги, которые мы отдадим Коляде, если победим, — а Семененко подытоживает: — Время не ждёт. — Вы не победили, — с прорывающимся раздражением напоминает Алёна. — Вы проиграли. Еще и за решетку угодили, — но чем дальше, тем отчетливее она понимает, что больше не верит в силу собственных слов. Кондратюк почти виновато втягивает голову в плечи — Семененко бережным, точным движением поправляет упавшую Марку на глаза челку — и сочувственно, почти извиняясь, улыбается Алёне. — Он просто очень нравится людям, — признается Женя со вздохом. — Есть у него такое свойство. Ужасное, если честно. И бровями делает так, мол, ну, вы же меня понимаете. Алёна понимает. Алёна понимает, что знает Марка гораздо дольше, чем Семененко, и уж точно знает о его невыносимой черте характера — располагать к себе абсолютно всех, без разбора, кто бы ни встречался ему на пути. Алёна понимает, что это действительно ужасно. Ужасно в первую очередь для неё. — Так значит, вы говорили с Арутюняном? — просит она подтверждения тому, о чем и так уже догадалась. * * * — О моем участии в этом деле никто не должен знать, — Рафаэль Арутюнян на правах хозяина подливает вино в их бокалы: сперва девушке, затем — молодому человеку. — Не узнает — обещает Александра. Её узкое, точеное лицо наполовину закрывают крупные солнечные очки; выкрашенные в красный волосы полыхают в солнечных лучах. Завоевать доверие такой девушки — задача не из легких, потому Рафаэль, наверное, и не может не испытывать к Марку особенного, понимающего уважения. — По иронии судьбы, — продолжает он, — решить ваши проблемы поможет сама Алёна. Признаю, это я задел её, когда в общем разговоре заметил, что вы её превосходите. Искренне извиняюсь за причиненные неудобства. — Нет необходимости, — вновь первой реагирует Александра, а Марк вежливо добавляет: — Особенно сейчас. Считает ли он, что действительно превосходит Алёну, как превосходит всех остальных, остается для Рафаэля загадкой. — С того момента, как примите вызов, она будет держать вас под неусыпным наблюдением. Вам придется разыграть для неё настоящий спектакль. И тогда он предлагает им план. — Спасибо, — Александра улыбается ему на прощание. — Вы спасли нас, Рафаэль Владимирович, — соглашается Марк. У этих двоих — очаровательная, забавляющая манера разговаривать, подхватывая и уточняя друг друга, на какую способны только очень близкие люди, схожесть которых не позволяет им стать окончательно близкими в полном смысле этого слова. Рафаэль пожимает руку ему на прощание. Не может удержаться, чтобы не напомнить: — С вашей помощью один мой друг получит гораздо больше. * * * Самое удивительное качество Камилы — её умение оставаться незаметной при любых обстоятельствах. Казалось, всё было против неё — она была выше и Саши, и Ани, не говоря уже об Адели; сложена изящнее, черты лица — ярче и выразительнее, и ещё она почти не прекращала улыбаться. Её нельзя было не заметить — поразительно, как ей удавалось использовать это, чтобы забываться, когда ей это было нужно. Камила заходит в вагон последней. За плечами рюкзак, на носу — очки. Кажется, ей вслед оборачивается каждый — любуется — и отворачивается. Камила исчезает для всех, стоит ей сесть в кресло позади Марка, — но он чувствует, что она рядом. Он знает, что в нужный момент она его не подведёт. А он не подведёт её — предоставит пространство для работы. Всё, что нужно от него — подставиться под пару ударов. Это вряд ли порадует Женю в долгосрочной перспективе, но сам Марк не видит в этом никакой проблемы. Подставляться под удары становилось его любимым отвлекающим маневром. Перед самым отходом поезда Макар устраивается напротив него. Переезд между станциями займёт восемнадцать минут. Больше им и не понадобится. * * * — Значит, я выкрала копию, — повторяет Алёна, и Марк кивает — кивает сочувственно, черт бы его побрал. Глупая, глупая, глупая ошибка. Нет, это не Марк сегодня победил — это она сегодня проиграла. — Твои картины под надежной охраной у нас в Твери, — мягко сообщает Кондратюк. — Адрес я оставлю. — Вот уж спасибо, — Алёна едва сдерживает подымающуюся изнутри злость. Еще больше она начинает злиться, когда Марк сразу же всё понимает — и одобрительно ей улыбается. — Что же, а вот это действительно здорово, — Алёна слышит снисходительность в его голосе, даже если там её никогда и не предполагалось. — Нет, я серьезно. Как ты узнала? Косторная делает глубокий вдох. Затем делает ещё один. — Одну историю я сегодня уже рассказала, — с ледяной любезностью напоминает она, — думаю, этого достаточно. А теперь — прошу тебя. Уходите. — Конечно, — Семененко тянет Марка за руку. Извиняющаяся улыбка исчезла — да и к чему ей там задерживаться? Женя предупреждал её, предупреждал ещё в самом начале: Марк был лучшим. Но только пока. * * * — Чей это дом? — пока они спускаются по набережной к стоящему в отдалении частному коттеджу, Илья держит её за руку, и Саша засчитывает это за свою главную в жизни победу. — Одного вора, с которым я недавно познакомилась, — улыбается она, не может не улыбаться она, но Илью это не впечатляет. — Он знает моего отца? — в очередной раз переспрашивает он, и ей приходится в очередной раз придумать новый способ его убедить: — Лучше, чем кто-либо другой. — Кто он? — наконец не выдерживает Илья, когда перед ними, среагировав на движение, автоматически распахиваются двери калитки. С отточенным профессионализмом он немедленно вычисляет местонахождение камеры наблюдения, запрятанной в кроне вишневого дерева. — Он помог в нашем деле, — Саша мягко тянет его за собой в глубину сада. — Как его зовут? — На счет настоящего имени я не уверена, — честно признается Трусова. — Мне он известен под фамилией Арутюнян. Из-за стола им на встречу поднимаются двое. Саша впервые видит отца Ильи, но не отметить их сходство невозможно. — О, Господи… — бормочет Илья, и Саша отпускает его ладонь, и отступает назад, в тень. — Где, черт возьми, ты был? Арутюнян присоединяется к ней, протягивает бокал с коктейлем цвета её волос. Им обоим почти невыносимо находиться здесь, быть невольными свидетелями этой минуты долгожданного, болезненного воссоединения, но Саша рада, что хотя бы здесь не одна — и кажется, он тоже рад, что может разделить с ней эту ответственность. — Ждал, — признается Роман, не решаясь подойти поближе, и когда Илья ещё тише переспрашивает: — Чего? — честно отвечает: — Этого момента. — Ну, иди же, — шепчет Саша ему в спину, и, будто бы ободренный, исцеленный одним её присутствием, Илья делает шаг навстречу отцу. Рафаэль берёт её под руку, ведёт в дом, где ждёт накрытый стол. Сегодня они поступили правильно. Сегодня люди, которые были им, каждый по-своему, дороги, могли хоть ненадолго почувствовать себя счастливыми.