Проклятие русалки

      Несколько дней даются тяжело для Олега, Дима, конечно, потихоньку приходит в норму, даже встаёт на ноги, начинает шариться по дворцу, в один момент забирается в покои принца и откровенно распугивает прислугу. Олег постоянно хочет быть один, то дрова наколет, то кому-то из слуг помогает, просто, чтобы занять больную голову и душу хоть чем-то. Олег знает, что грядёт, он чувствует, как от Матвеева веет смертью, он всё чаще остаётся на балконе, всё чаще смотрит в сторону деревни и словно бы ожесточается. Поговорить обо всём, о чувствах и ощущениях нет времени. Олег и не хочет. Олег не знает, что чувствует. Он чувствует только боль. А все вокруг чувствуют, как Олег замыкается, замолкает, говорит только жестами и звуками. Сегодня Дима пропадает из дворца. Олег знает, что будет. Он опустошён, но оставить Матвеева в деревни одного не сможет, совесть не позволит. Шепс исчезает следом из дворца, выходит за пределы сада, по песку около моря и сворачивает в лес, шагает тяжёлой поступью, уже чувствует, что страшное рядом. Небо затянуто чёрными тучами, море бушует, кажется, что воет. Олег выходит к деревни и встречается с кем-то незнакомым. Эту девушку он никогда не видел, а в деревни он знает всех. Олег морщится, хмурится, тянется за ножом.       — Сирена. Чужой голос заставляет вздрогнуть, Шепс разворачивается и встречается взглядом с Ирой, хмурится, снова оборачивается на девушку, замечает в её глазах то, что видел только в глазах Матвеева — голод. Дима не один, Дима настроен серьёзно.       — Как ты меня нашла? — Олег хмурится, разворачивается к Ире.       — Ого, так ты не разучился говорить, Олег? — Игнатенко улыбается, снимает с головы капюшон от накидки. — Сразу было ясно куда пойдёшь. Не отпускает тебя сирена, не можешь оставить, бросить.       — Совесть не позволяет.       — Не совесть, а чувства, — Ира обходит Шепса, выходит вперёд, шагает по каменной дороге, ведущей ко входу в деревню. — Ты глуп, раз надеешься, что любовь к сирене пройдёт так легко. Ты меченный, твоя душа в его власти, пойми это. Олег знает, что положительного в нём больше, но боль утраты так сдавливает грудную клетку, делает настолько больно… Деревня не спит, Олег идёт за Игнатенко, замечает всё больше незнакомых до этого людей, а ещё видит в глазах горожан деревни ужас, злость. Люди шепчутся, Ира идёт впереди, от неё тоже веет чем-то не чистым, чем-то страшным. Игнатенко выходит к главной площади, люди будто бы следуют по пятам, окружают, следят, Ира голову чуть вскидывает.       — Вы все прокляты. Каждый из вас, каждый, кто прикоснулся, кто увидел и кто подумал. Женщины, дети, старики, каждый сегодня умрёт, — голос Игнатенко громкий, она не боится, он знает, что у неё превосходство. — Каждый сегодня умрёт в мучительных муках. Олег оборачивается вокруг, а потом слышит пронзительный визг, с нескольких сторон. Шепс рушится на колени, зажимает руками уши, дышит через нос, Ира даже не вздрагивает, визг мешается с криками, визг прекращается, а крики нет, их становится больше, громче. Олег дышит шумно, зажмуривается, кто-то рядом, не Ира, её шаги другие.       — Не трогай, моё, — голос Матвеева Олег различает, слышит, как кто-то чужой уходит, а вот Матвеев опускается на колени рядом, трогает за плечи, чуть сжимает. — Зачем ты пришёл?       — Потому что ты пропал, — Олег выдыхает, поднимает голову, на Диму смотрит. — Я знал, что пришёл сюда. Больше некуда.       — Уходи, ты не должен этого видеть. Моя месть не касается тебя, ты спас меня, снова, — Дима обнимает за щеки ладонями, тянет к себе, в его глазах плещется голод. — Я слишком голоден. Я не хочу навредить тебе. Уходи, Олег, я сам найду тебя. Шепс сглатывает тяжело, а потом поднимается на ноги, на Матвеева смотрит несколько секунд, а потом разворачивается. У Олега есть куда-то пойти вообще-то, но не домой, его дом чужой, всё там чужое, совершенно пустое и очень болезненное. Воздух наполняет запах крови, Олег не смотрит по сторонам, не пытается помочь, он сам пошёл за Матвеевым, он сам его спас, он сам привёл деревню к гибели, а деревня сама заставила его это сделать. Олег не мог поступить иначе. Шепс шагает по улочкам, шатается в сторону от бегущих людей, не слышит, не чувствует, не реагирует на крики, на просьбы о помощи. Ничего больше не спасти. Всё сломано. Олег сворачивает, выходит к небольшой тропинке, заросшей травой, идёт по ней до самого конца и утыкается в ограду кладбища. Теперь его дом на кладбище. В могиле. Мертвый, холодный. Олег идёт между могил, идёт к той самой, ещё свежей. Боль накатывает, как будто волны на море, боль накрывает с головой, как в море вода, Олега качает, как на корабле во время шторма. Олег и есть шторм. Могила свежая, земля рыхлая. Шепс замирает прямо перед ней, бегает по выточенному на камне надписи, не повторяет в слух, зато в голове почти кричит. Саша здесь. Саша под землёй. Саша умер. Саша больше не успокоит, Саша больше не придёт. Саши больше нет. Олег рушится коленями прямо на землю, голову опускает, дышит тихо, но судорожно, его снова накрывает. Все эти несколько лет Олег не плакал, не говорил, ел через силу, но сейчас, вот сейчас… Слезы накатывают, сжимают глотку, Олег плачет, дрожит. Ему больно, больно физически, больно морально, он руки сжимает в кулаки, бьёт по земле, впивается пальцами в землю, сжимает в руках, переходит на какие-то истеричные рыдания. Да, он сильный, пират, моряк, убийца, мужчина, но он всё ещё маленький мальчик, которого Саша причесывал по утрам, которому Саша готовил кашу, которому Саша читал сказки и обещал, что Олег будет лучшим из лучших.       — Почему, — Олег всхлипывает, зажмуривается, у него дрожат губы, он бьёт по земле ещё раз, сжимает землю, рычит, воет, рыдает. — Почему ты… зачем ты… зачем ты, блять, полез! Зачем-зачем-зачем, — Олег рыдает так сильно, как никогда раньше. Даже над отцом. Даже над матерью. — Почему… ты умер, тебя нет, блять, тебя больше нет. Почему, пожалуйста, скажи мне, почему, — Олег просит, сбивается на хриплый шёпот, рыдает громче, сгибается пополам, прижимается лбом к земле. — Почему выбирая любовь… мне пришлось пожертвовать семьей. Я не хотел, я правда не хотел, чтобы ты умер, Саша, пожалуйста, прости меня, прости меня, блять. Олег переходит на крик, срывается на хриплый вой. Саша был самым близким, он знал вообще всё, он вырастил, когда семье было не до него, Саша учил, Саша был хорошим братом, но плохим человеком. Саша причинил боль, убил, но не своими руками, но Олег искренне его любил, оберегал, а когда вырос, то защищал, защищал от сплетен, защищал от боли. Но не защитил от смерть. Болью щемит настолько сильно, что Олега просто выворачивает, собственной слюной, которой слишком много. Слезы текут без остановки, рыдать уже просто больно физически, но Олег не может успокоиться. Правда не может.       — Умоляю, прости меня, — губы еле шевелятся, Олег шепчет. — Я просто хотел дать ему то… то чего его лишили, блять. Я хотел его любить. Хотел, ты слышишь меня? Конечно, Саша не слышит, Саша и не ответит. Олег не знает сколько сидит вот так, склонившись над могилой, не знает, как долго задыхается, как долго его рвёт слезами, болью на тысячу частиц. В один момент внутри просто становится пусто, Олег выпрямляется, садится, разжимает ладони. Крики из деревни уже не доносятся, Шепс сглатывает комок из слюны и слез, выдыхает шумно.       — Олег? Дима зовёт, Олег не сразу разворачивается, сидит ещё с минуту, только потом очухивается, выдыхает. Матвеев подходит ближе, Олег поднимает голову, смотрит снизу вверх. Дима весь насквозь в крови: руки, рубашка, шея, лицо, даже штаны, даже волосы. Дима смотрит сверху, смотрит с сожалением, с сочувствием и искренней виной. Стыдно. Больно. За Олега очень больно. Олег выглядит так, как никогда раньше, глаза опухли, лицо и руки перепачканы в земле.       — Олеж, ты… ты всё время был здесь, да? Олег молчит, смотрит снизу, потерянно, совершенно убито. Диму аж дрожью берёт от этого взгляда, морально становится нехорошо. Это ведь из-за Димы, Дима виноват в том, что Олег такой.       — Убей меня. Олег вдруг просит. Диму пробирает по спине мурашками. Убить? Как это убить? Матвеев головой мотает, опускается на колени около Олега, руками не трогает, чтобы не запачкать.       — Что ты такое говоришь? Как я могу тебя убить? За что? Олег снова весь как-то сжимается, пытается будто бы спрятаться, стать меньше, исчезнуть, избавиться от боли внутри себя.       — Убей меня, тебе же это ничего не стоит. Просто… прекрати эти мучения. Олег где-то на грани разрушения, внутри него много тревоги, страха за будущее и настоящее. Его команды больше нет, предали, а сейчас где-то в деревни лежат валом трупов, деревни тоже больше нет, Саши нет, ничего нет. Остался Дима, но Дима ведь вольный, уйдёт, испарится в тёмных водах, либо сожрет, не физически, так ментально. Шепс влюблён, потерян, он не боится Диму, но боится того, что окружает, того, что его сжирает, убивает: мысли, воспоминания.       — Олеж… Олег сгибается, утыкается куда-то в плечо Матвеева, вцепляется в его талию руками. От Димы пахнет кровью, адреналином. Олег касается его и искренне жалеет, что живой. Олег ненавидит терять. Дима обнимает, гладит ладонью по чёрным, как смол, волосам, смотрит на могилу Саши. Сука-сука-сука. Не так всё должно было быть, совершенно не так. Они так и сидят, оба на земле, оба перепачканные, один убитый и потерянный, а второй сломленный, но ещё живой.       — Пойдём обратно, — Олег говорит первый, отстраняется немного, выдыхает, успокаивается, кажется, а потом обращает внимание на одну из рук Димы. Кожа рассечена вдоль запястья, кровоточит, выглядит болезненно. — Что это…       — Ранили, — Дима руку разворачивает к Олегу, оглаживает его затылок. — Не болит, почти, честно, — Матвеев морщится, вообще-то рана ноет, да и бок тоже разболелся, потому что не вылечился до конца, не отдохнул, хотел отомстить, хотел есть, хотел… — Тебе больно быть со мной. Я могу уйти, сирены не тронут тебя, на тебе моя метка, переедешь в город, откроешь своё дело и будешь жить. Забери Иру, у вас была любовь. Не мучайся.       — Ты не понимаешь, — Олег головой мотает, наконец-то они могут поговорить, наконец то, что Шепс откладывал, всё можно сказать. — Я не хочу, чтобы ты уходил, исчезал или умирал. Саша он… он совершил ошибку, не понял этого и совершил вновь, только в этот раз… В этот раз это был последний и я… и мне, правда, очень больно, искренне, блять, больно, — Олег говорит чётко, чуть-чуть запинается лишь иногда, беспокоится. — Я потерял его, я заплатил цену за любовь, за… за тебя? Я не знаю, может у меня просто такая судьба, но я не хочу терять ещё кого-то, кто мне дорог. Разве ты не понимаешь? Я бы не пришёл, не спас тебя, если бы мне было плевать. Я наговорил тебе всякого, выгнал тебя раненого, практически стал таким, как Саша, но я… мне… мне… — Олег замолкает, равняет дыхание, чтобы не задохнуться на панике, на тревожности. — Поехали со мной? — Шепс выпаливает это так неожиданно, что вздрагивает даже Дима. — Поехали. Подальше от этой деревни, в город, как ты сказал… завести дело? Заведу, найду другую команду, поехали со мной?       — С тобой?.. — Дима чуть голову склоняет в бок, не понимает, Олег держит его за руки, гладит, смотрит. — Но я же… сирена? Я монстр, я… да, я человечиной питаюсь, — Матвеев объясняет всё, как в первый раз, будто Олег сам этого не знает. — Ты забыл?       — Значит в море будешь выходить со мной. Плевать мне, блять, что ты ешь, пойми ты это. Дима озирается назад, чувствует, что небезопасно вдвоём тут оставаться, небезопасно для Олега, да и Матвеев ослабший ощутимо, защитить не сможет. Олегу отдохнуть надо, поспать, выспаться, с силами собраться, а потом думать уже куда уходить, куда переезжает. От деревни ничего живого почти не осталось, лишь люди душой гнилые, прокляты они всё равно, прокляты Дьяволом Морским и Матерью Природой.       — Надо уходить, — Дима в руку Олега пальцами до одури вцепляется, сжимает, а потом Шепса тянет. — Надо уходить, ты слышишь меня? Уходим, сейчас. Олег чужой паники не понимает, но как-то интуитивно поддаётся, Дима же более чуткий, ему виднее. Матвеев в целом выглядит не очень хорошо, ему всё ещё необходим отдых. Олег на ноги поднимается, Дима в лес смотрит и Шепс его без слов понимает, через лес безопаснее, к дворцу надо, там и принц, и охрана, и их всех защитят. Дима тормозит, когда Олег через могилы к лесу пробирается, Дима замирает, на могилу смотрит Сашину, несколько секунд, а потом вдруг с шеи кулон снимает, в землю кидает, кивает сам себе и за Олегом кидается. Саша в земле остаётся, навсегда, навечно, Олег мосты обрывает, выбирает другого, выбирает жизнь и любовь в дальнейшем. В лесу жутко, словно деревья воют, словно хватают за плечи, за руки. Олег бежит не останавливаясь, Дима впереди, ему эти леса знакомы лучше, пусть Олег всю жизнь здесь прожил, но Матвеев ведёт его путями ранее неизвестными, между деревьев лавирует и Олег на секунду задумывается, понимает, что Диму не касаются ветки, словно природа наоборот оберегает его, следы его путают. Неладное Шепс ощущает уже у ворот замка, во дворце суматоха какая-то, огни в окнах пляшут, то гаснут, то вспыхивают, во дворе карета стоит, лошади копытами по каменному полу бьют, кучера рядом нигде нет. Дима замирает, голову вскидывает к окнам дворца, дышит тяжело, шумно.       — Что-то плохое творится, — Матвеев это кожей ощущает, опасность сильную, а ещё запах смерти, крови. — Проклятие принца не позволит жить ему так, как хочется.       — Проклятие? — Олег неосознанно плечи расправляет, готовый вот-вот в бой ринуться. — На принце проклятие? Дима молчит упрямо. Ему до людских дел нет интереса никакого, но смерть Илью за шиворот держит, косу заносит, готовая голову срубить. Из дверей дворца первым Влад выбегает, а за ним тень чёрная, шевелится, шепчет, шуршит, Матвеев морщится, не любит он эту демонятину всю, по коже холодок бегает неприятный.       — В карету, блять, быстро! Влад орёт оглушительно, Дима разворачивается внезапно как-то, Олега хватает и с силой тащит к карете, толкает к ней, а сам к Владу кидается. Влад ему жизнь спас, Владу отплатить тем же стоит, Дима же ощущает, как у того запах меняется, как тот в тревоге варится.       — Ильи нигде нет, найти не могу, — Череватый вообще-то отчитываться Диме не обязан, это уже демон борозды правления телом берёт, ворчит и рычит одновременно. — Не чувствую его совсем, а во дворце шо-то происходит.       — Что-то? — Дима даже усмехается. «Что-то» мягко сказано, смерть за своим пришла. — Я помогу тебе, но лишь из-за того, что ты спас мне жизнь, в дальнейшем не появляйся мне на глаза, иначе я вас обоих сожру. Дима запах Ильи выучил, во дворце всё им пахнет, Влад им пахнет, потому что близость у них не только душевная, но и физическая, сильная-сильная. Ларионову страшно сейчас до одури, Дима по коридору шатается, а сам словно видит, как Илью здесь шатало, от стены к стене, как руками за шторы хватался, как задыхался, держа себя за шиворот рубашки. Вот здесь, на углу коридора, свернул в комнату потайную, Дима по следам, за штору и в арку небольшую, здесь уже даже запах не нужен, здесь слышно, как Илья в кашле расходится, рыдает словно бы. Влад рядом за спиной, голос родной везде узнаёт, Матвеева обгоняет и по низкому коридору до конца бегом, выбегая в комнатку маленькую, освящённую только парой свечей. Илья на полу, в углу самом дальнем, руки у него дрожат, глаза красные и от слез мокрые, дыхания не хватает совершенно.       — Илья, — Влад рывком к Ларионову, сразу на колени рядом, за плечи обнимая. — Вставай, поднимайся, уходить надо, — Илья за руку Череватого хватает, трясется весь, пока Влад его вверх тянет, на ноги поднимает. — Знаю, плохо, помогу, только вставай. Дима нутром ощущает, как у дворца сгущается смерть, кружит облаком чёрным, как тянет злобу, людей из деревни. Ожидаемо было, что шавки деревенские ополчатся на принца за то, что он в своём дворце укрывал тех, кого казнить хотели. Матвеев шипит, Влад оборачивается на него, хмурится, а потом психует окончательно, Илью на руки поднимает, на Диму шикает. Надо бежать, уходить, далеко и надолго, больше в этой деревни оставаться никому нельзя. Назад выбраться проще, Влад за Димой шагает, Илья, кажется, дышать начинает, не задыхается больше, Череватого даже просит на ноги его опустить, Толя подначивает, говорит, что быстрее так, а Владу почему-то кажется, что сейчас Илью отпускать нельзя, но Толя сильнее, требует, тело отбирает, Илью сам отпускает. Тревога почему-то хватает за горло уже Влада, кажется, что всё не так страшно, вот и Олег у кареты, вот Матвеев в карету залезает, Толя тащит Влада в карету первым, а Череватый невыносимо хочет Илью внутрь спрятать, закрыть от мира злого, любовью окружить, прижать к себе крепко-крепко и не отпускать никогда. Шепс на место кучера садится, поводья в руки берёт, видит огни факелов уже совсем у двора дворца, Илья останавливается у кареты, разворачивается и на огни смотрит. Ларионов всегда в доброту людей верил, если люди даже гнилые, омерзительные, если даже не человек вовсе. Огни сверкают, крики слышны совсем близко, Илья в доброту сейчас не верит, ему просто хочется, чтобы всё это дурным сном оказалось.       — Илюш, садись в карету, — Влад нервничает от чего-то, выглядывает из кареты, хочет вылезти даже, но демон его будто по ногам и рукам связывает. — Да отпусти ты меня, блять.       Толя — существо из самых глубинных углов Ада, он видит и слышит иначе, он чувствует иначе, а ещё с Владом у него договор, контракт, но Череватого он словно любит, привязан к нему очень сильно и смерть Влада он не допустит, не позволит отнять человека, которому он сам готов душонку отдать. Илья тоже человек любимый, только вот Ларионов не Влад, Илья если умрёт, то Толя не ощутит такой боли адской, да и… Илья от проклятия умрёт рано или поздно. Чтобы от проклятия избавиться умереть необходимо. Сейчас Влад в опасности сильной, потому что пытается Илью защитить, Толя молчит, просто не отпускает Череватого, просто… Влад вдруг понимать что-то начинает, к Илье рывком, сквозь силы чужие. Матвеев помогает, Влада в сторону толкает, сам из кареты дёргается, Ларионова хватает за руку, тянет с силой на себя. Илья вздрагивает, Дима вздрагивает в ответ. Запах… Этот запах…       — Нет, — Влад дёргается, наконец вырывается из сил демона, Матвеева в сторону, Илья чуть-ли не падает. — Нет-нет-нет, — Ларионов слабеет, Влад его под руки перехватывает, в карету тянет, Дима дверь моментально закрывает. — Нет-нет-нет-нет… Илья дышит резко, не делает вдоха полноценного, Влад его на колени к себе тащит и рукой сразу под накидку меховую, пальцами по животу, вверх по рёбрам, пока не натыкается на рукоять. В деревни люди всегда рукастые жили, королевство Южное, здесь каждый то ножом хорошо управляется, то силён невероятно. Влад накидку в сторону с Ильи откидывает и взглядом натыкается на рукоять ножа, нож в грудную клетку Ларионова почти полностью вошёл, кидали с силой, со злобой ощутимой, кидали, чтобы попасть наверняка и попали. Илья бледнеет, смотрит на Влада, а Череватый боится в ответ посмотреть, лишь через пару секунд взгляд к глазам любимым поднимает и его холодом берёт. У Ильи глаза теряют всё живое, стеклянными становятся.       — Нет… Нет, — Влад головой качает зачем-то, словно он способен смерть чужую остановить, словно Илья на его руках не умирает сейчас, словно всё это просто… — Илья, не надо, пожалуйста, — он просит, а у самого голос дрожит, голосовые связки сипнут. — Не надо, — Влад шепчет, Владу больно, Владу просто, блять, страшно. — Илюш… Илья не отвечает, Влад к его щеке ладонью прикасается, Ларионов ещё живой, ещё несколько секунд, слезы в уголках глаз блестят, Илья не смаргивает их даже, взгляд пустой становится, голова назад откидывается безвольно, Череватый Илью за загривок обратно тянет.       — Нет-нет-нет, пожалуйста, зачем ты… ты… — Влад впервые себя таким беспомощным ощущает, потерянным совершенно, как ребёнок маленький. — Илюш… нет-нет, не надо, прошу тебя…       — Он умер, Влад. Слова Димы, как приговор, как выстрел в голову, как ураган, как звон стекла. Влад рассыпается на тысячу частиц, Влад себя не слышит, Влад не чувствует, как слезы водопадом по щекам стекают, Влад не чувствует, как карета дрожит, Влад ничего, кроме ужаса и боли всепоглощающей не ощущает. Влад даже Толю не ощущает. Демон вьётся в грудной клетке, скулит и царапает, он ведь защитить Влада хотел, спрятать его от смерти, а теперь Череватый внутри умирает и Толе больнее всего, потому что физическая смерть не означает ничего, а моральная, душевная больнее, страшнее, глубже. Когда человек телом умирает, то он не мучается практически, а когда человек изнутри умирает, то это страшнее Ада, страшнее любых мук, которые испытать можно. Владу больно сейчас так сильно, что Толю из тела выкидывает, он туманом бьётся о потолок низкий кареты, он говорить не может, лишь царапается, вернуться пытается, к Владу прикоснуться хочет, но не может, Череватый и боль его не позволяют, отталкивают. Секунды в часы растягиваются, минуты в года, боль ощутимая настолько, что Дима, сирена, тот, кто пережил смерть самостоятельно, даже он в угол забивается, на Влада смотрит с тоской во взгляде. Череватый не говорит ничего, он на Илью смотрит, как никогда раньше не смотрел, никто такого взгляда не был удостоен, в этом взгляде боль, любовь, страх, ненависть, в этом взгляде эмоций больше, чем в самом Владе. Илья в руках, Илья такой хрупкий, такой любимый, такой нежный раньше, ещё горячий, ещё… ещё…       — Влад, — голос прорывается сквозь морок звенящий тишины. — Влад, очнись. Череватый голову поднимает, на Матвеева смотрит, потом на Олега взгляд переводит, тот рядом с Димой, дверь кареты придерживает. Сколько времени прошло Череватый не знает, не запомнил, не заметил даже. Они глубоко в лесах каких-то, далеко за городом, за дворцом, за деревней. Влад сглатывает тяжело, Илью сгребает в руках сильнее и из кареты вылезает, рука Ларионова свисает безвольно вниз, голова назад, а в глазах стекло светится, в этом стекле небо ночное отражается и больше там нет ничего. Влад на колени опускается, Илью опускает на траву мягкую, Ларионов кукла тряпичная, в нём нет живого больше, а Влад стремительно умирает следом. Тень чёрная опускается около тела Ильи, ворочается, перевоплощается в ворона чёрного, Толя на грудную клетку Ларионова взбирается, сворачивается около клинка торчащего, звук издаёт странный, скулящий. Влад голову руками закрывает, в волосы короткие пальцами лезет, сжимает у корней с силой, а потом воем расходится, сгибается весь, ломается окончательно.       — Разве я тебя просил, блять, — Влад рычит, Влад воет, Влад рушится. — Разве я тебя, сука, просил? Толя крыльями взмахивает, вспархивает над телом Ильи, кружит над Владом, но не единого звука в ответ не издаёт, понимая, что сейчас необходимо просто молчать, просто потому что иначе Череватый ведь наделает того, что потом просто не исправит никогда в жизни. Дима в сторону отшагивает, наблюдает за Владом и движениями его. Череватый на ноги поднимается, на ворона чёрного смотрит с отвращением и ненавистью, руки в кулаки сжимает, весь напрягается, сжимается, злится, горит болью, эту боль можно кожей ощутить, как обжигает, кусает, душит. Ворон выше поднимается, крыльями размахивает, пока Череватый камни с земли поднимает, кидается, выплескивает то, что сердце разрывает.       — Я просил защищать, блять, — голос надрывается, хрипит, то выше, то ниже звучит, то оглушающе, то шёпотом практически. — Я просил помочь мне, блять, а не на смертный приговор его оставлять, сука. Влада качает, Матвеев ощущает знакомое. Запах боли, запах страха, всё мешается в коктейль смертоносный, под таким наплывом Дима клялся, что мстить будет, что служить хозяину новому станет, а Череватый Толе смерть обещает, обещает, что себя убьёт, то отправит Демона обратно в преисподнюю. Череватому больно и невыносимо, он с глухим звуком на колени падает рядом с телом Ильи, сгибается, головой в грудную клетку Ларионова прижимается, пальцами дрожащими сминает накидку.       — Слушай, — Дима на корточки садится около Влада, на Олега смотрит пару секунд, плечами чуть пожимает. — Слушай, Влад, — Матвеев не один десяток прожил, много с кем знаком был, много чего слышал, много, что узнал. — В Северном Королевстве есть поверье, — Влад дрожит крупно, головы не поднимает, Дима не решается его рукой коснуться. — Есть сила у семьи королевской, заклятие или обряд, но… говорят, что они воскрешать могут, — Дима сам знает, как звучит это всё со стороны, но дать надежду хоть какую-то необходимо. — Если любовь чистая, настоящая, если возлюбленные не лгали друг другу о чувствах, то… Есть шанс, если любили вы друг друга по-настоящему. Влад не отвечает, все дрожит, всхлипывает, кажется, Дима на Олега взгляд переводит, спрашивает будто бы, а что делать то дальше, а Шепс в ответ только головой чуть качает. Сейчас Череватому не поможешь. Он потерял человека любимого и ему необходимо одному побыть, необходимо горе своё принять, понять, увидеть, что Ильи нет больше. Матвеев чуть хмурится, на Влада снова взгляд переводит, нагибается к нему ближе.       — Человеческие чувства способны и жизнь спасти, и убить. Подумай. Надежда умирает последней, а любовь живёт вечность, — Дима шепчет, совсем тихо, еле слышно, Владу над ухом, рукой касается спиной дрожащей. — Возьми карету, звезды путь тебе укажут, к утру уже будешь на границе Королевства, а там во льдах его тело спрячь, сохрани и ищи выход. Влад не отвечает, Владу невыносимо, Владу мерзко, противно, отвратительно и больно. Дима отпускает его, о чём-то с Олегом тихо говорит, а потом вокруг вдруг тихо становится, даже ветра не слышно. Природа вокруг вместе с Ильёй погибла.