new york state of mind

Утро одаривает Алёну зияющими пустотами в четырех рамах и Марком Кондратюком на террасе. Он демонстративно тянет кофе через пластиковую трубочку из перерабатываемого стаканчика — всем своим видом подчеркивая, что из её рук не примет и салфетки. — Марк, дорогой, — игнорируя его холодность, Алена приветственно целует его в щеку, прежде чем, закутавшись в шелковое кимоно, устроиться, поджав ноги, на шезлонге. Горничная ставит на столик перед ней поднос с цитрусовым смузи. В воздухе приятно пахнет весенней свежестью и совсем немного — предвкушением скорой победы. Или это — запах чужого поражения? — Ты нарушила правило, Алён, — сухо осведомляет её Марк. Он тоже чувствует этот запах — Косторная в этом не сомневается. И, конечно, не может сдержать улыбки. — И вот результат. — Ты про картины? Ну, о чем тут волноваться, — она делает два больших глотка, специально затягивая этот разговор, чтобы позлить его ещё сильнее. Оторвавшись от бокала, лениво поясняет: — Ты и так уже списан со счетов, а я верну их обратно. — Если только с тобой не произойдет чего-нибудь похуже, — это не звучит как угроза, скорее как предостережение. Марк Кондратюк стал осторожным? Лучшая шутка года. — Вот уж не думаю, — отмахивается она. — Ты наверняка пришел за объяснениями. — Что же, давай их послушаем. — В прошлом месяце я была в Москве, — начинает Алена, и Марк заканчивает за неё: — Навещала Елену Германовну, — незамедлительно давая понять, что, даже укрывшись самовольным затворничеством, он по-прежнему осведомлен о многом. О многом, но к счастью, не обо всём. Но она позволяет ему взять этот мини-раунд, зная, что поединок в любом случае складывается в её пользу. — Именно. У неё тогда собралась целая компания, и Татьяна Анатольевна была, разумеется. А с ней был Арутюнян. Весь день они все только и говорили о том, что ограбление Коляды — это самая оригинальная работа за последнее время. Я возразила — ты не лучше меня, и все это знают. Даже ты это знаешь, — Марку достает галантности согласно кивнуть, и эта неизживаемая вежливость его лишний раз напоминает Алене о том, почему она вообще затеяла всю эту игру. — Но Арутюнян возразил мне. Сказал, что невозможно знать наверняка. Я долго об этом думала — и пришла к выводу, что он как всегда прав. Сложно сравнивать одного вора с другим. Но способ есть, и тебе он известен. — Одна цель, — соглашается Марк, и судя по лицу его, он вовсе не испытывает того радостного волнения, которым переполнена она. — Одно ограбление. — Да ладно тебе, Марк, — Алена потягивается. — Будет весело. Как в старые добрые… или ты так не считаешь? — Ты пошла по головам, чтобы это провернуть, — за солнечными очками не видно, но Алена достаточно знает его, чтобы представить, как Марк прямо сейчас хмурит брови. — И не только по головам своих друзей. — Мы с Сашей не подруги, — поджав губы, напоминает Косторная. — Ты пожалеешь об этом, — просто обещает он, и вот это уже — угроза, насколько Кондратюк на угрозы способен. Впрочем, у неё припасён ещё один козырь в складках расклешенного рукава. — Да ладно тебе, Кондратюк! Или может, ты уже придумал способ достать плюс минус сто миллионов к следующей среде? И имей в виду — я уже обчистила каждый сейф, о котором ты только можешь подумать. Прими вызов, и если выиграешь, я заплачу твой долг Коляде. Арутюнян будет моим гарантом. Он не спрашивает, что она получит взамен, если он проиграет. Как минимум, пожизненную славу. А, избавившись от старых «друзей», Алёна непременно обзаведется новыми. — И что предлагаешь украсть? — спрашивает он ради проформы, хотя, если не растерял хватки, ответ ему уже должен быть известен. Но Алена отвечает ему той же монетой — не менее любезно подтверждает его догадку: — Коронационное яйцо Фаберже. — Твоя идея? — не может не поинтересоваться он. — Или Арутюняна? — Думаю, он согласился бы с тем, что это наиболее подходящая цель для подобного соревнования. — Где оно сейчас? — Этим утром яйцо отправилось из Эрмитажа в лондонский Музей Виктории и Альберта. Одновременно с ним перевозят несколько копий. Могут даже выставить копию, о чем никто, конечно, не догадается. Когда экспозицию откроют для посетителей в понедельник утром, у тебя останется 48 часов, чтобы его украсть, — и Алена не будет Аленой, если, сдержавшись, не добавит: — пока не вышел твой срок. * * * Кем бы ни была эта Софа — поболтать она любит. Илье и вовсе не приходится изобретать правдоподобную легенду — менять имя, объяснять, чем именно сейчас занята Трусова, — поток ценной и бесполезной информации он получает запросто так. И где только Александра отыскала это доверчивое, искреннее сознание? — Скажи ей, — тараторит она в трубку, и Илья едва поспевает за ходом её мысли: — то, что они заказывали, будет стоить в два раза дороже. Ещё скажи, что слои получились гораздо тоньше. И что, если она хочет это завтра, это будет стоить в два раза больше, чем в два раза дороже. И скажи, что вышло просто здорово. Романовы точно купились бы. Да, и не забудь сказать, что её новая манера одеваться никак не соответствует тому, что она за человек. — Это всё? — уточняет он на свою голову, и за это получает финальное: — Да. Нет, — практически не задумываясь, Софа выпаливает: — Скажи ей, что сексуальный помощник, отвечающий на звонки, — это чересчур даже для неё. * * * Пустой бланк «Формы 2.022» о предоставлении особых полномочий лежит на кухонном столе между Ильёй и Винсентом Чжоу. Уговорить начальника заехать к нему домой до завтрака, по дороге в аэропорт — Чжоу ждала встреча с министром в Вашингтоне, — было значительно проще, чем убедить снова довериться ему, Илье, в принципе. — Их цель — Коронационное яйцо Фаберже, — пытается доказать он. — Да, нам так и не удалось установить, кто именно бросил им вызов, — кажется, это не лучший способ убедить шефа в собственной профессиональной состоятельности, — но в их мире подобные споры решают только так. Я точно знаю. — Что ты имеешь в виду? — всё же уточняет Чжоу. Надо отдать ему должное — он хотя бы пытается разобраться в ситуации, прежде чем окончательно отказать. — Всё началось 15 лет назад. Рафаэль Арутюнян и Роман Скорняков заключили пари — выкрасть яйцо, чтобы выяснить, кто из них лучше, — отстраненно, Илья отмечает, что научился произносить имя отца настолько ровно — не придерешься, не упрекнешь. — 15 лет назад не было никаких ограблений, связанных с Фаберже, — припоминает Чжоу, и, пусть он и считается специалистом по теории грабежей экстра-класса, у его знаний есть предел — они ограничены официальными отчетами спецслужб. Илья знает картину с изнанки — и она гораздо обширнее и разнообразнее, чем Винсент может себе вообразить. — Были, — настаивает Малинин. — Скорняков сделал это первым — но жена настояла, чтобы он вернул украденное обратно. — Мы все еще говорим об одной и той же цели? — Да, и прямо сейчас она направляется в Лондон, — Илья начинает раздражаться, а значит — нервничать, а значит — торопиться, и это никак не идёт ему на пользу. В заведомо проигрышной партии он всё стремительнее теряет с трудом отвоеванные позиции, пошатнувшиеся после фиаско с ушедшей от ареста Трусовой. — А те, кого я ищу, следуют за ней. Винсент задерживает на нём взгляд чуть дольше, чем позволяет его плотный рабочий график, — но что бы он ни пытался отыскать, этого оказывается недостаточно. — Прости, Илья, — мягче положенного, почти, но всё-таки не извиняясь, заключает он, — ты видишь миражи там, где их просто не может быть. Один раз я уже подписал для тебя «Форму 2.022», ты подключил к расследованию тридцать человек, но за два месяца так и не произвел ни одного ареста. Я не готов повторить эту ошибку. * * * — Отлично, ребята, — преувеличенно бодрится Трусова, когда они в пятый раз за утро проходят по пунктам плана. — Прекрасная работа. Встречаемся здесь же через час. Дело верное, — добавляет она, но когда рядом остается только Марк, тяжело вздыхает и подытоживает: — но в 1о:45 нас всех берут. — Без сомнений, — соглашается Марк, делая большой глоток из стаканчика с давно остывшим чаем. — Как Косторная? — с притворным безразличием интересуется Саша, и Марк позволяет себе не сдержать осторожной улыбки. — По-прежнему ужасно предсказуемая, — напоминает он, избегая таким образом необходимости более подробного отчета. — Что Самоделкина? — Будет на месте, — обещает Трусова. — Это довольно рискованно с её стороны, — замечает Марк, но Саша лишь отмахивается. Марку, который никогда не имел ни последователей, ни подражателей, не могла быть ясна природа особой преданности, которую испытывали по отношению к Трусовой её подопечные. Впрочем, единственной, кого не устраивало пребывание в её тени, оказалась Косторная — и вот какими проблемами это в итоге для них обернулось, о чем ни Марку, ни Саше нельзя было забывать. * * * — У вас встреча с некой Еленой Радионовой сегодня в шесть часов, — сообщает встречающий его в аэропорту Вены Юма Кагияма — коллега из местного отдела Интерпола. Именно он в последний момент убедил Илью поменять пункт назначения и вместо Лондона начать своё европейское путешествие в Австрии, загадочно пообещав по телефону, что здесь ему будет, с чем поработать. — Она утверждает, что из её дома в Граце украли четыре картины. — Когда это произошло? — Илья переходит на японский, и Юма одаривает его за это широкой, в пол-лица, улыбкой. — Три дня назад. Два Моне, Тёрнер и, — он подвешивает паузу, явно предвкушая реакцию Ильи, когда заканчивает: — Баския. — Баския? — не веря такой удаче, переспрашивает Малинин, и улыбка Юмы становится, кажется, ещё больше. — Работа 87-го года, — сообщает он подробности. — «Загадай мне загадку, Бэтмен». От Кишинева и до Сент-Луиса есть лишь один человек, увлекающийся творчеством Жана-Мишеля Баския настолько, чтобы не сдержаться даже в случае, когда его разыскивает каждый сотрудник Интерпола от уборщика до генерального директора бюро. И если это не подражатель и не последователь — а в случае Марка Кондратюка не были замечены ни те, ни другие, — значит, сомневаться не приходилось. Баския мог взять только он. Но зачем? — Ах да, — спохватывается Юма, — забыл сказать по телефону. У неё есть записи с камер наружного наблюдения. За ними мы и поедем в Грац. * * * — Здесь три тысячи прозрачных цифровых элементов вместо одной тысячи, как я говорила тебе изначально, — Софу буквально распирает от гордости, когда она демонстрирует голограмму — смотреть разрешено всем, но обращается она, разумеется, к одной лишь Трусовой. — Двигать нельзя, ни в коем случае, — потянувшийся было с любопытством к проекции Макар получает от миниатюрной Самоделкиной по чересчур длинным рукам. — С освещением пришлось повозиться, но, думаю, с цветопередачей я справилась. Аккумулятор в подставке, его хватит максимум на две минуты — но вам этого будет достаточно. Марк согласно кивает головой. — Отлично, — соглашается он, а Трусова выносит вердикт: — Софа, ты гений, — от которого у Самоделкиной, кажется, начинает кружиться голова. Впрочем, она быстро берёт себя в руки и, чтобы отвлечь внимание от своих порозовевших смущением щёк, добавляет: — Ну, вам ни за что было не пройти зал с лазерами — даже Адели. Неудивительно, что вы согласились заплатить в два раза больше. — Что? — удивляется Алиев, чьи расходы на их попытки вернуть Коляде украденные деньги и так уже превысили все допустимые его здравомыслием границы: — С чего это вдруг? Самоделкина недоуменно хмурит нос. — Ты разве не получала моего сообщения? — поворачивается она к Саше. — Он тебе не передал? — Какое сообщение? — не понимает Трусова, а Марк уточняет: — Кто передал? — Сообщение, которое я оставила парню с сексуальным голосом, — поясняет Софа так, словно об этом всем должно быть известно. — Он ответил, когда я тебе звонила. У тебя что, опять какие-то дела на стороне? В долю возьмешь? — Когда ты оставила сообщение? — не отстает Марк. — Пару дней назад. Трусова разворачивается на каблуках. — У него твой… — подаёт Марк ей в спину, и Саша прерывает его недовольным: — Да. — То есть, он… — пытается продолжить Марк, но и на это получает лишь: — Да. — Ты бы лучше… — добавляет он, и так понимая, что именно этим она и намерена заняться прямо сейчас. — Да, — кричит Трусова, хлопнув дверью. Софа понимает, что окончательно ничего не понимает. — Так, а что на счет оплаты? — интересуется она, и, заметив опустившиеся плечи Марка, не может удержаться от возгласа: — Черт возьми, Кондратюк, кто мне заплатит? * * * — Как дела у мамы? — без предисловий интересуется Александра, когда Илья закрывает дверь своего гостиничного номера. Если быть честным хотя бы с самим собой, то невозможно сказать наверняка, от чего так резко начинает биться его сердце — от неожиданного вторжения чужого человека в запертое пространство или от того, что этот человек ему вовсе не чужой. — Спасибо, всё хорошо, — придавая голосу наиболее нейтральную интонацию, включается в разговор Малинин. И, не сдержавшись, напоминает: — А ведь ты ей сразу не понравилась. Стоило к ней прислушаться. Она терпеть не может воров. — Понимаю, почему ты меня защищал, — загадочно заключает Саша, и Илья вспыхивает. — Что, прости? — переспрашивает он, неуверенный, что она вложила в слова именно тот смысл, который он в них разобрал — но Трусова здесь явно не для того, чтобы вести светские беседы. — Можно забрать телефон? — почти требует она, и получает в ответ почти злорадное: — Нет. Саша чуть наклоняет голову к левому плечу, прищуривается, словно оценивает расстановку шаров на столе для снукера. — Ловко ты его дёрнул, — добавляет она, упершись в него взглядом, от чего Илье становится не по себе. — Спасибо, — вежливо отвечает он, уже понимая, что последует дальше. Украв то, что принадлежало ей, он позволил Трусовой себя судить. Теперь она уже не остановится. — У тебя мурашки бегут по спине, когда ты это делаешь? — вкрадчиво интересуется Александра. — Или я лезу не в свое дело? — предугадывает она его ответ, и припечатывает приговором, ради которого всё это и было затеяно: — Никогда не хотел сменить профессию? — А ты? — не может сдержаться он, и Саша встряхивает копной горящих волос, устраиваясь с ногами в кресле. — Попробовала себя в гостиничном бизнесе, — сообщает она. — Ничего не вышло. — С кем вы имеете дело? — поддается он любопытству, мало рассчитывая на откровенность. — Зачем приняли вызов? — Потому что она проиграет, — уверенно обещает Александра, и в её лице Илья замечает почти детскую обиду, требующую принятия самых жестоких ответных мер. — И как вы собираетесь её, — значит, «её», это значительно сужает круг — и подтверждает определенные его предположения, — победить? — Это невозможно, — пожимает плечами Трусова. — В этом нет никакого смысла. — Ладно, — соглашается она так просто, что Илья теряет контроль. — Ты ограбила Bulgari, когда мы были вместе, — повышая голос, напоминает он. — Я знал, что это твоих рук дело. — Почему не сказал? — мягко интересуется она, а он может парировать лишь едким: — А ты? — и, когда Трусова молчит, настаивает, позволяя себе вспомнить имя, которое так старался больше не употреблять: — Саша? — Не хотела, чтобы всё закончилось, — признается она, не позволяя себе опуститься до шепота — и Илья благодарен ей хотя бы за это. — Мне пора, — сообщает он, и делает ей подачу, рассчитывая, что она поведётся — и, наконец, оступится. — Занимаюсь кражей картин в Граце. — Как интересно, — поддерживает она тоном, не выражающим никакого интереса. — Есть зацепки? — При нашей следующей встрече я тебя арестую, — обещает ей Илья. — И Кондратюка тоже. И любого, кого узнаю. В два движения Саша, до этого уткнувшаяся подбородком в прижатые к груди колени, оказывается рядом с ним. — Разумно, — соглашается она, и Илья знает, ей хочется поцеловать его — но вместо этого она лишь опускает руку в карман его кожаной куртки, где лежит её телефон. Дав ей уйти, Илья отправляет шефу европейского отдела Интерпола «Форму 2.022», утвержденную подделанной подписью Винсента Чжоу. В письме он указывает перечень необходимого оборудования — детекторов, дополнительных камер, а также напоминает о предоставлении ему персонального отряда в количестве двенадцати офицеров. Теперь дело за главным. — Ты получил фотографии? — переспрашивает он у Кагиямы, когда тот отвечает на звонок, и, получив подтверждение, продолжает: — Записывай имена. Следующим утром он арестовывает их ровной в той последовательности, которую продиктовал. * * * — Что-то не так, — заключает Семененко, стоит ему ответить на звонок Камилы. И с чего это ей показалось, что скрыть от него правду будет легко? — Что не так? — C Марком все в порядке, — спешит сообщить она, совершая очередную ошибку. Спокойнее, Ками, спокойнее. — Он с Сашей, но сейчас они не могут выйти с нами на связь. — Скажи, что с ним все нормально, — требует Женя, и, насколько Камиле известно состояние тюрем, которыми располагал Интерпол, она вовсе и не врёт, подтверждая, что: — C ним все нормально. — Вы не смогли собрать нужную сумму в срок, — заключает Женя, но вместо ответа получает заученный Валиевой сценарий, который она с таким трудом выстроила в собственной голове: — Марк был бы счастлив, если бы ты приехал, когда работа будет закончена. Он ужасно скучает по тебе, Жень. Ты ведь не был в Лондоне? Тебе здесь очень понравиться. Тут нет никакого подвоха… — Да, — перебивает её Семененко, — быстро они тебя обучили. — Ага, — выпаливает Камила, понимая, что её начало заносить куда-то не туда, и с трудом выруливая к первоначальному плану: — И Марк будет в восторге, если ты сядешь на семичасовой рейс в аэропорту Жуковский. Это значит, что тебе нужно выехать вот прямо сейчас. Билет мы тебе возьмем — у окна или в проходе? * * * — Два к одному, что они не доберутся до музея, — делает свою ставку Марк, а Трусова из соседней камеры повышает: — Пять к одному, что не дойдут до объекта. — Он всё-таки мой парень, — напоминает Марк, едва заметно оскорбившись таким неверием в Семененко. — Он новичок, ты сам это знаешь. — И им управляет твоя подопечная. — А охотится на них — профессионал. — Ты хочешь, чтобы он выиграл? — уточняет Марк, а Трусова незамедлительно парирует: — Кто из них? — Ты знаешь, о ком я. Кто все это начал. — Верно. — Хорошо, потому что на минуту… — C чего бы мне? — возражает Трусова, и напоминает: — Он же не виноват. — Чудно. — Отлично. — Прекрасно. — Прекрасно. — Я уже запутался, — громки шепотом перебивает их Макар, а Дима выражает всеобщее мнение, перебив закономерным вопросом: — Да о ком вы говорите? — О Жене, — кричит из-за стенки Трусова, когда Марк одновременно с ней поясняет: — Об Илье. Повисает неприятная пауза, красноречиво говорящая о том, что заключенные всех соседних камер прислушивались к их непринужденной дружеской беседе. Теперь Марку нет необходимости повышать голос, чтобы Саша услышала его вопрос: — Он того стоил? А Саше не нужно повышать голос, чтобы ответить: — А Женя? * * * — И давно он в тюрьме? — интересуется Семененко, когда они выводят его из аэропорта через выход для VIP-гостей и усаживают в арендованный лимузин. И с чего Камила вообще решила, что сумеет обмануть человека, которого не мог обманывать сам Марк Кондратюк? — Чуть больше суток, — аккуратно сообщает она. — Но взгляни на это с другой стороны — там ему совершенно точно не угрожает Коляда. — Ты сказала, что все хорошо, — напоминает Женя, и поворачивается к Андрею. — Она соврала мне. — Её «хорошо» означало скорее, что у нас нет денег, нет времени, и мы увязли еще глубже, чем это было в начале, — соглашается Андрей, подтверждая всё то, о чем Женя за пятичасовой полёт и так успел догадаться. — Полагаю, вы уже придумали, как вытащить их оттуда? — интересуется он. — План как-то связан с этой нелепой машиной? Андрей и Камила переглядываются. Никому из них не хочется признаваться в том сумасшествии, которое они задумали. Молчание затягивается до того момента, когда Женя, не выдержав, рявкает: — Ками! — и Валиева тонким голосом восклицает: — Нам нужна была какая-нибудь знаменитость! — когда Андрей, более спокойно, сообщает: — Тебе всего только надо будет сыграть небольшую роль. — Так почему вы не пригласили знаменитость? — не понимает Семененко, но Камила уже пускается в перечисление: — Тебе когда-нибудь говорили, что ты ужасно похож на последнего победителя Евровидения? Так вот сегодня ты — это он. Сам пишешь песни. Любишь играть в крокет и вязать. У тебя семь собак и четыре лошади. Любимый цвет — фуксия. Но сейчас его все называют Valentino Pink. — Интересно, почему лошадей меньше, чем собак? — философски интересуется Андрей, не обращаясь ни к кому конкретному. — Я не могу этого сделать, — возражает Семененко. — Не могу. — Жень, у нас мало времени, — напоминает Андрей, а Ками берёт его за руку. — Я знаю, — обещает она, — ты не уверен в себе. Это совершенно естественно. Я это понимаю. — Нет, не понимаешь! — злится Женя. — Вы играете роли. А хотите, чтобы я сыграл реального человека. — И в чем разница? — Это неправильно! — С моральной точки зрения? — уточняет Андрей. — Более неправильно, чем твой парень, которому могут дать от двадцати пяти до пожизненного? — не выдерживает Ками, но Андрей поправляет её: — Даже не рассчитывай. Коляда уберёт его раньше, чем судья огласит приговор. — Не говори так! — перебивает Женя, и Андрей, смутившись, отчаянно делает вид, что заинтересован состоянием пробок на дороге. — Извини, — соглашается Камила, — это было глупо. Но, Жень, мы должны это сделать. Только зайти и выйти. Нам нужно не больше десяти минут. Можешь ничего не говорить, если не хочешь. Просто улыбайся, — она силится улыбнуться ему. — Видишь? Это единственное, что нам сейчас остается. * * * — Ну, что? — искренним любопытством встречает их Марк, когда Мозалёва и Семененко заводят в мужскую камеру. — Как всё прошло? Женя демонстративно устраивается в противоположном от него углу. Его недовольство — в складке между бровями, в напряжении мышц шеи, когда он запрокидывает голову, чтобы затылком упереться в холодную стену. У Жени — ужасная мигрень. И как только Марк умудряется вести подобный образ жизни и не сходить с ума? Впрочем, доказательств его психического здоровья у Жени не было. Вот и сейчас, стоит открыть глаза, и Марк улыбается ему как человек, у которого всё идёт по плану. Ну, что ему с ним таким делать? * * * — Господин Малинин? — ему под нос пихают удостоверение, но он едва успевает разобрать имя, фамилию, должность — руку отдергивают, зато тон становится на пару оттенков холоднее: — Похоже, у вас какие-то проблемы с бумагами. Вас ждут в главном офисе. А арестованными теперь буду заниматься я. Илья знает только, что у него ни разу за годы службы не возникало проблем с бумагами, — а еще что он никогда не видел этого человека ни в одном из офисов Интерпола, в которых бывал. Впрочем, Илья достаточно давно занимается ограблениями, но никогда не брал русских преступников международного масштаба (не от недостатка старания) — видимо, поэтому он и проводит человека с удостоверением в здание. — Начнём с них, — останавливает его Человек, когда они проходят мимо женской камеры. — Открывайте. Пока Камден ищет стул, Человек изучает задержанных — нет только Щербаковой, оставшейся в полицейском участке. Илье здесь известны имена всех, кроме той, что они арестовали при второй, еще более провальной попытке взять V&A с наскока. — Представьте себя в комнате, — начинает Человек вкрадчиво и очень спокойно, устроившись на стуле у самого выхода из камеры. Камден застывает у него за спиной, Илья — специально становится так, чтобы видеть лицо говорящего. — Слишком низкой для того, чтобы в ней можно было стоять, и слишком маленькой, чтобы можно было лечь. Без света. Без тепла. Только каменные стены и бесконечное одиночество. Сочетание, которое уже свело с ума немало доведенных до отчаяния людей. А сверху — маленькое окошко, через которое можно смотреть на мир, который проходит мимо вас. Степанова и Синицына, словно в зеркальном отражении, старательно изучают безупречную форму ногтей: одна — на левой, другая — на правой руке. У Аделии отсутствующее выражение лица — с самого ареста она убедительно делает вид, что не понимает ни английского, ни даже русского. Та, чьего имени они пока не выяснили, с запоминающейся восточной внешностью, прижимается к Трусовой плечом. Она заметно нервничает, то и дело поглядывая на Сашу — та, кажется, единственная внимательно слушает всё, что им говорят. — Ваши родители, — продолжает Человек; Илья замечает, как губы Трусовой растягиваются в хищной улыбке: — старятся и умирают, так же, как умирают все ваши мечты. Ваши друзья позабудут ваши имена и станут приписывать себе ваши приключения, потому как вы о них уже никому не расскажите. Вы просто исчезните. — Что вам нужно? — лениво вступает в разговор Степанова, не отрывая взгляда от собственной ладони. — Дайте показания по делу Коляды. Дайте показания против Кондратюка. И я сделаю так, что обвинения будут сняты. — Досрочное освобождение? — с сомнением тянет Синицына, а жмущаяся к Трусовой девушка выдыхает: — Я не могу. — Подумай об этом, Камила, — Человек сосредотачивает на ней всё своё внимание, пока Илья мысленно прокручивает картотеку в своей голове. Камила, Камила — неужели та самая, Валиева? — Я согласна, — звонкий голос вырывает Илью из размышлений, и он не сразу понимает, кто это произнёс. Камила дергается в сторону, как от удара, заливается краской возмущения, будто это её только что предали. Трусова. Что же, этого он никак не мог ожидать.