Клон

      В который раз Харитон был оставлен с проблемами “Коллектива 2.0” один на один. После пресловутого инцидента с “Восходом” за Захаровым даже лаборанты скорее следили, нежели помогали. Дима, будь он неладен, и его беспокойство.       Сеченов опять придёт в Академию Последствий после обеда, хотя сам назначил серию экспериментов с "Коллективом 2.0" на утро. И, конечно, Захаров понимал, что скорее всего всему виной внезапный звонок из Москвы, затянувшаяся планёрка или срочная консультация. Но ещё, абсолютно точно драгоценные пятнадцать минут Дима потратит на наведение "марафета" и возвращение лоска. В который раз.       Хрен с ним. Харитон давно разработал план для таких дней. В смежном с лабораторией помещении он устроил себе что-то вроде полигона, где у него был свой персональный директор Предприятия. Хотя… Ну, как, директор. Обычный клон Дмитрия Сергеевича Сеченова в возрасте двадцати двух лет. Абсолютно в некотором смысле "безмозглый".       Дима в свои пятьдесят смотрел на Захарова с нежностью, обожанием и заботой. Сколько всего они прошли вместе, какое количество бессонных ночей потратили на поиски лекарства от чумы. А чего стоят все их ссоры, все примирения. Пережитые невзгоды однажды побудили Сеченова вывалить на Харитона ворох чувств. Хотя… Скорее всего он бы никогда на это не пошёл, если бы не вмешалась в очередной раз тиф. Ох уж этот бедовый директор Предприятия, его опасная стройка, вечное желание быть везде одновременно и ночевать где угодно.       Захаров помотал головой, отгоняя воспоминания – второй раз он свою семью или её подобие своему старому врагу не проиграл. Дима выжил, и побежал возводить своё Предприятие дальше, украдкой тёмными степными ночами воруя страстные поцелуи и отдавая всего себя, как один он умел. Получается, что Харитон стал другом тридцатилетнему Сеченову, любовником – сорокалетнему, а вот двадцатидвухлетнего только выпустившегося врача он не знал.       Может оно, конечно, и к лучшему, но молодое тело, выращенное для научных нужд, будоражило фантазию. Молодой Сеченов мог быть страстным сердцеедом, влюблённым дурачком или абсолютно незаинтересованным в амурных делах молодым учёным.       Нацепив на висок клону прототип проводника, управляющего подключением к “Коллективу”, Харитон поставил на запись электроэнцелограф и приготовился проводить серию очередных опытов. Вообще, это был не первый, выращенный Захаровым “искусственный” человек, но все клоны “умирали” примерно на одной и той же фазе – полимерной вакцинации.       Начальник отдела нейробиологии уже успел избавиться по разу от копий всех своих подчинённых и трижды от Ларисы, а вот до Сеченова руки как-то не доходили. Странным образом именно этот образец не просто пережил очередную вариацию нейроплимера у себя в мозгу, но даже дал первые положительные результаты. Жаль, конечно, что тело по большей части "безмозглое", но как загружать хотя бы подобие личности, академик Захаров ещё пока не разбирался.       Поднеся прототип проводника мыслей… Так его и надо назвать: "мысль". Поднеся прототип "мысли" к своей голове, Харитон зажмурился, пожелал себе удачи и начал испытание.       На данный момент в новом "Коллективе" был всего один участник и один оператор. Отдав несколько приказов телу молодого Сеченова, Харитон отметил странные показания электроэнцефалографа, но уделить им внимание не успел. Дверь в основное помещение лаборатории открылась, и послышалось сиплое бормотание Дима. На минуту Захарову показалось, что свет мигнул, и мысли спутались, но…       Правая рука клона своевольно дёрнулась и поднялась на уровень лица.       – Любопытно, – просипел густой, отдалённо знакомый голос.       Захаров опасливо покосился на лицо Диминого клона и поймал тёмный, мутный взгляд карих глаз. Свет снова мигнул. Харитону показалось, что его кто-то упрямо тормошит, и даже зовёт по имени. Впрочем, это ощущение резко оборвалось.       Юный Сеченов цокнул языком, посмотрел уже на обе свои руки, поднесённые к глазам и предпринял попытку, опираясь на койку, подняться. Логика подсказывала главе отдела нейробиологии, что так проиходить не могло, и мышцы не должны были позволить молодому человеку такой манёвр, и тем не менее.       – Здравствуйте, Харитон Радеонович, – вежливо и достаточно холодно произнёс юноша.       Захарова передёрнуло. Дима никогда не смотрел на него так, словно он "никто", просто хороший знакомый.       Ловко перекинув на одну сторону койки, клон приступил к осмотру своего тела и очевидно был доволен результатами. Дима и его познавательный интерес, направленный даже на самого себя. Или это нарциссизм… Сеченов всегда любил человечество и себя в нём.       Дима! Харитон вроде бы слышал его недавно.       Волшебник возник на пороге как всегда холёный и довольный собой с перекинутым через плечо пиджаком. Его густые брови удивлённо поползли вверх при виде своей молодой копии, и он медленно двинулся к койке, попутно бросая пиджак на стул.       – Дима, это… – попробовал сказать Харитон.       – Это? – не отводя от молодого себя взгляда, уточнил Сеченов.       Ответа не последовало.       Клон нахально ухмыльнулся:       – Это я, – он взмахнул руками, эффектно демонстрируя себя.       Успевший отойти от удивления Дима и сам вернул себе привычную невозмутимость.       – Я… – выдохнул он, встав напротив молодой версии директора Предприятия, и с интересом обхватил ладонью правой руки чужой подбородок.       Левый указательный палец тем временем с интересом скользнул от линии челюсти по шее, перечеркивая кадык, к ярёмной впадине.       – Я, – повторил клон, перехватывая Сеченовские руки.       "Нарцисс", – завороженно пробормотал про себя Харитон, становясь свидетелем того, как юноша заинтересованно облизывает губы и завороженно целует костяшки Диминых пальцев.       Этот странный жест заставил Волшебника сипло простонать, отнять руки и, ухватившись за стройную талию, припасть к губам своего клона. Сеченовские руки играли на молодом теле как на аккордеоне, в котором рёбра получили роль своеобразных клавиш.       "Красивый. Дима всегда был красивый. Не как женщина, а как скульптура. Произведение искусства".       Закончив терзать слегка припухлые губы, Сеченов, улыбаясь словно Чеширский кот перед Алисой, начал спускаться ниже. Оставляя укусы на плечах, груди, под рёбрами и на подвздошных косточках, он с медицинской методичностью оглаживал стройные бёдра, чертил невидимые полосы поверх ягодичной, четырёхглавой и портняжной мышц.       Захаров упустил момент, когда Дима оказался на коленях перед своим клоном. Харитон чувствовал, что к этому должно было прийти.       Окинув восхищённым взглядом своего клона, Сеченов с той же заинтересованностью, с какой пробовал на вкус Харитона, провёл кончиком языка по налившемкся кровью члену.              – Я же говорил, что ему нужна стимуляция таламуса, – пробормотал сухо юноша.       – Не вижу связи! – взволнованно прошипел Дима.       – Потому что ты – заинтересованно сторона, а для меня это просто какой-то лысый чёрт.       Свет снова мигнул несколько раз и погас, чтобы взорваться вспышкой ослепительного света.       – С добрым утром, Тоша, – мило улыбнулся Сеченов, нависая над старым другом и закрывая слепящие лампы.       – Как самочувствие, Харитон Радеонович, хорошо отдохнули? Понравились сны? – лукаво подмигнул его клон.       – Вы страшные люди! – простонал Захаров и понял, что сам лежит где-то.       Нет… Не просто где-то, а в той самой лаборатории в АПО.       – Мы? Страшные? А нам показалось, что мы вам очень понравились. Особенно вместе, – хмыкнул юноша.       Голова гудела. Руки слушались Захарова с задержкой. Заставив правую оторваться от простыни, он потянулся к виску, чтобы сорвать раздражающую "мысль" и вместе с ней зацепил прядь своих же волос.       "Волос!?"       Харитон подскочил на месте и попробовал сесть. Две пары рук помогли ему принять вертикальное положение.       – Что здесь происходит?       – Нам пришлось провести небольшую симуляцию, Тош, – устало объявил Дима и похлопал клона по плечу. – Один гений – хорошо, а два – лучше. Ты был в лимбо месяц, и мы не могли вывести тебя никак. Ты просто не откликался… Я тоже не верил, что воздействие на таламус поможет, но… В общем другого пути не было.       Внимательно осмотрев двух Сеченовых, Харитон отметил довольного собой, абсолютно невозмутимого друга и гладко выбритого, одетого в щегольские молодежные джинсы и кожаную куртку его клона.       – Дима! Ты ебанулся в своём нарциссизме! Что произошло!?       – А случилось следующее. Чтобы ты, Тоша, мог работать с "Коллективом", не прибегая к помощи добровольцев, ты сделал моего клона. Ты мог сделать себе собственного клона, но из каких-то соображений и не спрашивая меня, вырастил моего.       – Дима! Что вы сделали конкретно со мной?! Это уму не…       – А мы ничего такого, Харитон Радеонович, не сделали, – прервал гневную тираду Сеченовский клон. – Вы, в который раз пренебрегая техникой безопасности, в одиночку решили поставить эксперимент на своём сознании и провалились в то, что называете "лимбо". Вот только лимбо этот был создан вашими последними мыслями и желаниям. Видимо потаёнными. И вы просто ходили по кругу никак не начинавшего порождения вашей же фантазии.       – "Коллектив" так не работает. Пока. Только гений может догадаться, как навязать другому человеку…       – Как замечательно, Тоша, что ты вырастил мне ещё одного гения моей величины. А теперь, я тебя попрошу во-первых – изменить манеру разговора, во-вторых – больше никогда не проводить подобных экспериментов, в-третьих – не мечтать о подобном с моим сыном…       – Сыном?!       – В-четвёртых – взять Дмитрия Дмитриевича Сеченова к себе в аспиранты, как только его сюда переведут.       В лабораторию вошёл Кузнецов и, не проявив никаких эмоций, совершенно спокойно выслушал инструкции относительно тайной переброски молодого клона сначала куда-то в какую-то Чухонь, потом создания легенды о внебрачном сыне самого Сеченова и его героическом пути в поисках отца через множество препятствий и наконец, после распределения на Предприятие молодого гения, семейного воссоединения. Судя по разговору, план этот разрабатывался последние несколько недель.       Стоило Александру Ивановичу покинуть лабораторию вместе с новоиспеченным отпрыском Сеченова, как тот заблокировал лабораторию.       – Что же мне с вами делать, профессор Захаров? – спросил он, аккуратно снимая белый халат и расправляя его на спинке одного из стульев. – Вы меня крайне расстроили.       – Казнить нельзя помиловать, – обратился к потолку Харитон.       На его плечи легли две аккуратные изящные ладони и, очертив большими пальцами круги на напряжённой шее, слегка смяли дельтовидную и лопаточную мышцы.       – Итак, Харитон, моё дряхлое старческое тело тебя больше не устраивает, и ты потянулся к молодости?       – Дима, оставь мелодраму. Мне нужно было подопытное тело, я его себе вырастил, а смотреть на голого тебя более интересно, чем на голого себя. Это понятная, свойственная людям слабость, которую ты вроде бы поощрял. Ты мне скажи, как его вегетативный мозг мало того, что начал функционировать, так ещё и…       – Это как раз просто, Тоша. Его полимерный имплант скачал мою нейронную сеть из нейроплимерного накопителя в тот момент, когда ты активировал проводник мысли. Именно этот процесс и отправил тебя в путешествие по подсознанию.       – Иными словами, полимерная вакцина, наконец, работает.       – Работает.       – И ты мне разрешишь вырастить ещё одного клона для экспериментов?       – Сексуальных? Нет. Лучше, Тоша. Можно начать работать с добровольцами.       – А если бы ты мне год назад с "Восходом" не помешал, то мы бы уже…       До боли сжав пальцы, Дима прервал поток размышлений и, склонившись над Захаровым, прижался лбом к опустившемуся плечу.       – Хватит. Мы это обсуждали. Ты бы был мёртв.       Растерянно вздохнув, Харитон поднял руку к неспокойной Сеченовской голове и, успокаивающе пропусти сквозь пальцы чужие пряди волос. Ладно. Добровольцы так добровольцы.