Проклятие русалки

      На палубе шум, крики, Олег держит всё под контролем. Корабль оказывается охраной с ближайшего порта, которой не понравилось чужое присутствие в их водах. Олег за штурвалом, он настроен серьёзно, ему необходимо достать с этого корабля живого человека, иначе Дима сожрет и его, и всю команду, не пожалеет, не подумает, его голод страшен, его голод опасен и Шепс это понимает, но не боится и не жалеет. Море бунтует, до этого тихие воды превращаются в высокие и опасные волны, небо гудит, ветер воет, вода поднимается так высоко, что плещется в лицо Олегу тысячью мелких капель. Корабль сопротивляется, с чужого корабля летят выстрелы, зажигаются огни пушек, Олег знает — его команда справится, как бы ни было тяжело, его команда хороша, он капитан, он поможет, он подхватит. Где-то внизу петляет выбеленная рубашка, Олег обращает внимание, замечает, узнаёт: Дима движется быстро, бежит, добегает до края палубы, опирается руками о поручни и всматривается вдаль, в корабль. Сейчас что-то будет. Олег чувствует.       — Уши! Заткните уши! Сейчас! — Олег орёт, что есть мочи, руками закрывает уши, свистит, обращает на себя внимание своих людей. Команда реагирует, не понимает, но выполняет, Олег смотрит на Матвеева, его кожа снова светится, тускло, но светится, он вцепляется руками в поручни, сжимает, впивается острыми когтями в дерево. Резкий и оглушающий визг пробивается сквозь ладони, Олег рушится на колени, зажимает уши сильнее, дышит хрипло, часто. Дима пользуется своими силами, Дима пугает, Дима слишком сильно голоден. Визг не стихает, громкий, резкий и болезненный, минута разливается, Олегу кажется, что визг не кончится, но резко всё затихает, вместо резкого визга — пение, всё ещё такое же прекрасное, нежное, завлекает, увлекает. Олег слышит, но чары не работают, Дима сосредоточен на другом, зато команда Шепса реагирует, зато они движутся так, как приказывает Дима. Олег смотрит, Олег впитывает, он запоминает картинку, а после голову поворачивает к вражескому кораблю, видит, как тот движется по волнам, море словно успокаивается, позволяет кораблю идти, позволяет людям идти на точную гибель. Олег выжидает, дышит тяжело, громко, зажимает уши сильнее, потому что Дима не останавливается, его пение становится только громче, настырнее, он манит, он приказывает. Матвеев слишком сильно голоден, ему всё равно на пиратов, ему нужно мясо, трепещущий в руках человек, ещё живой. Дима приманивает, упирается ногами о край перил, поднимается, боковым зрением замечает резкие движения к себе, Олег боится, не понимает, что если Дима даже рухнет в воду, то не погибнет, морской дьявол не убьёт своё творение. Чужой корабль настолько близко, что до него можно дотянуться рукой, это Матвеев и делает, шагает вперёд, упирается и перепрыгивает, оказывается на чужой палубе, манит, не останавливается, завлекает, жертва сама идёт к нему в руки. Олег где-то там за спиной, его люди тоже, Шепс сам будет объяснять, что за тварь он притащил на корабль, сам будет смотреть в глаза своим людям. Диме нужно мясо. Дима голоден. Под руки попадается капитан корабля, Матвеев обходит, обманывает, ласкает слух ласковым пением, его лицо меняется, человеческие зубы удлиняются, становятся острыми, появляется второй ряд, такой же острый, позвоночник покрывается острыми выступами, руки покрываются мелкими чешуйками. Пение замолкает, наваждение спадает, Дима вгрызается зубами капитану в шею, когтями прямо в плечи, рвёт кусками, разжевывает, глотает, рычит. Олег знает, как это выглядит, понимает насколько страшно, но он не смеет мешать, не смеет лезть. Мушкет вверх, контрольный выстрел для своей команды, он поведёт их на чужой корабль и за ним пойдут. Дима не смотрит, не обращает внимания, даже больше — не слышит, он грызёт, рвёт, жуёт и глотает, вырывает целые куски от живого тела, рвёт когтями на живую, не стесняется своего голода, впитывает голодно, глотает кровь, упивается. Вокруг выстрелы, крики, кто-то пытается оттащить, рядом с левым ухом пролетает пуля, не задевает, но обжигает, Дима рычит, возится, оборачивается — Олег стреляет в упор тому, кто помешал. Олег хороший, у него доброе, сладкое сердце, Дима вырвал бы его собственными руками, вылизал, выпил всю кровь, а после медленно и по кускам поедал каждый кусок. Голод, мучительный голод, мучает, дразнит. Диме необходимо есть, жрать, убивать. Так пожелал Морской дьявол и Дима подчинился ему.       — Не трогать, — Олег кровь утирает с лица, выстрелы стихли, на палубе только он и его команда, остальные трупы, лишь два выживших, но это для Димы, для того, чтоб он наелся. — Не трогать его, обыскать все каюты, всё, что ценное — забрать, этих двоих в трюм, корабль сжечь, — Олег отдаёт приказы, сам присаживается на корточки около Матвеева, молча наблюдает, как тот когтями рвёт грудную клетку трупу, как лезет в глубь, дрожит, рычит. — Тише, тише, я не трону тебя, не рычи, — Олег и правда не трогает, он понимает, что сейчас Матвеев не русал и даже не человек, он монстр и зверь, ярость и месть. — Я оставил двоих в живых для тебя. Дима не слышит. Он ест. Вырывает горячее сердце из грудной клетки, впивается острыми зубами в него и рвёт на части. Рядом кто-то ещё, это не Олег, этот кто-то тянется к мясу, кто-то мешает, кто-то хочет отобрать у Матвеева его мясо. Дима отшвыривает обглоданное сердце, поддаётся вперёд и впивается зубами в руку матроса, который хотел снять с трупа капитана золотое украшение.       — Дима! Дима, тихо, тихо, отпусти его, отпусти, — Олег нагибается вперёд, на свой риск обхватывает Матвеева за плечи, бережно тянет в сторону, совсем немного. — Он больше не тронет твоё, отпусти, пожалуйста. Вот, Дима, вот, — второй рукой Олег берёт в руки сердце, куски от него, тянет к Диме. — Держи, ешь, только отпусти. Не откусывая, отпусти, пожалуйста, — Матвеев, кажется, понимает, разжимает зубы, рычит и тут же накидывается на остатки сердца, Олег мысленно прощается со своими пальцами, но Дима, на удивление, не кусает, осторожничает, зубами касается только мяса, а после языком проходится по окровавленной ладони Олега, вылизывает чужую кровь, трётся щекой, урчит. Шепс смелеет, гладит второй ладонью Матвеева по затылку. — Умничка, ты умничка, слышишь? Нам нужно обратно на корабль, хочешь заберём этого с собой и ты доешь там, а? Дима не отвечает. Голод медленно отпускает, он больше не хочет мяса, он ластится к Олегу, как коты, после того, как поели, урчит, практически мурлычет, притирается к его рукам, а потом поддаётся ближе, трётся щекой о плечо Олега, пачкает рубашку кровью. Олег снова узнаёт Диму, спокойное лицо, без двух рядов зубов, без оскала, без острых выступов на спине и чешуи на руках. Олег выдыхает, приобнимает Диму за плечи, поднимается вместе с ним на ноги, не отпускает, разрешает тереться об себя, разрешает всё, что захочется Матвееву, лишь бы только не сожрал. Дима перебирается на корабль сам, снова к Олегу, снова притирается, снова урчит. Шепс повторяет всё то, что нужно выполнить, крепко Диму за плечи обнимает, ведёт обратно в свою каюту, чувствует, как Матвеев всё слабее и слабее, будто бы засыпает прямо на ходу. В каюте уже проще, Шепс не брезгует крови, его руки сами в крови, он Диму сажает на край кровати, снимает с него окровавленную рубашку, брюки, всё кидает в сторону, суетится, по каюте ходит, то за водой, то за тряпкой, чтобы ею бережно кровь смыть с рук, с тела, с лица Димы, пока тот смотрит уже осознанно, наблюдает, но молчит.       — Наелся? — Олег на корточки садится перед Димой, прямо в его коленях, вытирает ладони, голову поднимает и смотрит на Матвеева. — Оставил тебе двоих. Помнишь? — Олег выдыхает, Дима одну руку выпутывает, тянет к разбитой скуле Шепса, пальцами собирает капельки крови. Олег даже вздрагивает, совсем забыл о том, что ему скулу рассекли. — Чего ты? — Олег чуть кивает, Дима всё смотрит на него и непривычно молчит, гладит пальцами по скуле, кровь собирает. — Чего ты смотришь так? Дима выпутывается, руки кладёт Шепсу на плечи, тянет Олега за них, поднимает на ноги, а потом на кровать сажает, ногу через его колени перекидывает, садится сверху. Олег молчит, дышит чуть реще, кожа у Димы холодная, бледная совсем, отдаётся мягким, голубым светом, Шепс его по рукам гладит, пока Дима не роняет на спину, Олег всё делает, всё разрешает. Дима сверху, нагибается, прикасается губами к рассечённой скуле, не целует, только прикасается, шепчет что-то на чужом языке, если бы Олег его даже понимал, то всё равно бы не услышал. Рана на скуле вдруг болеть перестаёт, Шепс неловко руку тянет, трогает, ничего, совсем ничего, словно и не было никакой раны. Дима не просто сирена, у него свои силы есть, не только голос, но и магия какая-то, явно тёмная, явно чёрная, но она работает.       — Спасибо, — Олег от чего-то шепчет, гладит Диму по голой спине горячей ладонью, упирается второй рукой о кровать, поднимается выше. Дима совсем близко, головой на плечо ложится, издаёт почти неслышные звуки, что-то смешанное с урчанием и музыкой, Олега это успокаивает, сердце больше не колотится болезненно сильно в груди, дыхание становится тише, мирным. — Снова магия? — тихо, шёпотом, Олег не хочет, чтобы Дима замолкал, он хочет слушать его вечно, пока не умрёт от пули или старости. Дима аккуратно ложится рядом, голову на грудную клетку Олегу кладёт, гладит его ладонью по рёбрам, продолжает напевать что-то, совсем тихое, просто какая-то нежная мелодия, не та, которой он людей приманивает, а что-то иное, не чёрное, не несущее смерть за собой. Олег держит его за плечи, дышит спокойно, медленно, глаза закрывает и в сон проваливаться начинает. Шепс заслужил отдохнуть, увидеть красочные сны, которых не видел с самого детства, а Диме необходимо выбраться, уплыть, спрятаться в тёмных водах.       — Мы обязательно ещё увидимся, пиратик, — Дима шепчет, Олег всё слышит, очень хочет ответить, но сон обнимает его крепко, не даёт вырваться. — Спи, хороший, спи, Олег. Я ещё обязательно вернусь. Обещаю.

***

      Илья по песку шагает босыми ногами, на тёмное море смотрит и вдыхает воздух морской глубоко. Ему из дворца запрещено выходить, отец боится какого-то проклятья родового, постоянно напоминает, а ещё ночами бредит, ходит, трясётся, шепчет что-то про море, про смерть, а Ларионову младшему во дворце плохо, стены давят, убивают, сжирают нутро молодое. Влад громкий, резкий, вечно наглый, улыбается, скалится и делает всё то, что Илья никогда бы в жизни не сделал: Череватый по лозам на стенах в окно забирается, ночами приходит, дарит дорогие украшения, цветы полевые, а в эту ночь уговаривает Илью из дворца сбежать, только вдвоём, только на одну ночь и Ларионов не может ему отказать. В городе тихо, только в кабаке музыка играет, голоса громкие, они мимо кабака бегут вдвоём, Влад разными путями до моря довёл, а Илья наконец внутри себя ощутил жизнь, радость, дрожь мелкая даже пробралась, как только ноги коснулись ещё тёплого, но влажного песка. Влад где-то рядом, рассказывает что-то про море, Илья слушает его внимательно, пока его взгляд прикован к полной луне, где-то там, совсем далеко, море бушует, волны бьются, ветер воет, где-то там... Илья шагает вперёд, Череватый остаётся позади, Илью всё море манит, а ещё скалы вдали. У Ильи жизнь зациклена на дворце, прислуге и тошнотворному богатству. Не нужны ему тряпки дорогие, украшения, камни, ему нужна свобода, жизнь, ветер тёплый в волосах, песок влажный под ногами и Влад рядом. Илья шагает впереди, скалы всё ближе, внутри них словно светится что-то, манит всё сильнее, затягивает. До ушей доносится скрип деревьев одиноких, что на скалах растут, а вместе с ним ещё что-то, голос чужой, приятный, тёплый настолько, что у Ильи в грудной клетке всë гореть начинает, сердце бьётся быстрее, резче, сильнее, Ларионов на более быстрый шаг переходит. Влад позади, занят чем-то, травы собирает какие-то, говорил, что для чая, Илья ему верит. Голос ближе, громче, Илья опирается о выступающие камни, спускается в расщелину скал, слушает и слышит. В пещере тепло, посередине водоём, светится, переливается, а в воде... Илью дрожью берёт. Это что-то из сказок, нереальное, русалок не бывает, не бывает, но вот, в воде длинный хвост, вот тело человеческое, вот источник голоса, смотрит, напевает и Илья навстречу шагает, смотрит глазами широко раскрытыми, сглатывает тихо.       — О-о-ой, баю-баю, не л-о-ожися на краю-ю-ю, — Илья шагает вперёд, медленно спускается ниже. — При-и-идет серенька-а-ай волчо-о-к и уку-у-усит за бочок, — Илья слушает, Илья опирается руками о камни, смотрит и не дышит. — И-и-и потоща-а-ат во-о-о лесо-о-ок... — русалка в воде манит глазами тёмными, смотрит на Илью, голос отдаётся о стены, ударяет о голову Ларионова. — О-о-й, баю-ю-ю-баю-ю, по-о-отерял мужи-и-ик ду-у-шу-у‌, — Илья опускается медленно на колени, смотрит только в лицо чужое. — Шарял-шаря-я-ял, ни наше-е-ел, — руки у русалки холодные, влажные, кожа светится голубоватым светом, Илья не дышит. — И запла-а-кал и поше-е-ел. Дима заманивает, он чувствует весь спектр эмоций чистой души, доброго и горячего сердца. Перед ним не просто человек, перед ним юный наследник, перед ним тот, кто чист, перед ним тот, кем однажды был Дима. Матвеев петь прекращает, только ноты тянет, Илья ладони к нему тянет, Дима смотрит на него, не скалится, не пугает, разрешает коснуться себя, разрешает и впервые человека жалеет. Илья чистый, Илья светится теплом и нежностью, Илья такой же, как Дима, но Ларионов проклят, смерть его не здесь, совсем не здесь и не сейчас, Дима проклятых не трогает, их судьба давно решена, судьба Ильи уже решена, как и судьба Олега. Они оба прокляты, оба погибнут. Только душу Олега морской дьявол Диме подарит, а Илюшину...       — Илья, не трогай! — голос режет мелодию, Влад Ларионова хватает под руки, тащит силой назад, выводит из транса. — Не трогай его, уходи сейчас отсюда, — Череватый Илью ставит на ноги, хватает за запястье и сжимает сильнее обычного, дышит чуть чаще, Влад будто бы напуган, глаза сверкают, когда он на Диму смотрит, когда скалится озлобленно.       — Ты разве сказок не читал? — вопрос к Илье, Влад к нему голову поворачивает. — Легенд о сиренах не слышал?       — И про чернокнижников не слышал, — Дима скалится, отталкивается от края, в воду ныряет, улыбается. — Расскажи ему, чернокнижник, чем ты ночами занимаешься и как девок режешь, чтобы демон внутри тебя сыт был и не грыз тебя больно ночами. Расскажи, как мясо людское ел и перед самим Дьяволом на коленях стоял, — Матвеев всё знает, всë чувствует, видит, как Илья в лице меняется, пугается, руку вырывает из хватки Череватого, неловко шагает назад, хватается за стены. — Расскажи, как на отца его безумие нагоняешь, напоминаешь о том, что должен он... Илья напуган, он напуган не на шутку. Влад, конечно, явно не из чистейших душой, но всё то, что сейчас говорило существо... Ларионов дышит чаще, у него голова кружится, руки дрожат, сердце больно в клетке из рёбер бьётся, а сознание уплывать начинает. Влад реагирует сразу, как только Илья перестает стоять на ногах, ловит его на руки, опускается на колени вместе с его телом в руках, держит крепко и с животной яростью смотрит на сирену в воде, шепчет что-то не слышно, быстро так, на что Дима тут же скалится, рычит, шипит, возится в воде, а потом хвостом бьет, окатывает водой Влада и Илью в его руках, резко ударяется руками о край водоёма, стискивает пальцы на камнях.       — Не вздумай, — Дима морскому дьяволу принадлежит, никому не позволит себя подчинять, как бы Влад не пытался. Матвеев только из моря, Матвеев сыт и полон сил, он Влада прямо здесь сожрать может, вырвать все внутренности, сжать душу в пальцах и выкинуть на расправу морским тварям, только вот светлый Илья не позволяет, Дима знает, чувствует то, что другие ощущают. — Не пытайся меня подчинить, я не просто сирена, я месть и боль, я то, что вы, люди, уничтожили. А такие как ты...       — Такие, как мы, — Влад тоже много чего знает, его семья с давних веков занимается чернокнижьем, он чувствует, что Дима не просто сирена. — Ты ведь и сам перед Дьяволом плясал, только тебя утопили, потому что ты туп невыносимо и людям доверился, — Череватый щурится, в нём говорит то, что внутри сидит. — Я тебе не мешаю, а ты мне не мешай. Я в мире живых, а ты давно сгнил, вот и продолжай гнить в своих водах, пока я твою душу в оковы не заковал. Дима оскаливается, улыбается, глаза прикрывает на несколько секунд. Влад не делится, Влад вцепился зубами в проклятого, хотел его душу использовать, а сам не заметил, как и он, и его демон помешались, потянулись за сердцем чистым, обожглись оба, но не отступили.       — Я проклятых за собой уведу, а его душа вечно мучаться будет, — Дима опирается руками о каменный край, приподнимается. — Расскажи ему правда, косатик, иначе его боль потом сожрет тебя больнее, чем смерть. Дима отталкивается, ныряет в воду, а Влада и демона внутри злоба пожирает, отрывает кусками целыми. Оставлять так нельзя, не позволит, не разрешит. Илью Влад бережно на камни перекладывает, а сам хватается за рукоять кинжала родового, с помощью него Череватый зеркала бьет, с духами общается и демоном собственным, от него больнее всего умирать будет. Дима ныряет, водой плещет, Влад шагает ближе, размахивается и бьёт, промахивается, кинжал только по боку человеческому режет, кровь чёрная хлещет из пореза, Дима меняется, превращается в то, чем является — в сирену, зубы, чешуя, Влад бьет снова, кинжал входит по основание в чёрный хвост, Череватый только и успевает кинжал дернуть обратно, после чего Дима выныривает и кричит истошно, настолько громко, насколько умеет. Влад отшатывается, демон внутри мечется, воет от боли вместе с Владом, сознание трещит по швам, чистейший водоём пачкается в чёрной кровью сирены, Дима вопит, Дима глушит, Диме очень больно. Влада трясти начинает, он оседает на камни, падает, руками голову зажимает, из ушей кровь течь начинает, оглушает настолько от боли. Череватый отключается, теряет сознание, теряет нить с миром.