Ориентация SEVER / Конвертация успешно завершена

Когда я предполагал, что меня, после расставания со Славой, ждет тяжелый период, я даже на сотую доли не представлял, насколько будет сложно. Меня ломало так сильно, что организм тупо не вывозил. Спорт, который всегда прежде спасал, теперь был слабым помощником и эффект от временной анестезии проходил слишком быстро, возвращая меня к боли, которая атаковала с двойным усилием, налетая со всех сторон, преследуя одну единственную цель — добить окончательно. Я стал раздражительным и резким, и ни о каком спокойствии речи больше не велось. Валентин Александрович орал на меня благим матом, призывая собраться, но это мало помогало. Я просто машинально отрабатывал движения руками и ногами, а голова совершенно не была включена в процесс. Мысли были не здесь. Они были там — с моим таким близким, но безумно далеким человеком, которого хотелось видеть, держать в объятиях, целовать жарко и нежно, просто быть с ним рядом… Только этого хотелось всем сердцем. Остальное резко перестало для меня существовать. Все, что раньше держало на плаву, теперь стало тянуть на дно, заставляя задыхаться. И если раньше я наивно полагал, что Ад я пережил в момент расставания, то сейчас в полной мере пришло понимание всей степени своего заблуждения. В Аду я поселился на постоянной основе только сейчас, когда отпустил Славу. И этот Ад день за днем сжигал мою душу. Я это чувствовал слишком хорошо. И понимал, что с такими темпами долго не протяну. Моральные силы утекали, как вода сквозь пальцы, причем так быстро, что очень скоро я поймал себя на том, что даже просыпаться по утрам не хочется. Апатия полностью захватила мой разум и делала свое черное дело. Я же не имел ни сил, ни желания ей сопротивляться, от всех щедрот передав ей себя в полное и безоговорочное пользование. Хозяйкой она была строгой, но иногда все же спускала меня со своего поводка и давала передышку на пару минут, когда я видел Славу. Такие моменты были для меня спасением, но они же и убивали, потому что я видел, как сильно изменился он. Конечно, наше расставание не могло пройти бесследно. Оно и не прошло. Того жизнерадостного, веселого парня, каким был Слава раньше, больше не было. Его место занял угрюмый, уставший человек, к своим недолгим годам хлебнувший горя и несчастий. Именно таким я его видел. Именно таким был результат моих усилий. «Хотел, как лучше — получай. Нравится?» Нет. Мне не нравилось. Я ненавидел себя за скотский поступок и меня ломало через колено от невозможности поступить иначе. «Худой мир лучше хорошей войны», — повторял я про себя, в надежде поверить в это и успокоить нервы. Однако несчастные глаза Славы обнуляли мои потуги, и я чувствовал, как все внутри от этих наполненных болью глаз рвется и истекает кровью. И если бы мы смотрели друг на друга больше минуты, клянусь, я бы не выдержал. Но наш зрительный контакт теперь ограничивался парой секунд, перед работой, после чего Слава отводил взгляд и пытался как можно скорее скрыться. Для меня в этот момент словно гас свет и апатия начинала тянуть за поводок назад. Мол, хватит, дружок. Мы и так задержались на станции «Ностальгия». Так и тянулись дни, превращая меня в зомби. По большому счету именно им я себя сейчас и был. Куском мяса, без намека на полноценную мозговую деятельность, без чувств, только с периодической потребностью в утолении голода. Я терпел, изображая жизнь, сколько мог. Но всему есть предел. Своего предела я достиг спустя две недели неумелой игры на публику. Просто проснулся очередным утром и понял, что больше не хочу ничего. Идти на тренировку, здороваться с парнями, общаться с тренером, заниматься в поте лица, чтобы подготовиться к следующим соревнованиям. Ни-че-го. Потому что у меня пропала цель. Я перестал понимать, ради чего все это делаю. Ради побед? Зачем? Чтобы потом смотреть на свои кубки и медали, и как Кощей над златом чахнуть? Может, кому-то этого было достаточно, но не мне. Я хотел другого. Теплого, уютного счастья с человеком, с которым мне было так хорошо, как никогда и ни с кем раньше, с которым мы понимали друг друга без слов, при взгляде на которого все внутри дрожало. Ради благополучия которого я готов был пойти на все. Но человека этого рядом больше не было, по известным причинам. А это означало, что и смысла во всех моих телодвижениях, которые раньше приносили хоть какие-то эмоции, теперь тоже не было. Расставив все по полкам, я принял единственно верное решение выпасть из жизни окончательно и впервые не пошел на тренировку, не испытав и капли угрызения совести. Эта эмоция теперь тоже была для меня большой роскошью. Да и плевать. Плевать на все. Мне хотелось просто пропасть для всего мира, впасть в забытье, и возможно там, в бреду, увидеть наше со Славой одно на двоих счастье. Именно так и поступил, отвернувшись к стене и закрывая глаза. Конечно, все могло бы быть очень просто, если бы мы не жили в суровом мире, где существовали свои правила, которые каждый из нас, взрослых людей, должен был выполнять. Я не был оторван от этого мира, являлся социально активным человеком, и мое исчезновение, естественно, не могло остаться незамеченным. Поэтому все, с кем я близко общался, не обнаружив меня там, где мне должно было быть, забили тревогу. Зная меня, как человека слишком ответственного, наверняка никто и предположить не мог, что я просто забил болт на все, и валяюсь дома, а не где-то под колесами неудачно сбившего меня авто. Поэтому череда звонков не заставила себя долго ждать. Отвечать не хотелось от слова совсем, но тем не менее сделать это пришлось, выдумывая на ходу причину, почему меня нет. Самой адекватной отмазкой был вирус, который я где-то умудрился подхватить. И хоть болел я крайне редко, хриплый с похмелья голос и общее мерзоидное самочувствие помогли сделать эту версию вполне правдоподобной. Да и репутация моя была кристально чистой, что предоставляло мне безграничный лимит доверия. Выбить незапланированный выходной удалось без боя, и я вновь вернулся к своему изначальному занятию, надеясь, что больше меня никто не потревожит. Если бы… Проспать удалось до двух часов, после чего меня разбудила трель звонка входной двери. Я решил положить хуй на визитера по ту сторону, но он оказался слишком настойчивым, и мне все же пришлось, кроя его отборным матом, пойти открывать дверь. Предполагая, что это просто кто-то ошибся адресом, я совершенно не ожидал увидеть на пороге Вихря с пакетом наперевес. — Ебааать, — вместо приветствия начал он, стоило ему узреть мой помятый весьма неопрятный вид. — Я конечно, знал, что во время болезни видон неважный, но чтобы настолько… — Если это все, то иди на хуй, — вяло огрызнулся я, не считая нужным поддерживать беседу. Тем более с человеком, с которым у нас не было ничего общего, кроме клуба, в котором мы занимались. — На хуй не идут, на хуй садятся, — поправил меня Вихрь, так, словно был моим научным руководителем, а я писал дипломную на тему: «Член и его практическое применение в повседневной жизни.» — Знал, что ты знаток по части присаживаний на член, но мне эта информация зачем? — поинтересовался я. — Я вообще-то актив, но если с тобой, могу и пассивом побыть, — подъебнул меня Вихрь. Видимо, настроение у него было прекрасным, в отличие от моего. — Не заинтересован, — поморщился я. — Жаль, я бы еще чего мог рассказать на эту тему. Или показать, — подвигал он бровями, продолжая клоунаду. — Ты мне лекции о хуе пришел читать? — стал раздражаться я. Вихрь закатил глаза, всем видом демонстрируя, какой я скучный, раз не соизволил с ним шутки шутить, но все же посерьезнел: — Нет, не о нем. — Тогда какого рожна приперся? И вообще, ты как, блять, узнал, где я живу? — У меня есть свои источники, — ответил он. — А пришел я тебя лечить. Выглядишь дерьмово. — Не стоило утруждаться. У меня все таблетки есть. Просто надо отлежаться, — произнес я, удивленный такой неожиданной прытью от того, с кем мы не особо хорошо ладили. — Отлежаться — это хорошо, но что-то мне подсказывает, что это не особо поможет. — С какого хера? — нахмурился я. — Потому что нет у тебя никакого вируса. И болезнь твоя связана совершенно с другим. А такие заболевания лечатся хорошими беседами и… — Вихрь достал из пакета бутылку Мартини, демонстрируя ее в полный рост, — вот этой малышкой, — закончил он. Мои брови взметнулись вверх от неожиданного поворота. — Ну так что? Может, пригласишь войти? Я хороший собеседник. Очень ненавязчиво лезу в душу, и могу быть самым лучшим в мире слушателем. Если честно, предложение было так себе, потому что мне сейчас хотелось меньше всего быть в компании с кем-то, и уж тем более что-то кому-то говорить. А уж Вихрю и подавно. Но он был той еще занозой в заднице, и мог в случае отказа заебывать меня с другой стороны двери, пока бы у меня крыша окончательно не отлетела. Поэтому я все же выбрал меньшее из зол, и посторонился, открывая ему дорогу в квартиру. Вообще в душе не ебал, чем в перспективе могли обернуться эти посиделки, однако рассудил, что хуже мне уже точно не будет. Если хочет, пусть заходит. Да и похмелиться мне все же нужно было, учитывая суровые возлияния накануне и полное отсутствие алкоголя для этих целей на следующий день. Пока держали путь на кухню, Вихрь что-то там жужжал, восторгаясь охуенностью интерьера. Я же слушал слабо. У меня в голове летало перекатиполе, и любые слова проходили мимо ушей. Все движение совершались тоже на отвали, по причине полного безразличия. Этикет я послал на хуй, не считая нужным изображать радушного хозяина дома. Руки у моего «собеседника» были, вот пусть сам себя и обслуживает. Словно прочитав мои мысли, Вихрь именно этим и занялся. Возможно, по причине того, что привык проявлять инициативу, а возможно и потому, что видел, в каком убогом состоянии я пребывал. В любом случае, меня такой расклад более, чем устроил. Надо, сказать, что если бы я не знал достоверно о том, что Вихрь никогда бы не опустился до левых подработок, ибо был ребенком из достаточно обеспеченной семьи, подумал бы, что у него имелся опыт официанта, так профессионально он сервировал стол, выудив из холодоса все обнаруженные там продукты. Так профессионально, что у меня не вышло скрыть любопытства, когда я узрел красоту, которую он умудрился создать практически из нихуя. — Ты работал официантом? — монотонно поинтересовался я. — Отец с младых ногтей заставлял привыкать к труду и припахивал работать с обслуживающим персоналом в одном из своих ресторанов, — огорошил меня он. — Неожиданно, — прокомментировал я. — А ты думал, я просто какой-то мажорчик, который родился с золотой ложкой в заднице? — Если честно, то да, — не стал я скрывать. Вихрь присел напротив и, взяв бутылку спиртного, открыл ее, плеснув в предварительно поставленные на стол бокалы. Эстет, блять. — Это потому, что ты, как и многие, не спешишь узнать о человеке чуть больше и предпочитаешь придерживаться стереотипов. Не подпускаешь близко и все время держишь на расстоянии вытянутой руки, — пояснил он, сделав глоток обжигающей жидкости, закусив колбасной нарезкой, — Со мной поступил также. Записал сразу в баловни судьбы, не потрудившись узнать предварительно, какой я на самом деле человек. — Так проще, — взял я в руки свой бокал, отхлебнув из него. — подпускать кого-то близко всегда чревато. — Но иногда оно того определенно стоит, — произнес Вихрь. — все время жить в скафандре хреновая затея. Иногда можно и позволить себе простые человеческие слабости. — Мне это не нужно, — твердо произнес я, с шумом ставя бокал на стол. Направление нашего разговора, неожиданно резко ушедшего с безобидной темы на более острую, мне не нравилось. Но еще больше мне не понравилось то, что произнес Вихрь дальше. — Именно поэтому ты порвал со Славой? Почувствовал, что он перестал быть для тебя просто банальным интересом, и свалил? Я поднял на Вихря покрасневшие глаза. — Это тебя не касается, — прозвучал резкий ответ. — В целом да, но отчасти все же не могу с этим согласиться. Слава же наш физиотерапевт и должен всегда быть в тонусе. Работа врача требует огромной концентрации внимания. А с этим у него теперь небольшие проблемки. И чувствую как раз таки потому, что он малость загрустил. Из-за вашего расставания. Я промолчал, наивно полагая, что если не буду продолжать провоцировать неприятный разговор, то Вихрь поймет и не станет развивать тему. Ну, да блять. Канееечно. — Давай, выкладывай. Что у вас там произошло? — поставил он локти на стол и подался чуть вперед, всем видом демонстрируя, что готов внимать каждому слову. — Ничего, — коротко бросил я. — Вот прямо-таки ничего? — продолжил допытываться Вихрь. — Просто не сошлись характерами, — заскрипел я зубами. — Ага. Сперва сходились идеально, аж мутило от той ванили, которой вы всех вокруг посыпали, а потом вдруг резко перестали. — Не мы первые, не мы последние, — ответил я. — так бывает, прикинь. — Бывает, конечно, но это не проблема, когда есть чувства. Просто немного времени и все встанет на свои места. — Не встанет, — машинально ответил я. — Почему? Прошла любовь, завяли помидоры? — вопросил Вихрь. — Я просто понял, что не имею права обременять Славу таким сложным человеком рядом, как я. Уверен, так будет лучше для него. Да и для меня тоже. — Да ладно! Серьезно? — Да. — Ты на сто процентов уверен? — Да, уверен. — Ну, если так, то заебись! — просиял Вихрь, довольно потирая руки. — Я как раз собирался пригласить его посидеть в теплой уютной обстановке в какой-нибудь кафешке, а после переместиться ко мне на хату и продолжить в горизонтальной плоскости. Даже не представляешь, какие у меня на него… Договорить Вихрь не успел, потому как был схвачен мной за воротник и притянут к себе максимально близко, да так крепко, что невольно захрипел. — Если только посмеешь к нему притронуться, я тебя урою! — процедил я сквозь зубы, совершенно потеряв контроль над своими реакциями. — Понял меня? Вихрь, испытывая явные неудобства по части дыхания, выдавил ухмылку: — Лучше, говоришь, будет? Мой гнев резко схлынул, и я разжал руки, давая парню свободу. Тот плюхнулся на стул, поправляя безнадежно растянутый ворот водолазки. — Пиздец, ты долбак, Север, — глядя на меня в упор, вынес он неутешительный вердикт. — С хуя ли? — Да потому что пиздишь, как дышишь. Заявляешь в открытую, что больше не имеешь на Славу видов, а потом ведешь себя как собака на сене. Ни себе, ни людям. Подлив себе еще немного горячительного, Вихрь сделал щедрый глоток. — Если вы не в отношениях, то ты не имеешь больше права ставить палки в колеса другим претендентам на его общество. Да и Слава не обязан хранить верность тому, с кем его больше ничего не связывает. Или я не прав? — Все сложнее, чем ты думаешь, — ответил я, признавая тем не менее правоту слов Вихря. — Да ну? Сложнее, чем мотать друг другу нервы на постоянной основе, изображая безразличие? — Тебе то что до этого? — Да я просто заебался смотреть на этот погорелый театр, мать его! Один улыбается, делая вид, что все хорошо, другой с серьезным хлебалом занимается тем же. Тошно! — Ну так не смотри, кто тебя заставляет?! — взбрыкнул я. — И рад бы, да никак. Вы ж перед глазами мелькаете все время, и своими лицами, как из фильма ужасов, сна меня лишаете. А еще заставляете голову ломать, что случилось и что сделать, чтобы все вернулось к старой версии, когда сахар на зубах скрипит от вашего счастья. — Боюсь тебе расстраивать, но так как раньше, уже не будет. Это невозможно. — Невозможно, это когда человека нет, все остальное в наших руках. — В том то и дело. — В чем?        — Ты не поймешь.        — Может я и кажусь тупым сибирским валенком, но голова у меня на плечах не только для того, чтобы я в неё ел.        — Ты не знаешь всего… — Да мне это и не нужно. Единственное, что я достоверно знаю, так это если ты счастлив с человеком, а он с тобой, на остальное должно быть срать. И всякие там причины, почему должно быть иначе, не должны ебать. Я такой человек. И если честно, думал, что в этом мы с тобой похожи. — Как же у тебя все просто, блять. Не разобрался толком в ситуации, и решил, что все можно решить легко и без напряга? — Ничего сложного в этом нет. Хочешь быть счастлив — берешь счастье в свои руки и становишься счастливым, не хочешь — придумываешь повод, почему нет. Причин при желании реально можно найти миллион, и только одна, чтобы не проебать все, что у тебя есть. Геморроя и так в жизни хватает, добавлять еще такое себе занятие, — высказался Вихрь и замолчал. С минуту мы не говорили. Кухня погрузилась в тишину, только сторонний шум с улицы разбавлял ее плотность. Я крутил в голове слова Вихря, а он уплетал сыр с колбасой, не мешая мне в моем занятии. — Ты когда-нибудь любил? — прервал я затянувшуюся паузу. — Не испытывал влечение или сильную симпатию, а именно любил? — Нет, не доводилось, — ответил искренне он. — Но был бы рад, если бы однажды мне посчастливилось испытать настолько сильное чувство. Только если на чистоту, мне кажется с моим легкомысленным характером, мне это счастье вряд ли светит. — Я не просто так спросил, — пояснил я. — Дело в том, что когда тебе человек дорог настолько, что ты забываешь о себе, ты трясешься над ним и боишься, как бы с ним ничего не случилось. Одна только мысль, что с ним может произойти непоправимое, выматывает и не дает спокойно дышать. Ты ради него на все пойдешь. Ради его благополучия. — На все? — переспросил Вихрь. Я кивнул. В его глазах засветилось понимание. Не получив развернутого ответа, а лишь крохи информации, он догадался, что именно я пытался до него донести. — А если для благополучия этого человека нужен ты сам рядом? Что если для него твои причины это не способ избежать предполагаемых проблем, а самая настоящая удавка на шею? М? — задал он вопрос, от которого мое дыхание затруднилось. Вихрь выпил еще немного мартини и поставил бокал на стол. — Видишь ли, Герман, Слава после расставания с тобой очень изменился. И я это могу понять. У него ведь такие перемены в жизни произошли. Трансформация серьезная. Ведь как я понял, его парни до тебя вообще не интересовали, но с твоим появлением что-то пошло не так. Он влюбился. И полностью окунулся в эти чувства. Проще говоря поставил на карту все, ведь очевидно, что легче его жизнь с приходом таких перемен не стала. — Это еще одна причина, почему лучше будет, если мы будем порознь. Он найдет себе девочку, как и хотел изначально, построит семью… — начал я перечислять, чувствуя, как от своих же слов все внутри начинает жечь. Кого я обманываю? — Не найдет, — прервал меня Вихрь. — потому что ему кроме тебя, дурня, никто не нужен. Понимаешь? Он однолюб, Герман. И если полюбил, то по-настоящему, и ни о каких там девочках, мальчиках больше речи вестись не может. Он встретил своего человека. А этот человек, сперва ответивший полной взаимностью, бросил его. И теперь на постных щах прикрывается какими-то причинами, мол, так надо было. Что надо то? Сломать человека и смотреть как он медленно угасает? — Это просто период. Он пройдет, — ответил я, заломив брови. Жжение за ребрами стало в разы сильнее, и я потянулся за бокалом, чтобы залить это дерьмовое чувство. — Меня очень тревожит состояние Славы. Он сам на себя не похож. Стал сильно рассеянным. Забывает, что сказал или сделал минуту назад. И эта его улыбка с пустым взглядом… — Вихрь передернул плечами, — я переживаю, как бы такое его состояние не стало причиной еще одного несчастного случая. А ты мне говоришь про какое-то благополучие. — Ты не понимаешь, о чем говоришь, — мотнул я головой, чувствуя, как раздражение бурным потоком устремилось на поверхность. — Еще как понимаю. А вот, ты, друг мой, занимаешься подменой понятий, и продолжаешь отрицать, что его благополучие — ты. — Да я ему одни несчастья приношу! — потеряв терпение, вскочил я с места. — В смысле? — растерялся Вихрь. — В прямом, — гаркнул я и подошел к окну, уставившись в унылый пейзаж за стеклом. — Есть люди фартовые, есть не очень, а есть те, с которыми лучше не сближаться, потому что они каким-то волшебным образом забирают удачу. Славе не посчастливилось встретить именно такого человека. Меня. Мои слова были встречены гробовым молчанием, после чего я услышал пораженное: — Блять… Это просто пиздец. — Да, он самый, — согласился я. — Пиздец, если ты сейчас не шутишь, — пояснил Вихрь. — Ты реально решил, что приносишь несчастье Славе? Если да, то я наверное чего-то не понимаю, потому что более счастливого человека я за всю свою жизнь не видел. И таким он стал именно с тобой. Мне есть с чем сравнить. — Да, а потом с ним стала происходить дичь. Один за другим несчастные случаи. — А ты то тут причем? Это просто случайность. — Поверь, это не так. И если бы ты знал все. Вихрь тяжело выдохнул, вновь отхлебнув из бокала. Видимо, сильно впечатлился услышанным. — Понятия не имею, какие именно выводы ты там сделал и что вообще происходит в твоей голове. Да и если честно, не уверен, что в принципе хочу знать об этом. Но все же осмелюсь открыть тебе страшную тайну… Люди в целом по природе своей очень хрупкие. Каждый день выходя из дома, да даже находясь в квартире, мы в той или иной степени рискуем. Человек может неудачно на ступеньку ступить и скатиться вниз, может дорогу переходить и его на всех парах собьет какой-то пьяный урод, может просто умереть, потому что тромб оторвался. Лечь и не проснуться без видимой на то причины. И это может коснуться любого человека без исключения. Именно поэтому мы ценим жизнь. Потому что она временами очень непредсказуемая и зачастую непродолжительная. Но из-за страха, что может что-то произойти, отталкивать людей, которые тебя любят, так бестолково растрачивая время, которое можно было бы провести вместе, то, которое нам итак выдано в ограниченном количестве и рано или поздно закончится? Этого мне не дано понять. — Если с ним что-то случится, я не смогу с этим жить. — А если завтра что-то случится с тобой? — задал совершенно неожиданный, но очень проникновенный вопрос Вихрь. — Неужели ты бы хотел, чтобы последнее, что стояло перед твоими глазами — это несчастное лицо Славы, которого ты оставил во имя «сомнительного» благополучия? — сделал он кавычки пальцами. Нет. Не хотел бы… Единственное, чего я реально хотел — это чтобы Слава жил и был счастлив. Вихрь, не дождавшись моего ответа, продолжил: — Мы все смертны, Герман. Вот с этой мыслью нужно научиться жить. И если у тебя получится, поверь, сразу станет легче. Потому что ничто не будет мешать тебе быть счастливым… и делать счастливым своего человека рядом. Пока есть время… Трель звонка переключила внимание, которое было сосредоточено на словах Вихря, заставив устремить взгляд в сторону шума. — Кого-то ждешь? — поинтересовался он. — Нет, — мотнул я головой, направившись в коридор. На самом деле я действительно никого не ждал, и планировал провести этот день, как и последующие, в глухом затворничестве. Но жизни на мои планы было похуй, и пришлось смириться, что покоя, о котором я грезил, мне не видать, как своих ушей. И узрев на пороге свою горячо любимую сестру, в явно хреновом расположении духа, я осознал всю степень того, насколько жизни было срать на то, чего мне хотелось. — Это правда? — вопросила она строго, угрожающе сдвинув брови. — И тебе здравствуй, — ответил я, уже предвкушая дальнейший вынос мозга. — Я спрашиваю, это правда? — повторила она вопрос, на пару единиц повышая градус напряжения. Что именно «правда», интересоваться было лишним. Я прекрасно понял, о чем велась речь. У новостей, плохих или хороших, была феноменальная способность распространяться со скоростью лесного пожара. Новость о нашем со Славой расставании, естественно, не могла пройти мимо моей сестренки. — Вы расстались? — продолжила допрос с пристрастием Эля. — Да, — кивнул я, не считая нужным скрывать очевидное. — Почему? — повысила она голос. — Потому что я так решил. — Что за бред? У вас же все было хорошо. Я видела это своими глазами. И думала, что будет еще лучше. Вы же светились оба! Тогда как так вышло? — Уже не имеет значения, — ответил я. — Еще как имеет. Потом что ты должен это исправить, или тебе придет пиздец! Несмотря на мое апатичное угашенное состояние, я не смог побороть изумления, пожалуй впервые услышав от своей до ужаса культурной сестры бранное слово. — Ты только что выматерилась? Ты же никогда раньше… — А ты еще больше херни твори, и я вообще превращусь в портового грузчика, — раздраженно отозвалась Эля. — Просто твой поступок не выдерживает никакой критики, и культурными комментариями здесь явно не обойтись. Я шумно выдохнул, глядя на пышущую негодованием сестричку, готовую в любой момент оттаскать меня за волосы за провинность или как следует пропесочить, чтобы впредь неповадно было творить беспредел. Зная ее порой сильно переменчивый непростой характер, я готов был получить и еще больше. Только вот не на лестничной клетке, где со всех сторон из стен торчали уши. Поэтому, смирившись с тем, что мне так или иначе в любом случае придется выслушать доводы моей сестры касательно того, какой я долбоеб, я предложил оптимальный вариант в данном случае. — Может, зайдешь? Или хочешь продолжить радовать соседей свежими сплетнями? Эля мельком кинула взгляд на соседнюю дверь, словно лишь сейчас осознав, что место для выяснения отношений реально было неудачным, и смазано кивнув, переступила порог. Бросив взгляд на пол, она заметила лишнюю пару обуви. — Ты не один? — Вихрь в гости пожаловал, — отозвался я. — И уже уходит, — произнес он звучно, выплывая из кухни. — Заходил буквально не пару минут. Лекарства занести. Узнал, что Герман приболел, вот на добровольных началах и решил заскочить к нему, передать все необходимое для скорейшего выздоровления. Привет, — помахал он рукой Эле. — Привет, — изобразила она улыбку. — Спасибо за заботу. Я тоже узнала о его болезни, когда решила заскочить в клуб, прояснить кое-какие моменты, — завуалированно ответила она, делая слишком тонкий намек на толстые обстоятельства. — Дозвониться не смогла, поэтому решила встретиться тет-а-тет. А тут выясняется, что он болеет. О чем, конечно же, не соизволил сообщить. Эля одарила меня красноречивым взглядом. Сомневаться в том, что она прекрасно поняла, что моя болезнь была простой ширмой, не приходилось. Лучше нее меня не знал никто. Даже отец. — Не будь строга к нему. У всех нас в моменты слабости и память работает с перебоями, и в целом умственные процессы замедляются. — У меня с этим все в порядке, — возразил я. Вихрь подошел к нам вплотную: — Дружище, я просто пытаюсь тебя спасти от праведного гнева сестры. Постарайся хотя бы сделать вид, что мои слова соответствуют действительности, — хлопнул он меня ладонью по плечу, ловко втискивая ноги в свои кроссы. — Разберусь, — буркнул я, кожей ощущая тяжелый взгляд Эли. Видно было, насколько ей не терпится перейти к моей экзекуции прямо здесь, не сходя с места. Но нормы морали, привитые с детства, не позволяли сделать это в присутствии свидетелей. — В общем, бывайте, други мои. Свою миссию я выполнил, — раскинул Вихрь в сторону руки, шало улыбнувшись. Выпитый алкоголь бурлил в крови, плеснув на щеки ремянца, и заставив парня потерять твердость произношения согласных, выдавая в нем того, кто еще пять минут назад активно закладывал за воротник. — Ага, перевыполнил, — отозвался я, понимая, что и Эля видит то, что скрыть не вышло бы никаким образом. Вихрь слегка нетвердым шагом переступил порог, намереваясь уйти, но в последний момент развернулся: — Запомни, что я сказал и… подумай об этом, как следует, — прозвучали от него слова напоследок, после чего он, с чувством выполненного долга, не потрудившись вызвать лифт, поскакал вниз по лестнице. Я же тяжело вздохнул, приготовившись огребать по первое число. Моя сестра была ангелом во плоти, безумно понимающей и глубоко чувствующей, но когда она чуяла запах несправедливости, в ней просыпались зачатки прокурора и она выжимала из человека все соки, пока он не начинал просить пощады. С этой ее темной стороной мне уже однажды приходилось иметь дело. Но в данный момент я явственно осознал, что полученный мной ранее опыт даже и близко не стоял с тем, что меня ждало на этот раз. Как и разговор по душам с Вихрем, который на поверку оказался разогревом перед основной выволочкой. И, конечно, я не хотел никаких нотаций, просто морально был убит в хлам, но выбора как такового у меня не было. Надо было смиренно слушать и по возможности кивать на каждый выпад моей любимой сестры. Эля гордо прошествовала в сторону кухни, зайдя на которую, холодно поинтересовалась, глядя на накрытую поляну: — Вижу, вместо лечения вы решили как следует отметить. А учитывая, что сегодня по календарю нет никаких праздников, смею предположить, что поводом стала твоя свобода? Я скривился: — Перестань. Ты же знаешь, что для меня это совсем не повод для праздника. — В том то и дело, что без понятия, Герман. Тот, кого я знала раньше… он бы никогда не причинил боль близкому человеку. В этом сомнений нет. Но тот, кого я вижу сейчас… — Эля разочарованно покачала головой и устало опустилась на стул. — Почему это произошло? — Тебе Слава рассказал? — вместо ответа вопросил я. — У него не было выбора. Я позвонила ему и предложила забуриться на открытый каток всем скопом. Погода прекрасная, сам Бог велел, а он меня огорошил новостью, что вы не вместе. Я пыталась узнать, что случилось и почему так вышло, спрашивала кто инициатор, но он наотрез отказался говорить на эту тему. Поэтому я пришла к тебе за ответами. — Я уже ответил, — предпринял я попытку отделаться малой кровью. — Нет, ты не ответил, — провалился с треском мой план. — Потому что то, что я услышала, это просто констатация факта, а мне нужны причины. И пока ты не скажешь, почему так поступил, я никуда не уйду. Врасту в стул и буду жить здесь с тобой и ежедневно выносить мозг, пока ты мне все не выложишь! — пригрозила Эля. Я бросил затравленный взгляд на нее, и по маниакально блестящим глазам понял, что сказано это было не шутки ради, а на полном серьезе. Она действительно собиралась выбить из меня признание любым существующим способом. И плевать ей было на методы. Адскую целеустремленность она унаследовала от родителей в таком же неограниченном количестве, как и я. — Я это сделал ради него, — озвучил я тот же ответ, который дал Вихрю до появления Эли. — Ради его благополучия. — Что? Ради благополучия? — с издевкой поинтересовалась Эля, буравя меня недобрым взглядом. — Да, ради него. — Ты меня конечно, прости, Гера, но ту боль, которую Слава так неумело пытался скрыть от меня в своем голосе, у меня язык не повернется назвать благополучием! — ответила Эля, на манер Вихря делая акцент на состоянии Славы после нашего расставания. — Я знаю, что ему сейчас очень непросто. Но я правда сделал это для того, чтобы уберечь его от того, что могло бы произойти в скором времени, если бы он остался со мной, — повторил я уже ранее озвученное, начиная злиться. Сколько еще раз я должен был это проговорить? Почему мне не дадут покоя хотя бы на короткий срок?! Мне тоже было хреново, но я не пошел в разнос после расставания со Славой. Я чувствовал боль, потому что она пожирала меня заживо, не давая возможности прийти в себя. Я балансировал на грани, и меньшее, что мне сейчас нужно было — это уничижительные нотации, окончательно убивающие во мне желание жить. Эля, получив от меня размытый ответ, нахмурилась, явно не понимая, о чем я толкую. — В каком смысле? Я что-то не поняла. Как ты связал эти два момента? — Так, что у Славы все пошло по пизде, когда мы с ним сблизились. — Чего? — Да. И не смотри на меня так, как будто я спятил. Это не случайность и не совпадение. Все, что со Славой произошло, напрямую связано со мной! — Как? Ты ему подстроил несчастные случаи? Нанял гопников, чтобы они его избили? Или может толкнул его в бассейн? Только в этом случае произошедшее может быть связано с тобой. Остальное — твои домыслы. С какого хрена ты вообще эти выводы сделал? Господи, Герман, ты же взрослый рассудительный парень! Я не верю, что ты по этой надуманной причине решил разрушить то, что было подарено тебе самим небом! — повысила голос Эля. — На ровном месте создал проблему и пошел на поводу у своей фантазии. — Не на ровном, — возразил я. — Это не имеет под собой никакой почвы! — продолжила напирать она. — Расскажи об этом Лексу! — взорвался я. — Причем тут Лекс? — недоуменно заморгала Эля. — Потому что он погиб из-за меня! — Бред! Он погиб, потому что так сложились обстоятельства! Ты здесь каким боком?! — прикрикнула она. — В этой аварии, если ты вдруг забыл, и ты пострадал, так что твои выводы как минимум странные, как максимум совершенно необоснованные. И я уверена, если бы он услышал то, что ты сейчас говоришь, он бы… — Он мне об этом и сказал, — выдохнул я, чувствуя, как в голове вновь начинают шевелиться воспоминания, которые я уже искренне успел возненавидеть. — Что? — опешила она, глядя на меня во все глаза. — Когда? — Перед тем, как умер на моих руках. Эля застыла с открытым ртом. — Он… умер у тебя на руках? — дрогнул ее голос. Я кивнул, глядя на побледневшую сестру. — Ты не говорил… — прошелестела она. — Я всеми силами пытался стереть это из памяти. И наверное, у меня бы вышло даже, если бы не его последние слова… — Он не мог… Это же просто… — совершенно растерялась Эля. — Мог… … — Ну что? Готов покорять публику своим мастерством и огромной харизмой? — подошел ко мне Лекс с сумкой наперевес, пока я стоял возле авто Вадима, который выполнял роль перевозчика до пункта назначения и должен был обеспечить нас активной поддержкой. — Почти, — улыбнулся я. — Очкуешь? — усмехнулся Лекс. — Знаешь же, что нет. Готов на девяносто девять процентов. Оставшийся один надеюсь восполнить на месте. Сам понимаешь, атмосфера — наше все. — Конечно, — кивнул Лекс. — Ну а ты? — поинтересовался я в ответ. — Я готов, — самоуверенно заявил он. — В тебе не сомневаюсь. Я имел в виду себя. Не боишься, что я тебя опозорю? Всегда есть риск, что что-то пойдет не так. Все же я не чувствую стопроцентной моральной готовности. — Это нормально. И то, что ты ответил про девяносто девять процентов меня вполне устраивает, и говорит о том, что все пройдет отлично. Хуже было бы, если бы ты сейчас был слишком уверен в себе. Такие люди обычно фонтанируют уверенностью в том, что все будет хорошо, а когда начинается настоящий движ, теряются без вести. Так что, я не переживаю за тебя. — Благодарю за доверие. — За это не благодарят. Это либо есть, либо нет. У меня по отношению к тебе безоговорочный лимит. Я довольно улыбнулся. Хотелось поцеловать Лекса, но мы стояли во дворе у всех на виду, поэтому телячьи нежности пришлось приберечь на потом. — Блять, где твой друг? — вместо этого поинтересовался я, повернув голову в сторону подъезда. — В Пятерку побежал за стиками. — Если через две минуты не подойдет, поедем без него, — пошутил я. — Боюсь, приятель, что если вас тормознут в пути без документов, то вы поедете не на фестиваль, а в места не столь отдаленные, — нарисовался буквально из ниоткуда Вадим. — Ну, попытаться стоило, — хмыкнул я, наблюдая за тем, как парень садится на водительское сиденье, и заводит двигатель. — Такие попытки, друг мой, ни к чему хорошему привести не могут. Но если тебе не хватает ярких впечатлений… — назидательно произнес он, но не закончил основную мысль, предоставляя это право мне. — Поверь, уж в этом у нас точно дефицита не будет ближайшее время, — заметил Лекс, и открыв переднюю дверцу, угнездился рядом с Вадимом. — Эй, ты куда? — сдвинул я брови. — Странный вопрос, — не понял он. — Туда же, куда и ты. На фестиваль. — Ясен хуй. Я не об этом. Просто думал, мы вместе сядем сзади. — Э, нет, дружочек. Я ненавижу ездить на заднем сидении. Жутко укачивает. А на нашем празднике жизни лучше быть бодрячком. Поэтому во избежание эксцессов лучше будет, если я буду сидеть здесь, — пояснил Лекс. Оправдание было сильно притянутым за уши, потому что на моей памяти Лекс не раз и не два ездил на заднем сидении и никогда прежде не жаловался на досадное неудобство в виде тошноты. Причина заключалась явно в другом. — Ясно, — кивнул я, тем не менее не став спорить. Просто без лишних вопросов приземлился на заднее сиденье и уставился в окно. И хоть серьезных причин для обиды не было, потому что и повода как такового не было, настроение все равно малость подпортилось. Но раздувать из мухи слона я не стал. Ведь это грозило потерей правильного настроя не только для меня, но и для всех пассажиров, включая Вадима. А в обстоятельствах, где он должен был быть едва ли не больше всех сосредоточен, так как был нашим перевозчиком, это было слишком рискованно. Вот только надолго моего относительно нейтрального настроя все равно не хватило, потому как Лекс с Вадимом все то время, пока мы ехали по назначенному адресу, весело общались, не предприняв ни единой попытки включить в свое непринужденное лайтовое общение меня, хотя я так или иначе старался участвовать в разговоре. Не сильно удачно, потому как они вели себя так, словно ехали вдвоем, а я оказался в авто чисто случайно, тайком пробравшись на заднее сиденье, пока никто не видел. Но и это можно было пережить, если бы я не видел, что Вадим нет-да-нет, но позволял себе вроде как ненавязчиво касаться ладонью колена Лекса, который продолжал веселиться, делая вид, что не замечает этих телодвижений. Вот тут-то меня и начало бомбить, и пар едва не повалил из ушей. Я старался успокоить нервы, потому что вероятность того, что я себя накрутил имела место быть, учитывая те крохи информации, которые у меня имелись касательно Вадима — человека гетеросексуала, пусть и временно свободного. Со слов Лекса, правда, но сути дела это не меняло, ибо врать бы он мне по этому поводу не стал. Не после истории с клубом точно. Однако совокупность раздражающих факторов сделала свое дело, и я поймал себя на навязчивой мысли, что если не выйду в ближайшие десять минут из машины подышать свежим воздухом и привести голову в норму, то взорвусь, нахуй разъебав всех и вся в радиусе мили. — Можешь остановить на заправке? — подал я голос, прерывая ухуенное чересчур милое общение. — Мы же только недавно выдвинулись? — недовольно, как мне показалось, заметил Вадим. — Понимаю. Вот только моему мочевому похуй на любые аргументы. У него свой режим. Но если тебе плевать на это, то я могу и в окно отлить, — ответил я, со злорадством отмечая, как скривилось лицо Вадима. — Ладно. Заедем. Пять минут ничего не решат, — словно сам себя убеждая, произнес он. Бросив взгляд на Лекса, я заметил, что и он как-то потускнел, и на его лице отпечаталось легкое недовольство. Неужели так сильно расстроился, что я прервал их с Вадимом фантастический коннект? Ну что ж поделаешь. Простите пожалуйста! Не хотел вам мешать. Так вышло. Стоило Вадиму притормозить, я выпрыгнул из тачки и направился в магазин. Надо сказать, мне и правда хотелось по нужде, однако я спокойно мог потерпеть до следующего привала. В отличие от моей нервной системы. Поэтому во избежание конфликтов, я решил немного перезагрузиться, сбегав в уборную и послонявшись в одиночестве вдоль стеллажей с товаром. Однако план мой не выгорел. Лекс перехватил меня возле отдела с сухпаем. — Чипсы лучше не ешь, — произнес он, решив начать издалека. По его лицу было видно, что это просто маленькая такая прелюдия перед основным разговором. — Почему? Вроде бы запрета на употребление таких продуктов у меня никогда не было. — Мы минут через тридцать планировали поесть нормально. — пояснил он. — Ну, уверен, вы с Вадимом и без меня прекрасно справитесь. Ведь как известно, за приятными разговорами и аппетит в разы лучше. — В смысле? — сделал удивленное выражение лица Лекс. — Забей, — мотнул я головой. — Я не голоден. — Не голоден и в плохом расположении духа, — заметил он. — Тебе показалось, — предпринял я попытку замять тему. — Это из-за Вадима? — прозвучал вопрос в лоб. Можно было сделать лицо кирпичом и ответить отрицательно, но я решил не скрывать корень проблемы. — Это из-за того, что я чувствую себя пятым колесом в вашей теплой компании из двух человек. — Что за бред? Ты не пятое колесо! — возразил Лекс. — Правда? Тогда как-то подостовернее делай вид, что тебе не плевать на мои попытки влиться в ваш диалог. А то, знаешь, не очень то приятно, когда начинаешь ловить себя на мысли, что лучше было бы ехать поездом или на крайняк автобусом, лишь бы не в компании, где тебя упорно игнорят. Лекс стушевался. Видимо, я попал в десяточку своим предположением. — Просто мы с Вадимом долго не виделись. Ты же знаешь, что он был в командировке, вот мы и разговорились. — М… А я уж было грешным делом подумал, что твой игнор возможно связан с тем, что я приношу тебе несчастья, — припомнил я Лексу его давние слова. — И ты решил таким образом перестраховаться, чтобы удача ненароком не изменила в поездке. Лекс в изумлении приоткрыл рот. Очевидно, он совсем не ожидал от меня именно этих слов. — Я не… нет, — выдавил он скомканное отрицание. — Ладно. Бог с ним. Все в порядке, правда. Наверное, я просто себя накрутил, — повинился я. — Забудь. А за мой аппетит можешь не переживать. Я, правда, не голоден. Улыбнувшись ему своей самой беззаботной улыбкой, я схватил первый попавшийся пакет с чипсами и прошествовал на кассу, где расплатившись, двинул на выход. Вадим стоял в двух метрах от авто и курил. Я не стал его дергать, предположив, что машину он оставил открытой. Так и оказалось, отчего я испытал удовлетворение от отсутствия необходимости разговаривать с ним на какую бы то ни было тему. Открыв дверцу, я приземлился на сиденье и шумно выдохнул. Да, не так я представлял себе поездку. Думал, все будет легко и непринужденно, а в итоге получил головную боль на ровном месте, потому что желание сперва устроить разнос, а после уебав Вадиму с разворота, поймать первую встречную легковушку и добраться самостоятельно до пункта назначения стало назойливо зудеть в мозгу. Но не успевшее оформиться во что-то вполне конкретное, растворилось, когда задняя дверца по левую сторону от меня открылась, и на сидение плюхнулся Лекс. Я в непонятках уставился на него, но не успел ничего спросить. — Прости, — заговорил он первым. Изумление, накатившее на меня, не позволило выдавить и звука. Поэтому я только хлопал глазами, пытаясь понять, не послышалось ли мне. В наших отношениях стабильно извинялся и капитулировал всегда я, Лекс же неизменно носил маску непреклонности и, как следствие, не считал нужным признавать свою вину. Даже если таковая реально имела место быть. — Я как обычно подумал только о себе, и проигнорировал твои чувства, — продолжил изливать душу Лекс, убеждая меня в том, что у меня не случились слуховые галлюцинации. Изумления стало в разы больше, однако Лекс решил добить меня откровенностью окончательно. — Я действительно иногда веду себя как эгоистичный мудак и творю хуйню, но я хочу, чтобы ты знал, что я благодарен тебе за то, что несмотря ни на что, ты рядом. А те слова, которые я сказал тогда… я так на самом деле не думаю. Просто в тот момент я был немного не в себе, вот и сказал это сгоряча… И конечно, ты не заслужил этого… понимаю, что ты обижен на меня и зол, но все же, если сможешь… Договорить я Лексу не дал. Просто притянул к себе и сжал крепко, благодаря за слова, которые ему с вероятностью в миллион процентов, непросто было произнести. — Ооо, понеслась пизда по котлованам, — пропел Вадим, залезая в салон. — Я так понимаю, душевная компания мне больше не светит? — Хорошего понемножку, — усмехнулся Лекс, уворачиваясь от моих рук, жаждущих обосноваться на его ребрах. — Мы и так целых два часа болтали. Свою долю общения ты получил. К тому же я как порядочный человек, обязан уделить внимание своему парню. — Не спорю, — кивнул Вадим, и бросив на меня острый взгляд, завел двигатель. — Я так-то не в претензии, если что. — Ну вот и чудненько, — довольно отозвался Лекс, и снова шлепнул меня по беспокойным рукам. Намек я очень хорошо понял, и хоть рвался немного похулиганить в отношении него, делать этого не стал. Все же мы ехали в обычной машине, а не в лимузине, где можно было попросить водителя приподнять темное стекло и предаваться шалостям сколько душе угодно. Да и взгляд Вадима, пристально следящего за нами, не давал возможности осуществить задуманное. Однако пошлые намерения пробивались наружу, и я невольно тянул руки к Лексу. Тот показательно хмурился, но я прекрасно видел, что ему мои порывы очень даже заходили. А еще ему импонировала моя настойчивость, что выражалось в невербальных сигналах его тела. Сперва напряженном, но с каждым моим прикосновением все больше расслабляющимся, что в конечном итоге привело к тому, что защитная броня была сброшена, и он, перестав притворяться, что ему до лампочки мои притязания на него, повернулся ко мне всем корпусом, и налетел с поцелуями, наплевав на то, что мы ехали не одни. Мне на радость, и на шок Вадима, совершенно не ожидавшего такого поворота. — Э-э, ребят, вы чего это удумали? — запричитал он, впечатленный увиденным. — Догадайся с трех раз, — усмехнулся Лекс мне в губы, и его рука нырнула в мои брюки. — Прошу, пощадите мою психику! — повысил он голос, до побелевших костяшек сжав руль, словно боялся потерять контроль над управлением машины. — Хотя бы до следующей остановки! Лекс раздраженно выдохнул, но все же отпустил мои губы, неохотно отстранившись. Я было запротестовал, и вновь потянулся к нему, однако он мотнул головой, давая понять, что интимное общение лучше временно отложить. — Ты такой обломщик, — недовольно протянул он, обращаясь к своему другу. — Запорол офигительно острый момент. — Ну, думаю во избежание столкновений с первой встречной машиной из-за моего шокового состояния после увиденного откровенного гей-порно, я вполне готов носить это звание до нашего приезда на место, — пояснил Вадим, нервно усмехнувшись. — Да мы ничего толком и не успели сделать, — закатил глаза Лекс, делая вид, что криминала и правда никакого не было. — Хвала небесам! — чересчур театрально отозвался Вадим. — Иначе нам бы всем реально пришлось разгребать серьезные последствия ваших шалостей. — Какой ты чувствительный, — фыркнул Лекс. — Ну уж какой есть. Такое кино для взрослых увидел, что до сих пор в шоке. Даже во рту от потрясения пересохло. — Не преувеличивай. — Блять, я серьезно! Водички бы… Не передашь? — попросил Вадим, слегка повернув голову. — Без проблем. — В черной сумке сзади, — скорректировал Вадим. — Можешь достать? — попросил меня Лекс, ориентируясь на тот факт, что мне реально было удобнее выудить воду из сумки, которая находилась прямо сбоку от моей головы. — Говно-вопрос, — кивнул я и, развернувшись вполоборота, потянулся за искомым. Взять не успел. Резкий крик Лекса парализовал на секунду. А в следующую меня тряхнуло так резко и сильно, что голова врезалась в потолок, отозвавшись резкой вспышкой боли. Перед глазами потемнело, и я стал терять ориентацию в пространстве. Последнее, что успело уловить мое спутанное сознание — это жуткий лязг металла и что-то похожее на звук ломающихся костей. Вернулся в реальный мир от ощущения, что в руку что-то стекает. Веки дрогнули и я пошевелился, что отозвалось вспышкой боли в теле, после чего этот импульс дошел до головы. Накатила жуткая тошнота, заставив меня рефлекторно сглотнуть вязкую слюну. Приоткрыв веки, я медленно повернул голову вбок, не сразу сообразив, на что наткнулся мой расфокусированный взгляд. Но когда осознание пришло в полном объеме, меня накрыл приступ отчаяния. По мертвенно бледной руке, висевшей прямо над моей кистью, змеями струилась кровь, капая прямо мне в ладонь. И судя по тому, что эта рука выглядывала из-за просвета между передними сиденьями, принадлежала она Вадиму. Несмотря на возникшее между нами недопонимание, у меня внутри все сжалось от понимания, что произошло непоправимое, и что парня больше нет в живых. Сомнений в этом не было. Однако в следующую секунду меня прошиб холодный пот, и ужас затмил сознание. Лекс! Где… Что с ним?! Я дернулся, игнорируя усиливающуюся боль в голове и тот факт, что от каждого, даже минимального, движения, меня страшно мутило. Мне надо было увидеть его и убедиться, что с ним все в порядке. Что он выжил… Я повернулся, превозмогая боль довлеющую над телом, и понял, что лежу вплотную к его ногам. Двигаться было нереально сложно, но я наплевал на это обстоятельство, и, извиваясь как червяк, адскими усилиями поменял положение. Обливаясь потом, тяжело дыша, я подполз к Лексу, с ужасом отмечая, что его голова залита кровью, а рот приоткрыт, словно он пытался в последний миг перед аварией вдохнуть воздуха, да так и застыл в этом состоянии. Чувствуя, как мое тело начинает бить дрожь, я протянул пальцы к губам парня, обмирая от страха, что не почувствую главное признака жизни. Но ощутив очень слабое, практически незаметное дыхание, едва не рассыпался от счастья, затопившего с головы до ног. Живой! — Лекс, — хрипло позвал я его, прикоснувшись к щеке. — Ты… слышишь меня? Если честно, я не надеялся, что он сразу отреагирует на мои прикосновения. Его травма не выглядела легкой царапиной, да и удар был сумасшедшей силы, судя по тому, как подкинуло машину и по вогнутому металлу деформированной двери. Оставалось надеяться, что его травма только выглядела так страшно, и что все обойдется. Только бы обошлось… Словно в ответ на мои немые молитвы, Лекс затрепетал веками и открыл глаза. — Лекс… — прошептал я, чувствуя как меня все сильнее трясет. — Герман… — Тише… не шевелись… береги силы, — попросил я, с трудом контролируя панические ноты в голосе. — Что… произошло? — еле слышно вопросил он. И вроде бы его взгляд был устремлен на меня, но он был пугающе пустым, как если бы он смотрел сквозь. Это меня очень обеспокоило. — Мы попали в аварию, — ответил я. Между бровей Лекса пролегла еле заметная складка. — Вадим? — прошелестел он. — Жив, — соврал я, желая сделать все возможное, чтобы как можно меньше его волновать. — Хорошо… — выдохнул он. — Ты… — Я нормально. Немного ушибся. Но в целом нормально. Ты… не напрягайся. Помощь… уже в пути… Лекс тяжело задышал, и из его рта вырвался протяжный стон. — Х.холодно, — прошептал он. — Так холодно. — Лекс… — дрогнувшим голосом позвал я его. — Держись… подожди совсем немного. Тебе помогут! Он еле заметно мотнул головой, а после взгляд, смотрящий словно в никуда, остановился на моем лице, на долю секунды приобретая осмысленность. — Наверное… тебе правда нельзя любить. Твоя любовь… убивает. — сорвались с его губ слова, ядом растекшиеся по моим венам, парализуя всего и отбирая способность дышать. Лекс шумно выдохнул и замер. Так же, как и его глаза, которые стали стекленеть, теряя блеск, свидетельствуя о том, что только что жизнь, которая теплилась внутри еще совсем недавно сильного тела, покинула его, забрав с собой и крохи надежды, что все образуется, что можно хоть что-то исправить. Забрав с собой меня. Потому что только что умер не только Лекс, но и я… Приоткрыв затрясшиеся губы, я прошептал на грани слышимости родное имя, после чего запрокинул голову вверх и заорал во всю силу своих легких, вкладывая в этот крик обрушившуюся на меня, разрывающую на куски, боль. Орал так, словно с меня заживо сдирали кожу, крепко сжимая бездыханное тело, пока не закончились силы. В голове помутилось, изображение перед глазами стало размываться и меня поглотила спасительная тьма... — Господи, Гера, — прошептала Эля, по лицу которой солеными дорожками струились слезы. — Родненький… Я вымученно улыбнулся, сглотнув тугой комок: — Это стало для меня началом конца. Потому что я тогда действительно умер… В той машине вместе с ним. Все потеряло смысл, жил на автомате. Пообещал себе, что никогда больше никого и близко к себе не подпущу. Собственно, так и делал. Держал данное себе обещание и думал, что так будет всегда… Пока не встретил Славу. Поначалу это был просто обычный интерес, но все так быстро и незаметно изменилось… Сам был в шоке. Не понимал, как так вышло…как ему удалось забраться ко мне в душу, но он смог. И знаешь, дышать стало легче, словно тяжелый камень на сердце стал уменьшаться. Я улыбнулся, невольно вспоминая, как это было: — Он меня вернул к жизни. Заставил снова полюбить ее… Я даже на какой-то момент забыл о своем страхе, забыл о словах, сказанных Лексом. А потом… — тяжелый выдох вырвался из груди. — Я не могу допустить, чтобы со Славой случилось что-то по моей вине. Уж пусть лучше он будет далеко от меня, но живой, чем пострадает из-за моего эгоистичного желания быть с ним. Закончив говорить, я замолчал. Душу излил, но вопреки этому облегчения не почувствовал. Лишь огромное опустошение, из-за чего стало жутко холодно. Избегая смотреть в глаза сестре, я опустил взгляд в пол, боясь увидеть на лице Эли застывшее сочувствие. Мне этого в свое время хватило. Больше я не желал видеть и чувствовать ничего подобного. Однако ничего такого я не получил. Вместо этого она подошла ко мне и тихо попросила: — Гера, посмотри на меня, пожалуйста. Я несмело возвел глаза, устремляя взгляд на сестру: — Я понимаю твою боль, сама какое-то время думала, что потеряла тебя. Понимаю твой страх, сама невероятно боюсь, что с тобой снова случится что-то страшное. Каждый день просыпаясь по утрам, первое, о чем думаю — как ты там, все ли в порядке, ничего ли не беспокоит, не случилось ли чего из ряда вон. И это волнение плещется во мне, пока я не одергиваю себя, заставляя перестать заниматься катастрофизацией. Потому что вслед за этим волнением приходит осознание, что я своими мыслями лишаю себя покоя и кликаю беду. Потому что беспокоиться о родном человеке можно и нужно, но превращать это беспокойство в страх, что с ним может что-то случиться, нельзя. Нельзя, милый, все время находиться в этом состоянии, прогоняя из своей жизни чувство безмятежности и счастья, которое у тебя есть вот прямо здесь и сейчас. Понимаешь? — История с Лексом повторилась. Дважды. Неужели это не показатель, что мне нельзя сближаться с людьми? — Не показатель. Вообще, — мотнула головой Эля. — И для примера я могу привести нас с отцом. Могу же? Могу. Ведь ты нас тоже очень любишь. И близок нам как никто другой. — Это немного другое… — Это тоже любовь. И если следовать твоей логике, мы тоже должны были пострадать. Но… как видишь с нами все в порядке. Значит, не все так однозначно, не находишь? Более того, — продолжила Эля, — не в порядке стало, когда с тобой случилась беда. Получается, что твоя схема не работает. Во всяком случае в ней есть очень большие нестыковки. Чувство сомнения шевельнулось внутри, слегка отодвинув чувство страха в сторону. Но тот сопротивлялся всеми силами, не желая оставлять свою жертву в моей лице. И все же следующие слова Эли подействовали на меня очень отрезвляюще. — Но если для тебя и это не аргумент, то я помогу окончательно развеять все сомнения. — Как? — Элементарно. Просто ответь мне на один вопрос. Кто был тем человеком, когда Слава попал в беду, благодаря которому он ВЫЖИЛ в итоге? — спросила Эля, делая акцент на нужном слове. Точный, под правильным углом заданный вопрос, поразил меня в самое сердце, заставив приоткрыть рот от изумления. — Ты, — ответила она за меня. — А как это случилось, Гера? Ты получил сообщение от Славы? Как ты его нашел? — Я просто… почувствовал, — признался я, ощущая, как свет надежды начинает рассеивать густой мрак в моем сознании. — Конечно, милый. Ты не знал точно, но ты почувствовал. И своими руками уберег его от несчастья, в противном случае Слава бы погиб. Из чего я делаю вывод, что ты не кто иной, как его Ангел-хранитель, а вовсе не источник бед, как успел себе придумать. Эля взяла мои руки в свои: — Право любить дано нам от рождения, — мягко произнесла она. — И никто не может отобрать его у нас. Я не знаю, почему Лекс сказал те слова, но он ошибся, Гера. Потому что ты всегда приносил людям радость и счастье. Иначе и быть не может. Такой уж ты. И все об этом знают. Поэтому я очень прошу — не позволяй никому и никогда забирать у тебя эту способность. Дари свой свет и делай людей счастливыми. Особенно своего самого дорогого человека рядом, который, несмотря ни на что, ждёт тебя и надеется, что вы будете вместе. А беспочвенные страхи гони. Ничего кроме стресса они тебе не принесут. Я во все глаза смотрел на свою хрупкую, но такую сильную духом сестру, человека совершенно удивительного, который смог достучаться до меня и разрушить на совесть возведенную глухую защиту, подобрав правильные и такие необходимые слова, что у моего страха попросту не осталось шансов. Он сгинул под сильнейшим натиском решительности моей сестренки. Я сжал ее ладони, а после притянул к себе, заключая в кольцо рук. — Спасибо, родная, — поблагодарил я ее от всего сердца, нежа в теплых объятиях. — За то, что ты есть в моей жизни, и когда становится невмоготу, ты как тот лучик света в темной царстве всегда даешь надежду на то, что все обязательно будет хорошо. За то, что только одна ты можешь вправить мне мозги и вернуть уверенность в завтрашнем дне. И за какие только заслуги у меня есть такое сокровище? — Подобное, притягивает подобное, — хмыкнула Эля. — Это потому что ты такой замечательный. Вот и весь секрет. Правда иногда чудишь, но кто из нас без греха? — Мое ты незаменимое подобное, — улыбнулся я. — Мой голос совести, который я безумно люблю. — Ага, и я тебя очень люблю. Но все же… — Эля приподняла глаза к потолку, останавливая их на источнике света. — не могли бы мы переместиться в зал, а не стоять под увесистой люстрой? — В смысле? — не понял я. — Ну, знаешь… береженого Бог бережет, — произнесла Эля, и на мой все еще вопросительный взгляд, растянула губы в улыбке. Когда я понял, о чем она вещала, меня накрыло нервным смехом. Зная, что со мной надо действовать наверняка, Эля так и поступила, окончательно уничтожая все сомнения и страхи. Просто обнулила все это говно, мешающее мне жить полной жизнью, переведя все в шутку. А после еще в течении нескольких часов за теплой доверительной беседой очень деликатно, но усердно вынимала оставшиеся в душе занозы, которые в свое время успели войти глубоко и основательно, напоминая о себе с завидной регулярностью. Лучшим способом избавиться от них была исповедь. И я, наконец, позволил себе излить душу, чего не смог сделать после трагедии, закрывшись от всего мира. Потому что тогда я безжалостно похоронил себя, считая что не имею права оставаться «живым». Но все изменилось. Когда в моей жизни появился Слава. И проговаривая вслух все, что накопилось, и получая от Эли ценную поддержку, я понял, что в состоянии побороть все свои страхи, кроме разве что одного… — Думаешь, у меня все еще есть шанс вернуть его доверие? Ведь я его бросил… растоптал морально, — вопросил я у Эли, когда она засобиралась на выход. Помимо визита ко мне, у нее имелись другие вечерние дела. Я был не в обиде и отпускал ее с чистой душой, понимая, что она и так дала мне за этот короткий отрезок времени больше, чем я в принципе мог рассчитывать. Но в данном случае было даже не количество, а качество. Ведь того времени, что мы провели вместе, хватило, чтобы в голове сильно прояснилось. Моя сестричка на совесть постаралась, на каждое мое слово находя десять, выстраивая идеальную линию из контраргументов, заменяя мне того самого психолога, от которого я в свое время отказался, считая, что позволять какому-то левому человеку ковыряться в своей голове — это ублюдская затея, а еще явное проявление слабости, которую я всегда гнал ссаной метлой, чтобы не дай Бог не превратиться в размазню. — Я думаю, что не воспользоваться шансом все исправить — это преступление. Слава сейчас морально опустошен и ему очень трудно держаться, но поверь, если ты сделаешь к нему шаги и просто обнимешь крепко, он простит тебе все. А там можешь применить весь арсенал своей силы убеждения. Главное, не сворачивай с пути, Гера, — ответила Эля, всовывая руки в рукава пальто, которое я ей милостиво предложил. — Я сделаю все, — решительно кивнул я на ее слова. — Вот теперь узнаю своего любимого братишку, — улыбнулась Эля и открыла дверь. — Да, и еще кое-что… — притормозила она. Я вперил в нее взгляд, ожидая очередных слов. — Я когда ложусь спать, всегда читаю молитву. Мне это помогает найти чувство покоя, прояснить мысли… — Хочешь, чтобы я тоже это сделал? — задал я вопрос. Эля не секунду задумалась: — На самом деле, это никому не помешает, правда. Но в твоем случае я попрошу тебя о другом. Вместо молитвы поговори с Лексом. Просто поблагодари за все, что было. За то, что был с тобой. Без извинений, потому что твоей вины по отношению к нему нет никакой. Просто разговор по душам, словно он рядом. И когда сделаешь это, отпусти. Только так ты сможешь двигаться в свое светлое будущее, без оглядки на прошлое. — Хорошо, — согласился я, принимая ценный совет. — Я попробую. Когда Эля покинула мою компанию, я поплелся в комнату. На душе стало легче, но определенного рода сомнения все еще одолевали мою голову. Что, если Слава за период нашей разлуки пришел к выводу, что все, что между нами было, это ошибка? Что если разочаровался настолько, что прогонит меня, едва увидев у себя на пороге? «Когда это тебя останавливало?» — вопросил внутренний голос. — «Разве для тебя это преграда?» Я покачал головой. Нет. Потому что теперь, когда я смог одержать победу над Минотавром, я готов был ради своего мальчика ломать стены одну за другой, лишь бы вновь испытать с ним вместе то чувство, что так упорно гнал из своей жизни прежде. Ведь когда мы были вместе, именно это наполняло меня, делая человеком живым и потрясающе цельным. Испытав острый приступ ностальгии, я подошел к полкам с книгами и взял камеру, на которой бережно хранились видеозаписи с Нового года. Включив воспроизведение, я внимательно просматривал имеющиеся ролики, чувствуя, как при виде счастливого Славы, щемит и ноет внутри. Вот они с Натаном распевают дуэт, от которого уши вянут, вот та самая игра в крокодила, во время которой он хватается за шею, после неудачного перфоманса, и на мой ржач обещает мне намылить мою собственную. Вот он говорит что-то серьезное Натану, не замечая, как я исподтишка снимаю его. А когда обращает внимание, закатывает глаза, после чего его губы растягиваются в улыбке. Вот на камере мы с ним танцуем медляк — я бережно прижимая его к себе, а он смотрит мне в глаза влюбленным взглядом. Закадровый голос Эли в этот момент комментирует происходящее фразой: «Ничего более милого вы сегодня не увидите. Я тоже.» Видео было много, около двадцати штук, но я просмотрел их все. В горле все это время стоял комок, а глаза подозрительно горели. Как же я по нему соскучился… Боже… Испытание на прочность моей стойкости я не смог выдержать, чувствуя, что такое простое действие отняло слишком много моральных сил. Поэтому я решил выключить камеру и отложить ее. Однако в последний момент взгляд зацепился за корзину, в которой хранился какой-то удаленный файл, который я не заметил раньше. Решив не мучиться догадками, что там, я без труда восстановил его и, включив воспроизведение, замер, глядя на экран. — Эм… даже не знаю, с чего начать, — произнес Слава, поправляя камеру, чтобы брала его в фокус без всяких помех. На заднем фоне маячили старинные настенные часы, давая понимание, где записывалось видео. Моя комната. Очевидно в момент, когда меня позвала Эля посмотреть сломанную колонку. — Знаешь, у меня всегда со стройностью изложения мысли были проблемы, но я просто не могу держать это в себе и должен сказать все, что так давно требует выхода, — Слава провел рукой по волосам и нервно хохотнул. — Чувствую себя дебилом. По уши влюбленным. И в этом виноваты Вы, Герман Викторович! Что Вы со мной сделали? Полностью конвертировали мое сознание, да так успешно, что я понял, что раньше не жил вовсе. Что эта была какая-то жалкая имитация. А теперь… Я даже словами передать не могу, как я счастлив. Как мне хорошо и надежно, когда ты рядом, когда твои руки касаются меня, когда я вижу твои глаза, когда чувствую твои поцелуи… когда чувствую всего тебя… И я тебе так благодарен за это, Гер. Просто за то, что ты обратил внимание на меня и добился таки, несмотря на мое сопротивление. Улыбка Славы слегка померкла. — Только… мне страшно, что ты однажды поймешь, что это была простая блажь, и что я не тот, кто тебе нужен. Я… очень боюсь этого. Стараюсь не думать, но иногда на меня накатывает тревога, что в один «прекрасный» день я проснусь, а тебе нет. Мне кажется… если это случится, я просто умру. Может, не физически, но вот душа… Слава закусил губу, шмыгнув носом, после чего словно очнувшись, встрепенулся, натянув на губы извиеняющуюся улыбку: — Прости… что-то я себя маленько накрутил. Не слушай меня. Это просто минута слабости. А сказать я хотел совсем другое. Я… люблю тебя. И с каждым прожитым рядом с тобой днем это чувство становится сильнее. Я готов пройти через любые испытания. Рука об руку с тобой. И так хочу верить, что это взаимно, что ты тоже… Шум, послышавщийся со стороны двери, заставил Славу засуетиться. Изображение на камере запрыгало и послышалась ругань «Блять, да где тут кнопка «удалить». А вот, кажется…» Видео прервалось, а я так и сидел, чувствуя, как сердце болезненно бьется внутри. Очевидно было, что видео записывалось не для посторонних глаз, просто как признание, которое не должно было сохраниться, но которое, вопреки всему все же осталось на карте памяти. И которое нашло путь к своему адресату. Ко мне. Чувства сожаления и жгучего стыда за свой поступок, за то, что пошел на поводу у своего страха и похерил все, заставив Славу пройти через душевные страдания, стали жечь сильнее каленого железа, ставя на мне клеймо конченного урода. Эля была права, говоря, что прежний я никогда бы так не поступил. Скорее отгрыз бы себе руку, чем причинил боль близкому человеку. Но история с Лексом настолько сильно подкосила меня, что на время лишила адекватного восприятия действительности и заставила верить даже в самые неправдоподобные вещи. Было ли это для меня оправданием? Нет. Скорее смягчающим обстоятельством, при вынесении приговора… который мне предстояло получить от Славы. И я готов был это сделать. Готов был выслушать любую обвинительную речь, даже получить побои, потому что действительно заслужил. Потому что не имел права допускать того, что в итоге допустил. А потом долго и упорно устранять урон, нанесенный Славе. Лишь бы получить прощение и вновь заслужить его доверие. Лишь бы снова увидеть в его глазах тот самый блеск, который преображал его до неузнаваемости и заставлял мое сердце сбиваться с ритма. Который дарил то чувство, от которого, казалось, море было по колено и весь мир начинал играть ярчайшими красками. Сделать это хотелось как можно скорее. Я не желал терять драгоценного времени, понимая, что и так непростительно долго находился в своем глухом коконе из страха и боли. Но все же прежде решил сделать то, о чем мне сказала Эля. Воспоминания, за которые я цеплялся, тянули из меня силы, и надо было признать очевидное, действительно все еще могли стать камнем преткновения на пути к новой жизни. Тут моя не по годам мудрая сестренка дала очень правильный совет. И я готов был к нему прислушаться. Только вот решил пойти дальше в своем желании довести дело до конца. Вместо разговора на ночь, я, собравшись с мыслями, решил пойти туда, где должен был давным-давно попрощаться с Лексом. Туда, куда не хватило сил прийти с самого начало, в день похорон — на его могилу. Многие тогда меня осудили, назвали бессердечным ублюдком, ведь Лекс был моим парнем, любимым человеком, а я не соизволил прийти и проститься. Шушукались за спиной, считая, что мои мотивы были более чем понятны — не было глубоких чувств, и связывала нас одна лишь похоть. Откуда им таким просвященным было знать, что главной причиной моего отсутствия было нежелание принимать страшную правду, которая заключалась в том, что я потерял Лекса навсегда. Что он не уехал на время, что мы не поссорились, а его больше не было физически. Он был мертв. Именно это не позволило мне сделать такой важный, но безумно трудный шаг. Наверное, надо было прийти, через боль и чувство безысходности, посмотреть на его гроб и бросить в могилу горсть земли, но я не смог. Не смог оборвать эту нить, из-за чего она все еще тянулась между нами, не давая свободно дышать и напоминая о себе болезненными ощущениями в груди. Но теперь я чувствовал, что нить эта сильно истончилась, и вот-вот порвется. Надо было только приложить немного усилий, чтобы это случилось. Для этого существовал один единственный способ. Проснувшись ни свет ни заря на следующий день, я направился на Смоленское кладбище, полный решимости сделать все, чтобы перевернуть эту страницу своей жизни и начать писать новую главу — без боли и сожалений. С легким сердцем. Где был похоронен Лекс я знал, и стараясь идти твердой поступью, держал курс прямо к нужному месту. Однако уверенность стала таять, когда я увидел гранитный памятник с его фотографией. Сердце замерло, и я, на мгновение остановившись, прикрыл глаза. Однако одернул себя и, прогнав сомнения, решительно сократил оставшийся путь. Могила выглядела ухоженной. Видимо, сюда часто приходили родные Лекса и приводили все в порядок. Цветы, заботливо возложенные у надгробия, тоже были свежими. Красные розы — любимые цветы Лекса. Несмотря на то, что многие считали их дикой банальщиной, он их безумно любил и всегда восторгался, стоило преподнести такой букет в качестве подарка. Я поднял глаза, устремив взгляд на фото улыбающегося Лекса. В груди кольнуло, но я нашел в себе силы заговорить: — Привет, — поздоровался я тихо. — Прости, что так долго не приходил. Знаю, что наверное, ты хотел, чтобы я был здесь со всеми тогда, но… Я просто не смог. Для меня это означало признать, что тебя нет, тогда когда ты был для меня все еще жив. Я… знаешь, все это время мне было безумно сложно. Привыкать жить без тебя, собирать себя по кускам, тогда когда хотелось умереть… Я чувствовал себя виноватым, потому что те слова, которые ты сказал перед тем, как умереть… легли на меня непомерным грузом. Мешали мне жить, отбирали возможность улыбаться и дышать полной грудью. А все потому, что я поверил в то, что ты мне сказал. Но знаешь, моей вины в том, что случилось нет, Лекс. Потому что на все воля Божья. А я обычный человек, который умеет любить и хочет быть любимым. Уверен, что ты знаешь об этом, ты видишь это… оттуда сверху… Просто из-за произошедшего, я не позволял себе чувствовать, заморозил свою душу. Но все это время во мне, как оказалось, оставалось место для чувств. И это место стало заполняться, когда я встретил Славу. И мне захотелось отдать все эти чувства ему. Потому что он как никто другой достоин этого и гораздо большего. Потому что он такой… невероятный, потрясающий, удивительный… Тот, кто смог оживить меня после твоего ухода, кто, несмотря ни на что, не побоялся бросить вызов обстоятельствам и вернул меня к жизни… — на моих губах появилась легкая улыбка, стоило вспомнить о Славе, но она быстро угасла, — А что сделал я? Оттолкнул его, из-за страха, что могу причинить ему вред… Думал, что защищаю его. От себя, от своих чувств, которые должны были принести неизбежное разрушение. Но знаешь… больше я не боюсь. Потому что знаю, что мои чувства не принесут боли моему человеку. Единственное, что они могут ему принести — это радость и счастье. Я знаю это, чувствую. И я пришел сказать тебе об этом. А еще поблагодарить за все и попрощаться, — мои глаза застыли на глазах Лекса, смотрящего на меня с яркой живой фотографии, — Спасибо за то, что был рядом. За хорошее и не очень. Спасибо тебе за все. Знай, что ты по-прежнему мне очень дорог и я хотел бы сохранить светлую память о тебе. Именно поэтому я больше не буду держаться за прошлое. Пусть там, где ты сейчас, тебе будет спокойно и тепло. А здесь и сейчас… я отпускаю тебя… Произнеся последнюю фразу, я прикрыл глаза, и вдруг ощутил, как легкий ветерок прошелся по моим волосам, зацепив край щеки, словно оставляя легкий совсем невесомый поцелуй. Я открыл глаза и огляделся по сторонам. Однако вокруг по-прежнему стояло полное безветрие. Но несмотря на это небо, хмурое еще пять минут назад, немного просветлело, являя моему взору луч света, пробившийся сквозь завесу облаков. Я улыбнулся, чувствуя, как на душе становится легко. Груз, который я так долго носил с собой, наконец был сброшен, и меня затопило теплом. Знакомым и родным, которое я потерял на время, но возвращению которого был рад словно ребенок. Потому что вновь готов был дарить его в неограниченном количестве. И главным человеком, которому я собирался его отдать, был Слава. Покинув кладбище, я направился в сторону метро. Пальцы уже набирали его номер. Что именно скажу, не знал. Не было никаких заготовок. Главным была искренность. Искренность чувств, которые больше невозможно было держать в себе. Так сильно они ломали мою грудную клетку, требуя выпустить их наружу. И я хотел, чтобы Слава, услышав мой голос, понял это. Вот только он не торопился отвечать на звонок, и все время моих попыток, я слышал лишь монотонные гудки. Конечно, он мог быть занят, все же выходной день на то и был дан человеку, чтобы посвятить себя личным делам, да только повторив дозвон еще около десяти раз, пришло понимание, что дело было в другом. Слава меня игнорировал, не считая нужным отвечать на вызов того, кто так безжалостно разорвал с ним связь. Понять я его мог. Кто бы на его месте поступил иначе? Вот только мириться с этим не собирался. Я очень хотел, чтобы он меня выслушал, поэтому всякого рода препятствий для меня не существовало. Мне жизненно необходимо было узнать, где он, и объясниться. Поэтому первое, что пришло в голову, после того как Слава в очередной раз не посчитал нужным ответить на мой звонок — это набрать номер Натана. Да, я очень рисковал, делая это, потому что с вероятностью больше ста процентов, Натан был в курсе, что мы расстались и скорее всего рад этому обстоятельству, что не мешало ему возненавидеть меня всей душой за то, что причинил боль его лучшему другу. По этой причине он мог с чистой совестью послать меня на хуй с разворота, предварительно отправил вдогонку пару проклятий. Но меня это не пугало. Я просто свыкся с мыслью, что мне долго предстоит разгребать последствия своего мучительного неправильного решения. Потому что все серьезные проступки так или иначе требовали суровых наказаний. Мой тянул на высшую меру. Отыскав контакт своего брата в списке, я набрал его, не давая себе времени на сомнения. И в отличие от Славы, его ответа долго ждать не пришлось. — Надеюсь, это что-то очень срочное, жизненно важное, или я не могу объяснить, как у тебя хватило смелости набрать мой номер, после того, что ты сделал, — без приветствия, произнес Натан. — Я понимаю, что ты имеешь право злиться, но это действительно очень срочно. — Почему звонишь мне? Надеюсь, ты понимаешь, что я не горю желанием хоть как-то тебе помогать? — Понимаю. Но мне нужно встретиться со Славой, а он не отвечает на мои звонки. — Что? Это шутка? — изумился Натан. — Встретиться? Ты серьезно?! После того, как ты бросил его, ты хочешь встретиться? Я хуею… Да ты знаешь, во что он превратился после вашего разрыва?! — повысил он голос. — Он, блять, на человека перестал быть похож. От него только тень осталась. И ты просишь меня о том, чтобы я ему сказал, что ты хочешь встречи? Чтобы что? Чтобы он откинулся окончательно?! — Я хочу все исправить, — честно признался я. — А я хочу, чтобы лето не кончалось, блять, — огрызнулся Натан. — а еще, чтобы мой друг улыбался, а не походил на живой труп, после ваших «счастливых» отношений. — Натан, послушай… — Нет, Герман, это ты меня послушай. Знаешь, у нас ведь с тобой сложились не самые теплые отношения с самого начала. Во многом ты этому поспособствовал, где-то был реально неправ я. Потому что под воздействием сильных эмоций могу иногда нахуевертить знатно. Как тогда в больнице. Не поверишь, но после моих обвинений в твой адрес, меня грызла совесть, я себя костерил последними словами, называл чересчур эмоциональным долбоебом. И даже вынашивал идею извиниться перед тобой. Но то, что произошло дальше… Ты же его уничтожил, ты это понимаешь? — вопросил Натан. — Сперва заинтересовал, потом влюбил, а по итогу бросил! И просишь после этого об услуге? Ты бы помог, окажись на месте Славы, к примеру, Эля? Если бы кто-то поступил так как ты со Славой с ней, а после просил помощи? Только честно. — Нет, не помог, — положа руку на сердце, признался я, понимая, что по большому счету Натан прав. — Вот видишь… — Но в отличие от меня, ты более умный и проницательный человек. А еще тот, кто никогда не откажет в помощи, когда его об этом просит брат. — Это запрещенный прием! — возмутился Натан. — То, что мы породнились, еще не делает нас братьями. — Нет, конечно. Но мое отношение к тебе, как к родному человеку, делает, — пояснил я. — И пусть я не показывал этого никогда, но ты — часть моей семьи, и для тебя и Веры Васильевны я сделаю столько же, сколько и для отца с Элей. Абсолютно все. — Герман… — Пожалуйста, Натан, помоги мне исправить то, что я сделал. Я прошу тебя, как брата. Просто скажи, где он. Или позвони и назначь встречу. Я подъеду. Он не отвечает на мои звонки. В динамике на долю секунды установился вакуум, словно связь полностью пропала, после чего я услышал еле слышное «Сукааа…» — Боюсь, не выйдет, — выдохнул Натан. — Почему? — напрягся я, чувствуя неотвратимое дерьмо. — Потому что он через три часа улетает в Казань. Насовсем.

Слава

— Ты уверен, что поступаешь правильно, Слав? — вопросил у меня Михаил Сергеевич, когда я спустя две недели обязательной отработки, зашел к нему в кабинет по окончании последнего трудового дня. — Может, тебе просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть к нашему климату? Ничего лучше, чем причина связанная с неподходящим климатом, которую я решил озвучить в качестве аргумента оправдывающего мое увольнение, я выдумать не мог. Да, она была не слишком правдоподобной, но истинную я, естественно, называть не стал. Поэтому пришлось нагло врать. — К сожалению, не привыкну. Вы сами видите, что выгляжу я не очень. Но со временем ситуация может стать еще хуже. Может развиться астма или еще чего похуже. Говорю это Вам как медик, — привел я неоспоримое доказательство своих слов, надеясь, что мой замученный вид реально убедит Михаила Сергеевича в целесообразности этих слов. — Поэтому лучшим решением стало менять климат. Михаил Сергеевич устремил на меня внимательный взгляд: — Многие болячки лечатся проще не придумаешь. Порой достаточно испытать искреннее счастье… рядом с любимым человеком, и половина из них отвалится сама собой. Гормоны счастья творят с организмом чудеса. Я слегка растерялся, несколько удивленный такому переходу. — Наверное, но у меня пока что нет… — попытался я соскочить с разговора, однако Михаил Сергеевич продолжил: — Я не знаю, что у вас произошло, но уверен, все еще наладится. Я знаю Германа, он — отличный парень, и как сын мне. Поэтому возьму на себя смелость сказать, что проблемы, которые у вас случились, временные. Он может быть вспыльчивым, импульсивным, но в конечном итоге всегда поступает по совести. — Я не понимаю, о чем вы, — стушевался я, чувствуя, как начинают гореть щеки. Михаил Сергеевич тяжело вздохнул. — Страшно не люблю лезть в личное, и никогда прежде этого не делал. Но тут просто не могу промолчать, Слава. Видишь ли… я давно уже понял, что у вас с Германом отношения. Твое отсутствие дома, следы от засосов на шее, но главное, пожалуй, твой счастливый мечтательный взгляд… Не надо быть знатоком, чтобы сложить два и два. Понятное дело, что я догадался. И поэтому мне вдвойне более тревожно из-за того, что я вижу сейчас. Ссора, какая бы она ни была, имеет свойство сходить на нет. Проходит время, и мы совершенно иначе смотрим на все, что произошло. Страсти успокаиваются, и можно со спокойной совестью и холодной головой исправлять ошибки. Говорить, находить компромиссы… Искать выход из положения, чтобы сохранить то, что делает нас счастливыми. Это главное. Но бежать… Подумай, не совершаешь ли ты ошибку? Я обреченно усмехнулся, опустив глаза в пол: — Он сказал, что любит другого человека, — перестал я играть в непонимание. Скрывать свою тайну больше не было смысла. И раз уж Михаил Сергеевич оказался таким проницательным и, как выяснилось, чересчур понимающим, то я решил сказать все, как есть. Чтобы как можно скорее закрыть эту тему. — Уж не знаю, что он там тебе сказал, и какую цель преследовал, но мне в это верится очень слабо, учитывая то, что я видел. А видел я абсолютно счастливого человека, который буквально сиял, когда был с тобой. — Это была игра, — произнес я. — Все эти чувства предназначались для другого человека. Я просто был для Германа попыткой забыть его. Поэтому и было принято решение расстаться. Но это, быть может, даже к лучшему. Думаю, вы понимаете, что моя семья вряд ли бы была в восторге, узнай они, что я вместо девушки, решил остановить свой выбор на парне. А так, у меня появился шанс выйти из этого тупикового положения. Найду себе девушку и забуду свое наваждение. Михаил Сергеевич ничего не ответил на мое умозаключение, глубокомысленно промолчав. Я же продолжал смотреть в пол, испытывая противоречивые чувства — сомнение, стыд за то, что мы вообще говорили на эту тему, но и желание одновременно узнать, что Михаил Сергеевич думал по этому поводу. — Делать выбор — это всегда непросто, потому что он тянет за собой последствия. Порой необратимые, — ответил он после непродолжительно тайм-аута, взятого на раздумья. — Но несмотря на все это ты должен помнить одну очень важную истину — это твой выбор и жизнь твоя, Слава. И даже если кто-то считает вправе говорить тебе, как ты должен поступать и что делать, решать как ты ее проживешь можешь только ты сам, и никто другой. Поэтому я и спросил, уверен ли ты, что не совершаешь ошибку? — Да. И мое решение окончательное, — поднял я на него глаза. — В данной ситуации так будет лучше для всех. Для Германа, который сможет вздохнуть свободнее и не будет испытывать неловкость всякий раз, когда ему придется заходить в мой кабинет, и… для меня, потому что «с глаз долой, из сердца вон». Начну жизнь с чистого листа, и все забуду. Михаил Сергеевич просканировал меня тяжелым взглядом, после чего кивнул: — Воля твоя. В любом случае договоренность с моим казанским сердечным другом в силе. Он готов принять тебя к себе на работу. Место прекрасное. Люди золотые. Команда выше всяких похвал. Тебе там будет очень комфортно. Возможно даже лучше, чем здесь. — Лучше, чем здесь, быть не может, — произнес я, желая дать понять, насколько сильно успел полюбить этот клуб со всеми его людьми. Однако замялся, понимая, что прозвучало это как отсылка к тому, что именно здесь я познал истинное счастье с человеком, с которым должен был навсегда расстаться. — Ну, если соскучишься вдруг… очень сильно, то наши двери для тебя всегда открыты. Приезжай, будем рады видеть, — произнес Михаил Сергеевич, вставая из-за стола. — Спасибо, — поднялся я следом. — И это… извинитесь перед ребятами за то, что не сказал им о своем увольнении и отъезде. В других обстоятельствах я бы обязательно… но тут просто не смог, — произнес я, вновь испытав чувства неловкости и стыда. — Не переживай. Что-нибудь придумаем, — пообещал Михаил Сергеевич. — В любом случае, если человек о чем-то не говорит, у него действительно могут иметься на это свои причины. И это никак не связано с тем, что ему плевать на свой коллектив. Парни поймут. Просто уверен в этом. — Угу. — Ну, вот и хорошо, — произнес Михаил Сергеевич громче положенного, желая видимо, как и я, закрыть тему. — Раз со всеми делами мы разобрались, можно теперь и домой. Я кивнул, чувствуя, как сжалось сердце от понимания, что место, где меня приняли, как родного, теперь уже не будет мне домом. И хоть я довольно часто пропадал, оставаясь с ночевкой не там, все равно искренне успел полюбить эту тихую усадьбу с ее домочадцами — тетей Зоей и дядей Мишей. Еще одна ниточка, которую я должен был оборвать, вызвала чувство боли в области груди, сделав ее еще более ярко выраженной. Домой ехали большую часть пути молча. Дядя Миша не задавал больше острых вопросов, ограничившись самыми основными, связанными непосредственно с моим отъездом — все ли вещи собрал, все ли документы захватил, проверил ли время вылета. Я отвечал коротко, без особого энтузиазма, как это обычно могло быть в случае, если бы предстоящая поездка вызывала чувство радости. Но ничего подобного и близко не было. Мне было тошно и так тоскливо, что хоть волком вой. Спасало немного лишь осознание, что если я останусь, мне будет в разы хуже. За эти две с небольшим недели, я успел понять, каково это, когда ты каждый день мучительно умираешь видя того, к кому с силой рвется душа, а тело вынуждено сохранять дистанцию. Того, кто смотрит на тебя мельком, словно на обычного прохожего, а не так, как раньше, как на того, кто безумно дорог. Каково, когда понимаешь, что ничего не можешь изменить, даже если и желаешь этого всем сердцем. Нет. Выбора у меня просто не было. Я должен был уехать. Поэтому и написал заявление об уходе, которое Михаил Сергеевич сперва не желал принимать, а когда понял, что мои намерения серьезные, предложил вакансию физиотерапевта в частной клинике у своего друга в Казани. На которую я сразу же согласился. И теперь ждал своей ссылки, чувствуя, что с каждой утекающей секундой меня все больше мутит от мысли, что я покину Питер. Уеду отсюда. Буду так далеко…от него… Из-за жуткого мандража, завладевшего моим телом, я не смог ночью сомкнуть глаз. Все время ворочался, не находя покоя, пытаясь прогнать воспоминания, которые клевали мой мозг, как будто нарочно подкидывая самые яркие счастливые моменты с Германом. Доводили, сволочи, до исступления, превращая в труху и так разорванные в клочья нервы. Добили. С первыми лучами рассвета я, устав от этого калейдоскопа, разрыдался, пряча лицо в подушку. Просто сил больше не было держать это внутри. Я сопротивлялся, как мог, но терпение мое меня подвело. И лишь после того, как я дал волю слезам, утомленный организм смог погрузиться в сон, в котором я пробыл безбожно мало. Об этом красноречиво говорил мой помятый внешний вид поутру, с опухшими веками и красными глазами. Дядя Миша прекрасно видел мое состояние и, конечно, понимал, чем оно было вызвано, но хвала небесам, ничего по этому поводу не сказал. В отличие от тети Зои, которая охала глядя на измученного меня, подливая мне в тарелку ароматного супа. Я ел с трудом, мысленно пытаясь оттянуть момент расставания. Но совершенно в этом не преуспел. Время словно зная, чего мне хотелось больше всего, стало идти в разы быстрее, подталкивая меня по направлению к неизбежному отъезду. И вот он момент икс, которого я так боялся. Загрузив все вещи в багажник, я крепко обнял на прощание тетю Зою, пообещав звонить и по возможности приехать хотя бы разок в гости, и залез на заднее сидение, отказавшись от идеи ехать спереди. Дядя Миша не был удивлен, дав ЦУ время до аэропорта спать, восполняя потраченные на бессонницу силы. Именно это я и собирался сделать, но как водится, вышло у меня это не сразу. Какое-то время я просто смотрел на проплывающий за окном пейзаж, ни о чем конкретно не думая. Пришло какое-то жуткое отупение, и эмоции, казалось, полностью покинули меня. Наверное, я просто смирился, позволив апатии завладеть моим разумом. Вот и весь секрет. Особо не оторвал меня от тупого созерцательного процесса даже громкий звонок телефона дяди Миши. Я слышал, что он говорил, но меня это не особо занимало. Стандартные ответы из разряда «Везу племянника в аэропорт, только выехали», время предоставленное абоненту на другой линии, после чего последовавший ответ «Кидай адрес. Буду». Обычный разговор делового человека, которому по десять раз на дню звонили различные люди с целью решить ряд важных вопросов. Ничего особенного. Но именно после этого короткого разговора бархатным низким голосом Михаила Сергеевича, я почувствовал, как меня стало клонить в сон. Улегшись на сиденье и подложив под голову теплую куртку, я уснул. Разбудил меня дядя Миша, слегка потормошив за плечо: — Слава, приехали, — мягко произнес он. — Угу, — потёр я глаза, все еще ощущая себя немного в прострации. И вроде поспал хорошо, но все равно этого времени не хватило, чтобы как следует восполнить силы. — Куртку надевай… и шапку. Снег пошел, — посоветовал дядя Миша. — Хорошо, — зевнул я, лениво натягивая куртку и застегивая ее на молнию под самое горло, уже представляя, как ледяной ветер будет пытаться лизнуть шею, в попытке забраться за воротник. От фантомного неприятного чувства я поежился, слегка прогоняя чувство сонливости, после чего натянув по ценному совету шапку, открыл дверцу, выплевываясь наружу. Оставшийся сон как рукой сняло, когда я вскинул глаза и раззявил рот в изумлении, пялясь на картину, открывшуюся моему взору. Мозг сильно коротнуло, и я завис, не понимая, что происходит. Потому что никаким аэропортом здесь и не пахло. Вместо этого Михаил Сергеевич привез меня по до боли знакомому адресу — в усадьбу семейства Смирновых. И стоял я в данный момент на вмиг ослабевших ногах не перед блестящим зданием терминала, а перед Германом, застывшим ледяным изваянием напротив. — Позвони… когда сможешь, — для проформы произнес Михаил Сергеевич и, запрыгнув в машину, укатил в неизвестном направлении. Смысл слов дошел до меня не сразу, а когда я в полной мере осознал, что он меня оставил, из моего рта вырвалось сдавленное: — Дядь.. Миш.. Это все, на что меня хватило. Остальные силы были направлены на то, чтобы устоять на ногах и не свалился кулем от переизбытка чувств. Потому что Герман смотрел на меня одним из тех взглядов, по которым я так скучал, но которые больше мне не предназначались. И это было слишком. Слишком остро, слишком слишком пронзительно, слишком до пробирающего насквозь тепла...И мне, изголодавшемуся по таким взглядам стало безумно душно, несмотря на холод, царящий на улице. Голова пошла кругом, стало трудно дышать и захотелось, развернувшись, сорваться на бег. Но я не мог. Меня словно парализовало, пригвоздило к месту, и я продолжал смотреть на Германа, чувствуя как больно сжимается сердце. Но когда он направился ко мне, медленно сокращая расстояние, я едва не упал в обморок, лишь каким-то чудом в последний миг удержав равновесие. Сердце стало как безумное молотить о ребра, а я только и мог, что смотреть за тем, как расстояние между нами сантиметр за сантиметром становится меньше. И когда оно сократилось до минимума, так, что протяни руку и дотронешься, Герман, замерев на мгновение, вдруг упал передо мной на колени, опустив голову. — Гера… — опешил я, очень осторожно, тихонько позвав его, словно боялся, что он плод моего больного воображения. Хотелось дотронуться, проверить, но я не решался. — Мужчина в своей жизни становится на колени три раза. Перед Богом, перед родителями и… перед истинной любовью, — произнес он надсаженно. — Я… не понимаю, — дрожащим голосом произнес я, чувствуя, как все внутри начинает плавиться. Ведь не может же быть… Герман поднял на меня глаза. Мокрые от слез. — Я люблю тебя. Люблю так сильно, что каждый день без тебя — это пытка. Это напрасно прожитое время. Мне ничего не нужно, лишь бы ты был рядом, лишь бы видеть тебя, чувствовать тебя, знать, что могу прикоснуться к тебе, что могу дышать тобой… Что… что он говорит? — Но ты же сказал… тогда, — всхлипнул я, чувствуя как комок перекрыл горло и уже на мои глаза набежали слезы. — Я солгал. Так боялся, что принесу тебе беду, что жизнь заберет тебя у меня, что мне пришлось оттолкнуть тебя. Но я не могу так больше. Не могу без тебя, Слава, — ответил он и уперся лбом в мой живот, крепко сжав руками мои бока. — И поэтому готов на все. Я сделаю все для того, чтобы защитить тебя. Стану твоим Ангелом-хранителем, привяжу себя к тебе, готов и день и ночь молиться, только бы ты был рядом, только бы ты был счастлив… Я пытался быть стойким, не дать волю слезам, но после этих слов, они все же хлынули из моих глаз: — Мне… ничего этого не надо, — мотнул я головой, заставив Германа вскинуть на меня глаза. И столько душевной муки в них было, что я под воздействием трепетных чувств, бурлящих внутри, протянул ладонь и аккуратно прошелся по присыпанным снегом светлым волосам, после чего опустился на колени напротив: — Ты только люби, — ласково произнес я, смотря в родные глаза . — Как раньше. — Как раньше не смогу, — ответил он, и не успел я расстроиться, как тут же добавил. — Еще сильнее. Все брошу к твоим ногам. Только не уходи… — Дурак… — закусил я губу. — Куда я без сердца уйду? Оно здесь осталось… Герман, опустил глаза: — Прости… что по моей вине тебе пришлось пройти через всю эту боль. Что ты вынужден был принять решение уехать. Ты даже представить не можешь, как я об этом жалею… Я положил ладони на его щеки, заставив вновь посмотреть на меня: — А я нет, — последовало от меня искреннее признание. — Ведь мы сейчас здесь. Вместе. И если то, что произошло помогло что-то понять, избавиться от страхов и сомнений, то оно того стоило. А оставшиеся на память небольшие царапины — это мелочь. Затянутся… Любовь все лечит. Герман взял мою ладонь в свою, и поднеся к губам, оставил на ней поцелуй, от которого у меня все внутри зажглось огнем. Но полыхать по-настоящему стало, когда он прильнул к моим губам, сперва мягко, трепетно, но очень быстро переходя на жесткий напор, демонстрируя как сильно скучал все это время. Я отвечал со всей страстью, сходя с ума, потому что в этом ничуть ему не уступал, и организм, лишенный на время любви, теперь брал все, что хотел, купаясь в получаемом изобилии. Мы повалились на снег, и просто терзали губы друг друга, порой забывая о том, что нужно дышать. Так сильно истосковались друг по другу. Не смущала погода с летящими снежными хлопьями и явно усилившимся ветром. Просто хотелось застыть в моменте и наслаждаться друг другом, лежа на ледяном покрывале. Но у Германа были немного другие планы. Он поднял меня на руки и, не дав никаких разъяснений, понес в сторону дома. — Подожди, куда? — вопросил я. — В дом. Лечить любовью, — ответил он, поймав мои губы своими. — А вещи? — пробубнил я ему в рот. — Никуда не денутся. — А снег? — Никуда не денется, — продолжил нести меня ласковый мерзавец по четко заданному маршруту. — Я тоже никуда не денусь, — заметил я. — А вот этот момент я хочу лично проконтролировать, — отозвался Герман, втягивая меня в новый поцелуй, заставляя испытать прилив нескончаемого счастья и в итоге смириться с неизбежным. Моему мужчине так сложно было отказать. Да и как тут выстоять, когда было четкое понимание, что если твоя ориентация — Север, то здесь, как говорится, только полная и безоговорочная капитуляция. Но если уж говорить по существу, то это была самая долгожданная капитуляция в мире. Без вариантов!