Проклятие русалки

Илья сидит в большом и мягком кресле, смотрит, как отец выбирает новые ткани, смотрит на руки, которые эти ткани подают и теряется. Ларионов — сын правой руки мэра, очень богатого мужчины в городе, Илья с детства очень образованный, собранный и до пиздеца культурный, потому что он должен, обязан подавать пример, не позорить семью и быть наилучшей версией себя. Но Илья человек и у Ильи слабости, слабость на человека известного в городе плохой славой, не то с пиратами водится, не то людей убивает, зато Ларионову улыбается, смотрит на него так, как никто не смотрел, мешает во взгляде похоть и нежность, вгоняет Ларионова в краску. Влад владелец рынка, под его управлением торговцы и торговки, он и сам поставляет товары, и сам крутится на рынке, а ещё носит Ларионову старшему дорогие ткани прямо в дом, чтобы тот выбрал из чего в дальнейшем будет сшита дорогая одежда. Хотя Илье бы пошло вообще без одежды. — Илья, ты слышишь? Илья вздрагивает, отрывает взгляд от рук Череватого и переводит взгляд на отца, моргает нелепо и кивает, соглашается с чем-то, сам не знает чем. — Что ты киваешь? Какую ткань, ты выбрал? Илья снова моргает, нелепо так, переводит взгляд на две одинаковые ткани, губы поджимает. Илья весь в своих мыслях, ему вообще всё равно, что носить, главное, что было тепло и сухо. Он пальцем указывает на ткань, потом снова к отцу голову поднимает и встречает тяжёлый вдох. Отец не знает о том, что у Ильи «наклонности», а если бы узнал, то обязательно бы лишил всего наследства, да и в целом всего, что Илья имел. Ларионов младший на ноги поднимается, ссылаются на плохое самочувствие, оставляет выбор отцу, а после выходит в коридор, прикрывая за собой дубовые двери. Белая широкая рубашка липнет к коже, Илья взмок от какого-то адского напряжения рядом с Владом, Илья загорелся, вспыхнул, Илье нужен воздух. На балконе хорошо, лёгкий, морской ветерок дует прохладой, помогает Илье расслабиться, он опирается руками о перила балкона, глаза прикрывает, подставляет лицо под ветер и солнце. Ларионов молод, даже больше, он совсем юный, на него взвалилось слишком много, Влад притягивал, Влад не был уже чужим, с Владом… Илья крупно вздрагивает, когда его хватают, хочет закричать, но рот зажимают крепко ладонью, тянут за талию в коридор и затаскивают в первую комнату. Ларионов дёргается пару раз, а потом его силой разворачивают и он встречается взглядом тёмных, хитрых глаз, вспыхивает снова яркой вспышкой. — Не бойся, — Влад привык, Илья живёт взаперти, не знает окружающего мира и очень боится за свою жизнь. Череватый не причиняет боли, Череватый старше, Череватый наглый, но Илье он нравится безумно. — Ты так скоро сбежал, что мне пришло в голову, что тебе нужна помощь. Илья прижимается спиной к стене позади себя, держит руку Влада, смотрит ему в глаза и мелко дрожит. Илюша юн, Илюша неопытен и очень влюбчив, особенно в эти хитрые глаза. Влад обнимает за талию, убирает руку ото рта Ларионова, чуть опускается, подхватывает под бёдра и усаживает на край стола, стоящего в комнате. Илья обнимает за шею, дышит часто, нервно, боится очень. — Отец… Отец увидит… — Он занят тряпками, какая лучше сядет на твою задницу, — Влад не слушает нелепые отказы, забирается горячими ладонями Илье под рубашку, поднимает руку по спине, гладит по позвоночнику, поднимается к шее Ларионова, гладит, выше к загривку, задирает рубашку. — А как по мне тебе лучше без тряпок. Он не узнает, а если узнает, то я тебя украду у него, — пальцы сжимают загривок Ильи, Влад заставляет запрокинуть голову назад и тут же широко лижет по напряжённой шее, выбивает из грудной клетки всхлип. Илья юн и молод, Илья ведётся на таких, как Влад, Илья не может устоять. Череватый вклинивается между ног, кусается в шею, расстегивает пуговицы рубашки, вылизывает ключицы, лезет ладонью к голому животу, оглаживает, ведёт за спину, выгибает. Влад пожирает, Влад заманивает и Илья сдаётся. Ларионов редко выбирается в город, Влад уже несколько лет привозит вещи в дом и Илья повёлся почти сразу, просто потому что ему всегда было интересно что-то подобное, чтобы в кровь бил адреналин, чтобы взгляд прожигал насквозь, чтобы низ живота сводило, одним словом — страсть. И Влад давал эту страсть, этот адреналин, Влад загонял в угол, как жертву, то отпускал, то придушивал. В коридоре слышатся шаги, Влад широко ведёт языком по грудной клетке Ильи, заваливает его на спину на стол, целует живот, поднимается мелкими укусами выше, вылизывает чувствительные горошины сосков, слышит, как Ларионов в ладонь скулит тихо, вздрагивает и гнётся, хватаясь пальцами за плечи Череватого. За дверью слышатся голоса, имя Ильи, Влад опускается к низу живота, кусает, тут же ставит несколько засосов, хватает под поясницу, сажает на стол, лезет к губам, отдирая руку от лица, целует Илью, стукается зубами, рычит утробно, сжимает, прижимает и аккуратно отпускает, выдыхает шумно. — Давай, принцесса, тебя уже обыскались, — Илья дрожит, Влад помогает застегнуть пуговицы на рубашке, целует в уголок губ. — Ночью не закрывай балкон, я приду, — Влад шлёпает по бедру, отстраняется и отходит. Уходить не хочется, Илья весь разгоряченный, аккуратно со стола спускается, на дрожащих ногах держится за край стола, дышит глубоко. Влад чертыхается, шагает обратно, гладит Илью по спине, приобнимает за плечи. — Пойдём, выведу. Стоит тебя зажать и у тебя уже мокрое пятно на штанах, какой нежный. Илья не сопротивляется, опирается о Влада, шагает к дверям, Череватый выводит в коридор, держит за плечи, помогает шагать, ощущая, как от Ильи веет жаром. За первым поворотом к спальне Ильи в лицо выходит охрана, Чреватый скалится, держит Илью и не боится. — Ему нехорошо в коридоре стало, я захотел позаботиться и отвести в спальню. Влад врёт и не краснеет, Влад не вызывает подозрений, передаёт Илью в руки охраны и разворачивается на пятках, шагая в главную комнату. Не ново, но адреналин бьёт в кровь, Череватый загорается, Череватый заводится.

***

— И ты хочешь сказать, что эта развалюха поплывёт по морю? — Саша обводит рукой корабль, морщит нос, прикрывая голую шею от ветра. — Во-первых, не поплывёт, а пойдёт, а во-вторых, да, пойдёт, — Олег выглядит довольным, гордым, чуть-ли не светится, оглядывая отремонтированный корабль во всех его проявлениях, разглядывает чёрные, как смоль паруса, снующих матросов, наблюдает, как на корабль заносят последние ящики с вещами. — Тем более у меня есть своя защита, в этот раз точно ничего не случится. — Ага, в этот раз ты не просто ударишься головой и будешь нести бред про русалок, а просто вернёшься без головы, — Саше не нравится то, чем занимается Олег, не нравится то, что он откровенно пачкает руки в крови, насмотрелся в детстве на пиратов и взял пример. — Если бы отец узнал, что ты делаешь… — А отец не узнает, если ты не будешь чесать своим длинным языком, ясно? — Олег огрызается и сразу щетинится, ему всё равно, что скажет отец, но выслушивать нотации не хочется, тратить силы и нервы. — Иди домой, Саш, твоя ведьма тебя явно уже заждалась. — Не говори о ней так, — Саша шикает в ответ, вздыхает, складывая руки на груди. — Будь аккуратнее, пожалуйста, я не хочу тебя хоронить. Олег отмахивается, но брата всё равно треплет по голове, прежде чем подняться на корабль. Шепс воодушевлен, ему кажется, что в этот раз он вернётся с огромным количеством золота, в этот раз он прославится на весь мир, ведь у Олега есть свой козырь в рукаве, красивый такой, капризный и едкий, но красивый ужасно. Шепс не думает ни о чем, кроме того, как приятно корабль идёт по волнам, как покачивается, через пару часов будет обед, потом ещё сутки по морю и золото в руках, а Дима поможет, укажет, подскажет. Шепс остаётся у штурвала вплоть до ночи, отходит только поесть, под вечер оставляет место для одного из своей команды, потому что в бликах луны замечает иное свечение в воде, а после тёмный хвост. Олег почти бегом спускается на нижние палубы, нелепо зацепляется носком обуви о ступеньку, успевает крепко ухватиться за поручни, не рухнув носом в пол. Дима уже руками опирается о край, аккуратно поднимается, Шепс оказывается в несколько шагов рядом, подхватывает, помогает вылезти, а после садится на корточки рядом, замечает сразу же на шее Матвея собственный кулон, тот самый дорогой камушек. — Не надо меня таскать так, будто бы я не могу справиться с тем, чтоб вылезти из воды. Двадцать лет справлялся без тебя, а тут резко разучился, — Дима снова прикусывает, Олег улыбается снисходительно, тянется ладонью ближе и неосознанно трогает тёмные волосы. — Не лапай, — Дима головой чуть мотает, лениво пытаясь скинуть руку со своей головы. Дима врёт, Диме нравится, у человека ладони горячие и нежные, он трогает, гладит, он смотрит так приятно. — Голодный? — Олег знает ответ, но ради приличия спрашивает, поглаживает ладонью чужой затылок. — У нас сегодня говядина была, хочешь принесу? — Я и сам могу сходить, — Дима скалится, хватается за руки Олега, сжимает их крепко и тянет Шепса на себя, голодно обнюхивает, прижимается носом в изгиб шеи. От Олега пахнет мясом, от Олега пахнет человеком и самим Димой. — Сходить? Я снова увижу тебя на ногах и не получу хвостом по роже? — Олег не сопротивляется, он даже голову немного отворачивает в сторону, лишь бы Диме было удобнее вынюхивать. — Надеюсь, что одежда идёт в комплекте с ногами? Дима шикает, клацает зубами около шеи Шепса, отталкивается и падает с всплеском в воду, выкручивается, ныряет под воду, разгоняет маленькие волны, поднимает брызги, а после руками себя обнимает за грудную клетку, закрывает глаза и будто бы снова светится. Олег смотрит, Олег запоминает, пожирает взглядом: мощный и длинный хвост меняется, трансформируется медленно, становится меньше, а после словно бы разделяется на две части, оставляя за собой человеческое тело. Дима снова движется, хватается за край выреза в полу, Олег замечает, что сейчас Матвееву будто бы сложнее, в этот раз Шепс помогает, хватает под руки, помогает вылезти, тут же быстро расстегивает пуговицы на своей рубашке, накидывает на плечи Димы, закрывает его. Олег всё замечает и то, как человеческое тело покрывается мурашками, как Дима подрагивает от холода. — Дай мне пару минут, я принесу тебе вещи и вернусь, — Олег снова гладит по затылку, волосы впервые влажные, с них капает вода, льётся по разрисованной шее, переливается в свете луны. Дима голову к Олегу поднимает, щурится, скалится довольно, хотя всё равно заметно подрагивает. — Сейчас. Матвеев забывает, что такое человек, он забывает, что людям холодно, забывает, как ходить, потому что бóльшую часть своей мифической жизни провёл в воде, забыв обо всём, что раньше было ему родным. Ноги снова непривычные, Дима неловко двигает ими, опирается рукой о пол, пытается подняться, шипит, сипит, морщится, но упрямо поднимается. От каждого такого превращения Дима тратит чуть ли не час на то, чтобы вспомнить, как ходить, бегать, как сгибать колени и ещё множество как, но сейчас в морях невыносимо скучно, рыба не радует, а желание оказаться в окружение тех, кто знает, что сейчас творится в человеческом мире, берёт вверх. Олег заманивает, красивый, со своими руками, наглый и не боится, совсем, наоборот бегает, как щенок, делает всё, что Дима попросит, выдерживая капризы. — Тихо, тихо, — Олег подбегает вовремя, хватает Диму за талию, когда тот поднимается на дрожащих ногах. — Хватайся за шею, я помогу, — Шепс не пялится, не лапает, он з а б о т и т с я и Дима даёт слабину, опирается о Олега полностью, делает мелкий шаг вперёд, Шепс хватает за талию крепче, не даёт упасть. — Держи вещи, меня за шею, — Олег распоряжается, отдаёт вещи Диме в руку, нагибается немного и без особых усилий поднимает на руки, придерживает под коленями, несёт к ближайшей поверхности, куда можно усадить Матвеева. Олег не лезет и не глумится, не знает, но понимает, что Диме тяжело без хвоста. — Я помогу, не капризничай, — Олег опережает все кусачие реплики, перехватывает из рук Димы тёплые, сухие вещи, присаживается перед Матвеевым на корточки. Дима смотрит, щурится, скалится, издаёт довольный урчащий звук. Общаться по средствам звуков Матвеев научился за все эти года, в воде поговорить не всегда удаётся, да и чаще всего не с кем, Дима научился сам, отдавался урчание, чуть ли не кошачьим мурчанием и отучиться уже не мог. Олег поглаживает по холодным щиколоткам, помогает надеть сначала нижнее, а потом штаны, они явно больше, чем Дима, просто потому что Олег шире, но это не так страшно, Шепс было берётся за рубашку, но Дима останавливает, хватает за запястье, головой качает. — Я видел, что ты ходил на своих двоих, а сейчас… — Первые… минуты, а может и час мне тяжело. Я забываю, — Дима рубашку накидывает на себя, продевает руки в рукава, берётся за пуговички. — Это как… Если ты будешь несколько лет только сидеть, то твои ноги забудут, как ходить, вот и у меня также. Я бывает по несколько месяцев не выхожу на сушу, а потом учусь заново ходить, когда наступает зима и корабли перестают ходить, — Дима оставляет расстегнутыми первые две, приподнимает воротник, под него пропускает цепочку с драгоценным камнем, трогает переливающийся камушек пальцами, а потом снова тянется к руке Олега. — Сегодня тоскливо, может у тебя получится меня развеселить. Олег не сопротивляется, он помогает, придерживает под руку, потом снова за талию, чтобы поднять Матвеева по лестнице, вывести на верхнюю палубу. Шепс не против нахождения Димы на корабле, но он не хочет лишних вопросов со стороны команды, с учётом, что на корабле ещё и торгаш с рынка, который своим языком может разнести много слухов, поэтому Олег Диму ведёт сразу до своей каюты, пропускает внутрь, отпускает на пару секунд, чтобы закрыть дверь и включить свет, снова ловит Матвеева за талию, не даёт рухнуть, ведёт до мягкой постели, усаживает. Олег суетится, Дима наблюдает, улыбается незаметно, потому что последний раз о нём так заботились очень много лет назад, всё это было давно забыто, но сейчас снова всплыло в памяти и осело приятной сладостью в грудной клетки. Дима — настоящее проклятие этих вод, воплощение морского дьявола, бес, тварь и ещё много прозвищ, которое ему дали люди, но ещё Дима человек, совсем молодой мальчик, который не успел пожить, не успел любить и быть любимым, ничего не успел. — Голодный? — Олег повторяет вопрос, уже несёт со своего стола тарелку с тёплым мясом и вилкой. — Оно остыло, но я думаю это не так плачевно, если надо… — Не надо, — Дима тарелку забирает, не вгрызается в него, как вгрызался в несчастную свинью, ведёт себя, как человек, орудует вилкой, прикусывает, глаза прикрывает. Вкусно. — Как же я давно не ел горячую пищу, — Дима живёт под водой, питается сырым, холодным мясом или просто сырым, когда грызёт людей, без соли и специй. — Вкусно. — Ешь, я ещё принесу, если нужно, — Олег отмечает, в этот раз это не животный голод, это такой же голод, как чувствуют люди, как ощущает Олег, Дима не щетинится, ест спокойно. — Оставайся, — вырывается неосознанно. Олег этого хочет. Он безумно этого хочет. — Сколько ты не спал в постели? — Двадцать лет, — Дима спит редко, либо в своей пещере на золоте, либо в воде промежутками. Дима скучает по мягкой постели и тёплому одеялу. Дима всё ещё человек. Живой и настоящий. — Оставайся. Тебя здесь никто не тронет. — Олежа, ты думаешь меня кто-то может обидеть? — Дима голову вскидывает, смотрит, как смотрят на маленьких детей. — Не забывай, я сирена, мне ничего не стоит перегрызть тебе горло или вскрыть твою грудную клетку, сожрав твоё сердце. Олег не пугается, он только кивает, соглашается. Дима на краю кровати, Шепс на ноги поднимается, ставни окон закрывает, чтобы скрыть, спрятаться и спрятать, снова суетится, лезет в шкаф за одеялом, за подушкой, за всем, что понадобится. Дима не мешает, опирается о край постели, ставит тарелку на тумбу, болтает немного ногами, думает о том, что обувь бы тоже не помешала. Дима не против, Диме нравится. Шепс кидает одеяло и подушку на кровать, время проверяет на наручных часах, делает огонь в лампах меньше, выключает свет, шагает по каюте, в полумраке видит, как Дима переваливается на кровать, тянется к брюкам, раздевается. Дима всё ещё красивый, без хвоста или с хвостом, переливается, светится, словно бы звезда в ночном небе, Олег помогает, раздевает, брюки кидает в сторону, отдаёт подушку и всё смотрит, не отрывается. В книгах часто писали, что сирены заманивают, Олег попался на крючок, поймав в ответ в собственные сети. Олег нащупал человеческое нутро, схватил, украл, спрятал. — Завтра, — Дима ворочается, тянет одеяло, Олег неловко ложится рядом, закрывается вторым. — Покажу нужный курс, — Матвеев тёплый, Олег выдыхает тихо, смотрит во все глаза на тёмные волосы, слушает снова этот урчащий звук, Дима урчит, не громко, но приятно, значит нравится, значит всё, как надо. — Объяснишь завтра своей команде откуда я вдруг взялся, пиратишка. Олег не будет лгать. Зачем? Лучше сказать правду, чем подставлять под угрозу себя и Матвеева. Дима говорит, что способен защититься, но Олег в это не верит, не может этого принять, хотя видел на что способны сирены. Матвеев урчит, но больше не говорит, дышит мерно, спокойно, тяжело, засыпает. Олег смелеет, поворачивается на бок, рукой ведёт по боку, спрятанному под одеялом, выше, по плечу, с которого слез рукав рубашки, а потом по тёмному затылку. Олег попался.