Проклятие русалки

      У сирен жизнь такая, что причинить им вред практически невозможно, только вещами магическими. Дима за двадцать лет своего плавания сталкивался со многими ведьмами, со многими колдунами, но никто из них ещё не ранил его настолько сильно. Сил не хватает на то, чтобы залечить собственные раны, Матвеев возится с ними до самого утра, удаётся немного остановить кровь, все силы, всё то, что он напитал, пока поедал того человека, всё уходит только на то, чтобы немного подлечить себя. Дима любит свободу, любит плавать в воде, любит опускаться на самое дно, любит движение, но несколько дней после встречи с чернокнижником Матвееву приходится оставаться без движения в своей пещере, прятаться в золоте, ждать, пока раны хоть немного затянутся. Невыносимо хочется под теплые руки, горячие, живые, хочется, чтобы пожалели, помогли. Дима снова допускает ошибки, ведёт себя слишком человечно, это его человеческое проклятие, которое, увы, ничем не снять. Сил мало, но одним утром Дима наконец спрыгивает в воду, собирается и плывет вглубь вод, на зов своего же проклятия, что он оставил на Олеге, на зов собственной метки. Корабль показывается из волн совсем не так скоро, как казалось Диме, раны снова кровоточат, болят, мучают и издеваются, Матвеев ныряет под корабль, оплывает его, поднимается к трюму и хватается руками за сетку, поднимается через силу вверх, опирается руками о деревянные выступы корабля. Внизу тихо, только бочки с выловленной рыбой и крабами стоят. Дима опирается, выбирается с трудом, дышит тяжело, взгляд опускает к ноющей и кровоточащей ране на боку, снова собирается с силами и взывает, мелодию вытягивает, хватается беспомощно, взывает, вытягивает, зовет Олега, одновременно с этим откидывает образ сирены, чувствует, что рана, оставленная на хвосте, переносится и на человеческие ноги, в районе бедра сияет глубокая рана. Дима дышит через нос, замолкает, слышит торопливые шаги и видит на лестнице Олега, смотрит на него впервые за все встречи жалобно, дрожит и тянется всем телом.       — Дима… Дима, блять, что случилось, — Олег подбегает, хватает под руки, тянет наверх слишком резко, Дима вскрикивает, хватает пальцами Олега за плечи, Шепс тормозит, вытаскивает Диму медленнее, аккуратнее, хватает под спину и под колени, поднимает на ноги, бегает взглядом по ранам, по крови чёрной. — Что случилось? Где ты был?       — Больно, больно, больно, — Дима скулит, руками хватает Олега, обнимает за шею, плачется практически ему в плечо. — Помоги, помоги мне, больно очень, больно-больно. У Олега внутри все переворачивается, когда Дима жмется ближе, хватается холодными ладонями беспомощно и нуждается, умоляет о спасении.

***

      — Я не понимаю, — Олег ведёт марлей по чёрной ране, вытирает чёрную кровь, пока Дима сидит на кровати, чуть дергаясь. — Ты же… ну… Считай, что уже мёртв, ты неуязвим, а тут такая рана, ещё и кровь без остановки.       — Мое тело живое, ему можно причинить вред, — Дима выдыхает судорожно, тяжело, загнанно, дергается от каждого касания к себе и кровоточащим ранам. Боль не отпускает, боль всё усиливается, кровь хлещет без остановки, как бы Олег ни старался её остановить, промакивая раны марлевым бинтом. — Моё тело неуязвимо к обычным оружиям, а это… — Матвеев вздыхает судорожно. — Это магия чёрная, горящая и болеть будет долго. Оно убить меня может.       — Нет, — Олег головой качает, двигается ближе, помогает Диме обратно на спину лечь. Бок перебинтован крепко, но кровь чёрная течёт без остановки, бинты пачкает, сжимает Диму болью, он вздрагивает, за Олега беспомощно хватается. — Как мне помочь тебе, а? Хоть сожри меня, но умирать тебе нельзя. Ты не заслужил погибнуть ещё раз. Ты не заслужил смерти и в первый раз. Забери мою жизнь.       — Дурак ты, — Дима улыбается, впервые за все эти дни, снисходительно, нежно даже, Олега крепко держит за предплечье, второй рукой по загривку гладит, тёмные волосы перебирает. — Твоя жизнь уже моя, душа твоя мне принадлежит, ни одна тварь отобрать твою душу не сможет, — Дима страдает, Диме искренне больно, он кровью истекает и один выход только. — Ты можешь помочь.       — Как?       — Если отдашь мне часть своих сил жизненных. Только, — Дима вздыхает, головой чуть ведёт. — Больно это. Очень. Будто ножом куски отрезают, ты уверен…       — Уверен. Я пират, мне пальцы ломали, ногти вырывали с мясом, резали, рвали и даже грызли, — Олег сосредоточен, серьёзен так сильно, как никогда до этого ещё ни был. — Давай. Бери сколько нужно, хоть все забирай, раз даже после смерти меня на том свете достанешь.       — Хор-р-роший, — Дима тянется ближе, Олег нагибается, нависает над ним, позволяет уткнуться себе в шею, пока Матвеев урчит, млеет, жмется, пальцами забирается крепче в волосы тёмные. — Хор-р-оший, такой, какими должны быть люди. Хор-р-оший, — Дима хвалит, а сам тёмными нитями чужую душу обвивает, сжимает крепко, впивается острыми шипами. — Потерпи, потерпи, хор-р-оший, — и Олег послушно терпит, дышит тяжело, шумно, но терпит. Нити острые, обжигают болезненно, сжимают настолько крепко, что Шепсу дышать нечем становится, он сжимается, впивается пальцами в ткань подушки, стискивает до одури. Дима тянет, откусывает и отрывает по кускам, впитывает, сам дышит резче, гнется, жмется, урчит, рычит и воет еле слышно. Матвеев много не берёт, не позволяет что-то внутри, то живое и человеческое, нежное, трепетное, настоящее. Диме совсем немного, только бы раны затянулись и силы магические восстановились. — Олеж-ж-жа, — Дима тянет имя, урчит, Олег чувствует, как боль отступает, Дима снова светится будто бы, тепло разливается по кровоточащим ранам на душе, не лечит, но ласкает, убаюкивает.       — Бери ещё, — Шепс сглатывает шумно, дышит тяжело, головой бодает в плечо. — Возьми все.       — Не возьму. Ты живой мне нужен, — Матвеев в ответ шепчет, наглаживает теплыми ладонями по спине широкой и мощной. — Нр-р-равишься ты мне. Вкусный, сладкий, горячий, хочу тебя живым, голоден до тебя, голоден-голоден-голоден.

***

      Олег дремлет, Дима где-то под боком, горячий, обжигающий, мечется в лихорадке, то прижимается, то отталкивает. Олега из сна вырывает резко, он опирается рукой о кровать, приподнимается, Дима лежит на боку, свернувшись комком и поджав ноги, не спит, не дремлет, смотрит в пустоту перед собой широко открытыми глазами и дышит рвано. Матвеев не человек физически, Олег напрягается, сгибается ближе к Диме, оглаживает по дрожащему плечу, заглядывает в лицо, ладонью трогает влажный лоб.       — Что с тобой? — Олег опирается второй рукой о кровать около Димы, нависает над ним. — Тебе плохо?       — Морской Дьявол взывает ко мне, — Дима сглатывает, смотрит вперёд, не замечает вокруг себя ничего, смотрит в никуда, в тёмную пустоту. — А я не могу откликнуться ему на зов. Я его дитя, часть его тела и он чувствует мою боль, чувствует виновника.       — Виновника? Того, кто сделал это с тобой? — Олег сам вдруг весь щетинится, он так и не добился ответа от Димы, кто причинил ему боль, но безумно хотел знать. — И он что-то…       — Он зол на всех людей. Жаждет мести, — Дима переворачивается, ложится на живот, продолжает смотрит в стену, глубоко во тьму. — Отомстить за боль, которую причиняют его детищу, после смерти, в нечеловеческом обличии. Люди грязные, люди мерзкие, люди желают клеветы, желают зрелищ и боли других, — Матвеев дышит чаще, реще, утробно, пропитывается чужой яростью. — Лишь проклятых ждет пощада. Лишь проклятые отойдут в руки тем, кому должны принадлежать. Олег вслушивается. Дима дышит тише, глаза закрывает, млеет, перестает дрожать и быстро отключается, возможно просто теряет сознание. Крови потерял много, нервов тоже, Олегу с трудом удалось уложить его в постель, упросив остаться на корабле, Шепсу пришлось даже оставить свой корабль без внимания, Диме плохо и больно. Олег повязку на боку проверяет, щупает и убеждается в том, что она сухая, а значит кровь наконец-то остановилась. Матвеев дышит тихо совсем, медленно, Олег упирается лбом ему в плечо, выдыхает тяжело, гладит по боку ласково, пальцами перебирает по рёбрам.       — Лучше быть проклятым, попав под твои чары после смерти, чем сгнить в людском обличии, — вырывается неосознанно и само, но зато честно.

***

      — …Его душа вечно мучаться будет.       Илья на кровати практически подскакивает, садится так резко, что нехорошо становится. Несколько дней назад ему приснился странный сон, с сиреной, с Владом и какими-то странными словами, про отца, про чёрную магию, Череватый заверил, что это лишь кошмар, но Илью не переставали догонять отрывки каких-то слов, а ещё чёрные, как смоль глаза, глубокие, манящие, как чёрная бездна, в которую можно смотреть бесконечно, пока она не сожрет с потрохами. Илье просто было необходимо поговорить с Владом, рассказать ему снова, попросить помощи и объяснения, иначе тревога сожрет с потрохами, не оставив возможности дышать. Только Череватый не появлялся во дворце все эти дни, а Илья, через некоторые свои связи с охраной, смог узнать, что Влад чаще всего остаётся в одном из кабаков, особенно на ночь. Никаких договоренностей, никаких диалогов о любви, но Ларионову становилось злостно и ревниво от мыслей о том, что Влад мог быть с кем-то, где-то. Илья собирается быстро, одевается, на плечи накидку с большим капюшоном, чтобы спрятать лицо, а потом, как учил Череватый, через балкон вниз, конечно без Влада не получается, как надо, Илья цепляется, рушится в кусты и больно ударяется локтями о землю, но остаётся цел. Охрана, стоящая у ворот, прекрасно знала и о Владе, и о том, что Илья с ним ночами выбирался за пределы дворца. Охрана молчит потому что Илья хороший, помогает, подкармливает, охрана молчит, потому что у Влада в деревнях и городе репутация говорящая о том, что он сожрать заживо может, не подавится, заживо в землю закопает, заживо органы изнутри перекопает. Ларионов со дворца дворца выбирается тихо, шагает по дороге в сторону города, капюшон на голове придерживает, ускоряется. С Владом необходимо поговорить, попросить отвести на то место, которое Илья ему опишет, хоть что-то, ведь иначе Ларионов не успокоится. В городе тихо, в городе ночь, в некоторых одиноких окнах домов горят свечи, в кабаках музыка, а около пьяницы и не только. Илье всё это очень чуждо, он не привык, но ему необходимо найти Влада. У кабака дурацкое название, Илья в городе совершенно не ориентируется, шатается по улицам, от одной вывески на доме к другой, пока со спины кто-то не окрикивает грубым и гулким голосом. Говоря честно — отца Ларионова в городе не шибко любят, живёт в богатстве, удовольствии, а в городе временами не хватает еды, так еще и с чёрным Череватым общается, ткани у него покупает. Илья шаг ускоряет, тянет капюшон на голову сильнее, чуть ли не бежит вперёд, срочно надо спрятаться, Илью в лицо узнают, его помнят, потому что появляется он редко и про него слухи идут, будто бы он сын Дьявола и тот его из Ада выпускает лишь по праздникам, чтобы души честных людей забрать мучаться. Человек позади догоняет, Илья дышит часто и искренне напугано, заворачивает за угол и громко вскрикивает, попадая в чьи-то руки. Капюшон с головы срывается, цепляют и волосы, вырывая целый клок, Ларионов отпихивается, брыкается, вырывается, но он мельче и слабее, потому что слишком юн для нескольких взрослых мужиков. Илья готов попрощаться с жизнью, с честью, с чем угодно, нос неприятно щиплет, слёзы накатывают сами по себе.       — Руки убрали, иначе сгниют заживо. Голос знакомый, Илью не то что отпускают, швыряют в сторону, от чего он больно прикладывается головой о каменную стену арки. Влад появляется вовремя, словно бы чувствует, будто бы следит.       — Съебались. Прокляну. Не то что член не встанет, а отвалится вообще. Влад шагает вперёд, чужие уходят, сбегают, перешептываются, пугаются. Череватый вздыхает, подходит к Илье ближе, на корточки садится и предельно аккуратно за плечи берёт, помогает подняться на ноги, поднимая с земли дорогую накидку, в лицо заглядывает и тыльной стороной ладони вытирает стекающие хрустальные слезинки.       — Принцесса сбежала из замка от дракона и попала в руки злых гномов, — Влад без злобы, он не напуган, не взволнован, он зол. — Ударился? — Илья головой мотает отрицательно, но Влад и без его ответов всё знает. — Пойдем, отпою отваром.       Влад ведёт окольными путями, через дома, дворы, прячет от чужих взглядов, но не торопит. Илья начинает понимать уже всё сейчас, слова Череватого в арке домов, напуганные взгляды людей, шепот и что-то сказанное про чёрную магию. Влад не просто торговец с рынка, он что-то большее, будто бы злое, будто бы что-то жаждущее от этого мира намного больше, чем все вокруг. Дома у Влада тепло, а ещё темно, но Череватый свечи разжигает, включает лампы, Илюшу сажает на мягкий диван, не суетится, двигается просто резче, чуть острее, а ещё под нос себе что-то шепчет и Илья готов поклясться, что в отражение зеркал за Владом тенью ходит что-то тёмное, не из этого мира.       — Кто ты? Я тебя не знаю. Вопрос от Ильи застаёт не врасплох, Влад знал, что однажды Ларионов догадается, узнаёт и поймет. Влад молчит, а чёрное внутри него удовлетворенно ворчит, просит рассказать, очень хочет показаться, похвастаться.       — Человек.       — А еще? Простых людей так не боятся, Влад. Череватый разворачивается, шагает к Илье и отдаёт ему в руки кружку с горячим отваром, а сам на корточки садится, голову чуть в бок склоняет, смотрит с прищуром.       — Чернокнижник. С Дьяволом повязан, в прямом смысле душой связан. Ты ведь и сам в зеркале его видишь, а себе признаться боишься, а он то тебя так любит, так холодными ручонками хватает, душу забрать твою хочет, связать с моей и его. Илья молчит. Влад смотрит, а там, в глубине тёмных глазах, плещется огонек яркий. Илья молчит, но Илья верит. Влад голову склоняет, смотрит снизу вверх, взгляд будто бы темнеет, совсем не людским становится и этот взгляд Илье знаком, действительно знаком, видел его не раз и на яву, у отца в гостиной, и во снах и в отражениях.       — Что? Откажешься теперь и от меня, и от Влада? Боишься, что сожгут, убьют, уничтожат тебя за связь с чёрным, — не Влад, не он, это то, что внутри, тёмное, пугающее. — Только твоя душа давно не твоя, с рождения еще, продали тебя, — существо из глубин чужой души смотрит, сверкает, искрится, ладонями Илью за бёдра берёт. — За богатства и роскошь. Поэтому в городе тебе появляться нельзя. Убьют, сожрут, отнимут у нас, отнимут у отца. Я и есть безумие твоего отца, я и есть то, что он ночами в кошмарах видит, я и есть то, что он по ночам от себя отогнать пытается. У Ильи руки дрожат, он кружку неосторожно выпускает, выливает горячий отвар на себя, дергается, вздрагивает, шугается. Влад, а может и не Влад вовсе, ладонями тут же к обоженным коленям прикасается, наглаживает, боль словно бы оттягивает, а потом голову кладёт Илье на колени, смотрит преданно и ласково, как смотреть больше никто не сможет.       — Не хотим делиться. Не хотим отдавать тебя. Ты чистый, душа у тебя светлая, блестит и искрится, — Илья дрожит мелко, когда его за руку берут, а потом губами к середине ладони прикасаются. — Любим тебя оба. И ты любишь. Скажи. Любишь ведь.       — То существо, — Илья сглатывает. — Оно ведь правда было, да? Не сон вовсе, а правда… русалка?       — Сирена, — Влад перехватывает, забирает своё тело себе, прижимает ладонь Ильи к небритой щеке. — Жалкое отродье морей, топит моряков за то, что их когда-то обидели.       — Меня не утопил.       — Не успел, я пришёл.       — Не хотел, не хотел он меня топить, а ты ему больно сделал. Разве можно так? — Илья говорит тише, почти шепотом, нагибается к Владу. — Если же любишь меня, то не делай больно тем, кто этого не заслужил. Пожалуйста. Влад морщится, отворачивается, прячет лицо в коленях у Ильи. Слышать просьбы от Ларионова, как ножом резать по сердцу живьём. Больно, неприятно, но выполнить надо. Только сирены все равно чёрные, злые, нелепые и совершенно тупые. Мстят за что? За собственные ошибки, боятся признаться в том, что проиграли.       — Влад, пожалуйста. Влад выдыхает шумно в колени Ларионова, рычит утробно внутри него чёрное нечто, не хочет соглашаться, но Влад сильнее, подчиняет чёрное и подчиняется светлому.       — Не буду, — соглашается, Влад через себя переступает, голову поднимает. — Не буду. Илья выдыхает, нагибается ближе, прикасается влажными губами ко лбу Череватого, целует, поглаживая большим пальцем по щеке. Сердце Ильи бьется, оно живое и чистое. Илья доверяет искренне и нежно.