Худший посол на свете

От обилия правовых терминов раскалывалась голова: казалось, что вместо извилин в мозгах разрастается колючей лозой бесконечная лента Мёбиуса, исчерченная поправками к кодексам, сводам законов, уставам и постановлениям. Фриск, словно несчастная путешественница, застрявшая в бумажных джунглях без шанса выбраться, изо дня в день бродила по новым и новым документам, спотыкаясь о громоздкие тягучие строки. ...совсем не так она представляла себе взрослую жизнь. (Как минимум не ожидала, что взрослой жизни предстоит начаться в неполные шестнадцать лет) Смотреть на собственное вечно измождённое лицо, бесстрастно взирающее с телеэкранов, уже почти не казалось дикостью – с этой частью реальности, пришитой к её существованию, словно ненужный лишний придаток, Фриск успела кое-как смириться. Сном затуманенное сознание даже начинало справляться со всеми этими бесконечными интервью гораздо лучше, чем некогда отдохнувшее – отвечало на вопросы по заготовленному сценарию: да, под горой Эботт я обнаружила целую страну монстров; нет, со мной никто не обращался плохо, меня встретили радушно и помогли попасть домой… Почему монстры не покидали гору раньше? О, видите ли, это… – Система безопасности такая. Магическая. Называется «Барьер». Я, честно, не знаю, как она работает, вам стоит спросить об этом у Его Величества короля Асгора Дриимурра или его учёной мисс Альфис. – виновато разводила руками Фриск. О том, что именно является ключом к Барьеру, они договорились не распространяться. – Разозлим людей, которые веруют в то, что душа бессмертна и возвышена над всем прочим. Современное человечество… не приемлет жертвоприношений. Особенно человеческих. Особенно детских. Асгор понимающе кивал головой. На вопросы о том, куда делись люди, что пропали близ горы Эботт в прошлые годы, он отвечал, что те не выжили в суровых условиях, привычных монстрам: сгинули в тёмных пещерах без еды, замёрзли насмерть, утонули… По хищно заинтересованным лицам журналистов и угрюмым – политиков Фриск читала: не верят. Не верят и не стараются даже верить, помогать и идти навстречу; посмеиваются, словно над детским бредом. …и боятся – как любой неизвестности. Люди пытались вписать магию в ставшее непривычным течение жизни, ограничить её правилами и запретами. Монстры пытались уверить людей в своём дружелюбии. Ни у одних, ни у других не получалось: творцы законов ломали головы уже несколько недель, а монстры, стараясь произвести впечатление на людей, вызывали у тех разве что опасливое недоумение. Но если Асгор и Санс понимали и не удивлялись, стараясь контактировать с людьми осторожно и постепенно, не позволяя себе резких движений и резких высказываний, то Андайн и Папирус... – Вы слишком рьяно берётесь за дело. – устало, почти что с мольбой объясняла Фриск. – Люди никогда раньше не встречали монстров нигде, кроме фильмов ужасов и видеоигр. А в фильмах ужасов и видеоиграх монстры обычно нужны, чтобы наводить ужас. Пугать. – Но ты же не испугалась! – сверкая огоньками в глазницах, отвечал Папирус. – Я помню каждый миг нашей первой встречи так, будто он был... совсем недавно! А здешние люди совсем не такие, как ты. Они не знают никакого толка в головоломках... и даже не умеют их строить! В человеческих журналах я нашёл всего лишь одну путаницу и тридцать три кроссворда, а на улицах и вовсе... только одну, с автомобильными полосами! – Автомобильными полосами? – Твой отец назвал это «пешеходный переход» – припомнила Андайн. – Это не головоломка, это правила дорожного движения. Такие же, как те, что про знаки «стоп». – Кстати, о них... – задумчиво щелкнул челюстями Папирус. – Почему знаки «стоп» красного цвета? Разве не синий цвет означает «не двигайся»? На губах Фриск впервые за долгое время появилось подобие улыбки. – У людей – нет. Если бы синий цвет означал «не двигайся», то самолётам пришлось бы летать только ночью, потому что тогда бы получилось, что небо – это один большой знак «стоп» синего цвета. – Кстати, о самолётах. – неожиданно для столь весёлого момента серьёзно подала голос Андайн. – Цундереплан спрашивает, где она может найти ангар, в котором должны жить самолёты... Фриск и сама чувствовала себя Барьером: что угодно (вплоть до оскорблений и угроз со стороны особо агрессивных людей) могло войти, но ничто (ни единая частица правды о том, что происходило в Подземелье все эти долгие годы) не могло выйти. – Я понимаю это, дорогуша. – сочувственно вздыхал Меттатон. – Не все люди принимают меня дружелюбно. Когда я выступал с дебютным концертом в парке, не на всех плакатах, которые они принесли, были хорошие слова. – Во всяком случае, ты понравился большинству тех, кто пришёл на тот концерт. Запись его трансляции до сих пор комментируют, даже спрашивают, будет ли ещё одно выступление... «Это очень мне помогло доказать, что вы и вправду пришли с миром» – так и не добавила Фриск, устремив размытый взгляд в стакан с молочным коктейлем. Может быть, стоило меньше беспокоиться о законах и беседах с их творцами, думала она. Может быть, нужно было устроить ярмарку магической еды для всех желающих (самые вкусные пироги по королевским рецептам!), попросить Папируса сконструировать какую-нибудь весёлую головоломку с призами для самых ловких, уговорить Санса и Альфис показать не магическое, но научное чудо – и чтобы играли самые заводные хиты Меттатона вперемешку с уникальным альбомом «Жуткомелодий» (от настоящего призрака, между прочим!) и фортепианными этюдами, так напоминающими переливы водопадов, и Мэджик показывал бы под вечер фокусы, каких не разгадаешь, потому что настоящее волшебство всегда самое искреннее... И наблюдал бы за праздником счастливый король Асгор Дриимурр, а рядом с ним широко-широко улыбалась поверившая в людей Андайн. Может быть, нужно было так? Может быть, Ториэль была права, и она, Фриск, всё всегда усложняла? Может быть, всё гораздо легче, чем кажется, и подружить между собой два народа всё-таки возможно?.. ...но стрекочет острая и беспощадная лента Мëбиуса, истерзанная зачеркнутыми попытками заковать волшебство в печатные оковы кодексов: невозможно, пока вся эта тяжесть лежит на твоих плечах. Изрежет ведь, сломает напополам так, что никакой морской чай не поднимет на ноги, будь он на вкус хоть стократ похож на любимый кофе, и не нужно будет ни головоломок, ни этюдов – к чему они и кому, если в голове от мыслей одни ошмётки? «Невозможно» – вторила Фриск, роняя голову на руки. Невозможно, если она совсем почти не спит, не радуется и не живёт. Если едва ли успевает увидеться по утрам с отцом, если давно уже как следует не смеялась, если так и не посмотрела новый ужастик с любимым актёром в главной роли. Солидные взрослые скажут, что это безответственно, но Фриск так далеко до солидности... «Я же совсем не готова, зачем я на это согласилась?» ...а ответственность перед монстрами она искупила в тот миг, когда Барьер пал. Оставив на столике недопитый коктейль, Фриск вышла из кафе – прямо в вечернюю прохладу; в вечернюю синеву, сгущающуюся почему-то свинцовой тучей над едва заметными очертаниями горы Эботт. «Это знак, правда ведь?» Это знак, не иначе: даже чей-то пёс, белый и пушистый, как облачко взбитых сливок, громко тявкнул, устремив на неё свои любопытные глаза, будто бы от имени необъятной вселенной отвечая: да, это знак и – что важнее – единственный и последний шанс. «И если им не воспользоваться, сил больше не останется» Раз уж посол из Фриск вышел отвратительно никудышный, будет лучше перезапустить. Сделать всё заново, сделать всё правильно – и остаться для монстров просто хорошим другом.