novissime solis

Северный лагерь сопротивления

Идея технаря, как и согласие Субина, сначала показались Киону обычной шуткой, но стоящий за его спиной среди железных стеллажей высокий молчаливый альфа был более чем реален. Неожиданно вызвавшийся помочь с работой на складе парень терпеливо перекладывал в небольшие контейнеры бутыльки и тюбики с мазями, которые звонко постукивали, касаясь металлического дна. В помещении было прохладно, но неприятная дрожь, расползающаяся по телу медбрата, даже спустя пару недель работы здесь, всё не уходила, а сегодня и вовсе покалывала незнакомым волнением. Кион осторожно поворачивается, кратко поглядывая через плечо. От вида хмурого сосредоточенного альфы стыдливо хотелось исчезнуть. Его состояние только улучшилось, но вместо необходимого отдыха и восстановления он терпеливо помогал медбрату уже сорок мучительных минут монотонной работы. Омега виновато склоняет голову. Светлые пряди спадают на прикрытые глаза, пушистые ресницы которых незаметно подрагивают под холодным белым светом. Он отворачивается от альфы, глубоко вздыхая. — Если ты чувствуешь себя должным помочь, то не стоит. Я закончу сам, не так много осталось, — поджав губы, негромко произносит Кион. — За пару часов всё разберу. А потом мы сможем сходить потренироваться. Однако Субин молчит, даже на секунду не отвлекаясь от работы. Кион потирает немного вспотевшие от волнения ладони и тянется за стоящими на полке склянками. — На самом деле, не думаю, что из этого что-то выйдет. Но Джэхо с Тэхёном верят в меня, — набравшись смелости, начинает Кион, лишь бы прекратить давящую тишину. — Хотя на первой тренировке с хёнами, я чуть не сломал себе обе руки, — неловко смеётся со своей неуклюжести, но тут же встревоженно добавляет: — Ты не подумай, я не самый плохой ученик. Просто это немного… Непривычно? В Фидеме было безопасно, не было причин для волнений и необходимости обучаться даже азам самообороны. Многие альфы, не работающие в дозоре, не знали, как и предохранитель с пистолета снять, не говоря про остальных мирно живущих подземных жителей. Но Кион, с детства окружённый старшими, готовыми его защитить, чувствовал, что может стать обузой в Восточном лагере, когда останется один. Осознание этого пришло как гроза в солнечный день. Его отправляют туда, чтобы помочь всем тем беззащитным и изнеможённым от скитаний в бесконечных песках омегам и детям. Он не имеет права подвести их. Тревожащие мысли были слишком громкими, в конечном итоге они и привели молодого омегу к Джэхо за помощью. — Как много ты уже умеешь? — вдруг слышится низкий голос за спиной, заставляя медбрата вздрогнуть от неожиданности и чудом удержать в руках бутыльки. Разбей он их сейчас — точно бы провалился под землю от стыда. — Благодаря Джэхо, я знаю, как группироваться при падении. Правда, у меня не всегда выходит. Но это из-за реакции, так говорит Юнги. Нужно просто больше тренироваться, — слова сами полились. Его близкие именно те, говорить про которых у него всегда выходило проще всего, — и вот они снова выручают его, развязывая язык. — Тэхён вот мастер, когда дело доходит до оружия. Он всё пытается подружить меня с ним, но меня пугает один вид пистолетов, про винтовки и говорить не стоит. Я пытался начать с ножей, но только пальцы изрезал, — с грустью выдыхает, переводя взгляд на пальцы, ранки с которых уже давно сошли. — Значит, ваш лидер хорошо стреляет? — задумчиво спрашивает Мотылёк. — Он лучший в этом! — пылко кивает юноша. — Хён никогда не промахивается! И это не было слепое восхищение. Может навыки рукопашной борьбы не были сильной стороной Тэхёна, но меткости в стрельбе ему было не занимать. — Ещё в детстве он сбивал все консервные банки, когда мы играли с детьми из соседних отсеков. Старшие часто за это ему печенье давали, а хён со мной делился, — с детской радостью смеётся омега. — Недавно слышал вас с доктором. Казалось, вы оба достаточно близки с ним. Джэхо говорил, они выросли вместе. Получается, вы тоже? — равнодушно отрезает Мотылёк, в пол поворота поворачиваясь к медбрату, внимательно сканируя точёный профиль. Мягкая улыбка расплывается на покрасневшем от смущения лице, но тут же скрывается за бледной ладонью омеги. — Да, то есть, конечно, мы близки. Тэхён же мой брат, — застенчиво посмеивается младший, на что темноволосый приподнимает бровь, его взгляд становится заинтересованней. Чёрные глаза прищуриваются, устремляясь на так и не осмелившегося поднять на него взгляд Киона. — Я имею ввиду, это немного запутанно, — почёсывая затылок, делится омега. Его не часто спрашивали о роде их отношений. Все в подземном городе знали — они семья. Это было чем-то наподобие аксиомы. Просто было таковым. Сложно сказать с какого момента удивительно похожие друг на друга омеги стали кем-то вроде акции «2+2», как их любили называть старшие. Если встречали кого-то из них, не трудно было догадаться, что где-то поблизости прячется вторая светлая макушка. Кион ставил Тэхёна себе в пример во всём, не смотря на его нередкие промахи. И что с того, что старший так любит нарываться на неприятности? Выбирается же. И ещё как! Даже Джэхо не знает всех подробностей, которыми Тэхён в покровах ночи делился с ним. Хотя оно и правильно, старшим альфам не про всё стоит знать — они бы заперли бы их, чтобы ещё больших дел не натворили. — Мы росли в соседних отсеках, наши семьи очень крепко общались, поэтому всё время я проводил в компании хёна. Семья Джэхо как раз жила напротив. Хоть хёны и старше меня, но они следили за мной, чтобы я ничего не натворил, и всегда брали с собой играть. Тэхён, ещё когда мы были детьми, заботился и опекал меня. И уже тогда я начал называть его братом. После… — Кион тяжело вздыхает, чувствуя, как сердце вновь болезненно сводит. — После смерти наших родителей у меня остался только он. Флуоресцентные лампы угнетённо моргают, словно сочувствуя юноше. — Вы не кровные братья. Не спрашивает — утверждает. Альфа про себя небрежно хмыкает. Так вот какой род их отношений — всё намного проще чем кажется. Новая информация как тень в пустыне, неожиданная, но очень приятная после долгого пути. Наивный молодой омега, по случайности оказавшийся первым человеком, с которым столкнула его судьба под землёй, оказался намного ближе, чем он предполагал, к лидеру разыскиваемого Советом сопротивления. Ему однозначно везёт. — Прости, наверное, мне не стоило говорить про семью. Ты, должно быть, скучаешь по своей? — У меня нет семьи. Кион замирает, светлые карие глаза расширяются от удивления. Он не ожидал такого прямого и холодного ответа. В его голове мгновенно проносятся тревожные мысли, с горечью оседающие внутри: какого это быть без семьи? Без тех, кто всегда рядом, кто поддерживает, кто заботится? Он сам знает, каково это — потерять близких, но он не был один. У него был Тэхён. Были Джэхо с Сокджином, заменившие ему папу. Были Юнги с Хосоком, которые вместе с майором Ханом оберегали его, давая ему отцовскую защиту. А у Субина никого. — Хёны говорят, в пустыне очень опасно. Но ты всегда был один? — боязливо спрашивает светловолосый, на что получает утвердительный кивок. Мотылёк лишь пожимает плечами. Его лицо остаётся непоколебимым, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. Он продолжает перекладывать лекарства, не обращая внимания на растерянность молодого медбрата. — Я привык, — отмахивается. Омега чувствует, как в груди сжимается что-то тяжёлое. Ему хочется сказать что-то утешительное, что-то чтобы смогло хоть немного поддержать альфу, но слова застревают в горле. Вместо этого он тихо, искренне произносит: — Мне жаль. Мотылёк бросает на него недолгий взгляд, в котором мелькает что-то, что Кион не может понять. Возможно, раздражение, может, просто усталость. Кион кивает, но внутри гложет чувство вины. Хоть омега и понимает: Субин не привык к заботе, к тому, чтобы кто-то беспокоился о нём. Суровая пустыня была единственным, что было рядом с ним. Понимание этого делает его ещё более одиноким в карамельных глазах. Медбрат с сожалением поджимает пухлые губы. — Субин-хён, — начинает Кион, осторожно подбирая слова. — Если тебе понадобится помощь. Или ты просто захочешь поговорить… Ты всегда можешь обратиться ко мне. Или к хёнам. Мы всегда поможем. Темноволосый на мгновение останавливается, его пальцы замирают над очередным флаконом. Он не поворачивается, но омеге кажется, что крепкие плечи напряжённо застывают. — Зачем? — холодно бросает. Кион теряется на секунду, но затем отвечает: — Потому что так правильно. Мы все здесь одна большая семья. Каждый из нас прошёл непростой путь. И я думаю, каждый заслуживает того, чтобы знать, что он не один. Альфа молчит. Тёмные брови хмуро сдвигаются к переносице, ладони сжимаются в кулаки так сильно, что острые костяшки белеют, выделяясь на загорелой коже. Вены тонкой паутиной расходятся под практически зажившими солнечными ожогами. Всё как он себе и представлял. Вот они — вечно жаждущие без причины помочь. Какой смысл в этом напускном сочувствии? К чему эта жалость? Этим людям лишь бы показать себя с «правильными», теми, кто почитался до того, как мир сгорел. Но время прошло. Всё изменилось. Мир изменился. Кому нужна эта семья, если она только тянет тебя на дно. Делает тебя уязвимым. Он много раз во время дозоров сталкивался с заражёнными. Они были едва похожи на людей. Покрытые липкой зеленоватой слизью, больше напоминающей гной, смердящие за несколько метров. В их заплывших чёрной кровью глазах не было жизни. Те хотели только одного — смерти. Не своей. Они не переставая скалились острыми зубами, походя на бешеных животных. Бились об пол, не чувствуя боли, издавая леденящие неподготовленных солдат скрежещущие и клацающие звуки. Члены их семей, как в бреду, до последнего отказывались отпускать охваченных вирусом родных, тем самым обрекая себя на неминуемую ужасную смерть. И это то, за что цепляется сопротивление? Семья? Худшего балласта для себя и не найти. Альфа бесшумно хмыкает. Сопротивление на полном серьёзе верит, что способно победить Каструм? Мотылёк снова принимается за работу, оставляя медбрата без ответа. Кион чувствует: он зашёл слишком далеко, поэтому отворачивается, стыдливо краснея, и с сожалением опускает блестящие глаза. На складе становиться тихо. Одинокие клацанья склянок с звонким металлом — единственное, что спасает омегу от удушающего смущения. Кион никогда не был в пустыне — старшие строго запрещали ему подниматься даже ночью, чтобы просто посмотреть. Он не видел ни солнца, опаляющего огненными лучами пустыню, ни чёрного манящего неизвестностью неба, усыпанного яркими звёздами, про красоту которых он слышал с детства. Когда Тэхён сказал, что именно он поедет в Восточный лагерь, предвкушение, граничащие со страхом, охватило с головой. Небо и вправду такое бескрайнее? Какого это ощущать ветер, похоже ли это на дуновения вентиляторов? Такие глупые, на первый взгляд, мысли. Однако для прожившего все свои семнадцать лет под землёй юноши это было чем-то важным, будоражащем интерес. Страшные мысли же про опасности верхнего мира Кион упорно отодвигал от себя, боясь, даже задуматься об этом. Омега много представлял себе, как шагнет за пределы родных лабиринтов подземных туннелей и увидит мир, о котором мечтал. Он всегда хотел почувствовать, какого это бежать по горячему песку, ощущая крошечные песчинки под ногами, пока знойный ветер будет развевать его волосы. Рисовал себе вечерние закаты, когда солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в яркие цвета, а после его затягивает чёрным полотном. Представлял и манящие рассветы, несущие с собой новые дни. С каждым днём ожидание дня, когда он покинет Северный лагерь, становилось всё более волнующим. — Расскажи мне про Фидем, — неожиданно слышится от альфы, заставляя ушедшего в мысли Киона встрепенуться и позволяя ему, наконец, облегчённо выдохнуть.

***

Громкие шаги разносятся барабанной дробью по длинному коридору, ритмичными ударами отражаясь от холодных стен. Тэхён пересекает несколько коридоров, сменяя один поворот другим, и, наконец, резко тормозит. Светловолосый омега быстрым движением открывает дверь отсека, попутно стягивая пыльную куртку, и осторожно вытягивает из-за пазухи алый цветок, прежде чем положить его на старый железный столик. Он с сожалением замечает, что края лепестков подсохли, темнея бордовыми пятнами. Взгляд натыкается на циферблат настенных часов, стрелка которых едва ли пересекла нижние потёртые цифры, позволяя омеге с облегчением выдохнуть. Тэхён отбрасывает куртку на пол. За ней же летят и штаны. Взгляд на мгновение останавливается в зеркале — пшеничные волосы растрепаны, а на розовых щеках всё ещё следы пыли. Омега наспех хватает чистые вещи и, не теряя ни секунды, открывает дверь небольшой ванной комнаты, находящейся прямо в их с братом отсеке. Обжигающие прохладой после огненного солнца капли воды приятно стекают по подтянутому юному телу. Тэхён зачёсывает мокрые пряди назад, с наслаждением вдыхая чистый, не загрязнённый песком воздух, вечно преследующий его там, наверху. Ладони водят по рисованным изгибам тела, стирая грязь, но останавливаются, когда карамельные глаза замирают на предплечьях. Красноватые следы так и не сошли за последние часы, что омега бежал в сторону лагеря, оставаясь напоминанием цены, которую он заплатил за тот рубин, который сейчас лежал за стеной. Чёрные глаза в памяти так и не исчезают. — Какой же я дурак, — зажмуривая глаза, обречённо стонет. Он так и не может себе объяснить, что происходит с ним, когда рядом появляется этот альфа, от которого так и разит подкрадывающейся, словно тень, смертью. Почему очевидные правила безопасности, которые он сам же постоянно твердит дозорным, уходят на задний план, оставляя только слепое безумство? Тэхён сильнее трёт краснеющую от горячей воды и его пальцев кожу, смывая невидимые прикосновения. Запястья горят от фантомного ощущения крепкой хватки солдата. Омега наклоняется вперёд, опираясь руками о холодную плитку, и утыкается лбом сверху сложенных друг на друга ладоней. Веки сами тянутся вниз под весом навалившейся усталости. Тэхён вздыхает, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, плотным полотном завесивших его разум. С каждым мгновением воспоминания становятся всё ярче, ощутимее, словно он вновь стоит перед ним, чувствуя напряжённое дыхание на губах. В тот момент, когда их взгляды встретились, Тэхён почувствовал нечто странное — помимо окутывающего его страха, было что-то, что заставило сердце забиться быстрее. Именно то скрывающееся где-то в глубине чувство, неустанно тянующее его обратно в этот поезд. И это определённо было не только из-за его долга как лидера. Толпа за его хрупкими плечами обязывала предостерегать себя от необоснованных рисков. И все эти вылазки… Нелепы и опасны. Конечно. Он не мог этого отрицать. Но что-то в этом мужчине манило его. Холодный, проницательный взгляд, сквозящий уверенностью, кричал во весь голос — я твой ключ в Каструм. И Тэхён — настоящий безумец, раз решил, что этот ключ будет его. Вода продолжает стекать по телу, но уже не приносит облегчения. Вместо этого нарастающее возбуждение разливается по венам, отдавая громким звоном в ушах бешенно колотящегося сердца, под осуждающие в глубине души мысли. — Джэхо меня бы четвертовал, узнай об этом, — качает мокрой головой. Капли мелким дождём разлетаются вокруг, оставаясь разводами на серой плитке. Янтарные глаза в удивлении распахиваются. Тонкие брови подлетают вверх. С этим солдатом он совершенно забыл о друге, подозрения у которого не появились только благодаря Джину. Тэхёну правда стыдно, что старшему приходится его прикрывать. Он прекрасно видел волнение в родных глазах, которое врач умело отодвигал назад, доверяя младшему. Омега одним движением выключает немного ржавый на стыках переключатель душа, что скрипит неприятным от старости треском, и спешно вытирает покрывшуюся мурашками нежную кожу, следом натягивая чистый комплект белья. Пока ещё тёплые капли падают на изящные плечи и продолжают свой путь вниз, огибая бледную грудь юноши, что накидывает полотенце на шею. Свежий, не разгорячённый воздух отсека заставляет поёжиться, подгоняя. Тэхён быстро переодевается в слегка застиранную одежду, отдающую ароматом госпиталя, и бросает полотенце на металлический столик рядом с цветком. Но тут же останавливается, прирастая к полу, задумываясь. — Как бы тебя никто не увидел. Тэхен аккуратно прикрывает уже выцветшей махровой тканью свой алый «подарок» и выбегает из отсека в сторону штаба полный решимостью успокоить волнующегося его пропажей друга.

***

Коридоры до штаба, освещенные неяркими лампами, отдают запахом старой бумаги вперемешку с железом. Громкий гул старой техники, несущей сопротивлению верную службу уже больше половины столетия, с шорохом бумаг и негромкими разговорами занятых работой членов штаба сразу врезаются в уши Тэхёна, когда тот распахивает дверь внутрь просторного помещения. Дыхание после пробежки сбилось. Грудь ритмично взимается вверх, пока Тэхён проходит сквозь ряды столов, кивая в ответ сидящим за старыми компьютерами, после приветствия которые в последнее время нечастого гостя в лице лидера тут же возвращаются к работе. Кудрявую тёмную макушку Джэхо, сидящего к нему спиной, омега находит сразу. Он делает несколько прерывистых вдохов, стараясь отдышаться, и останавливается за ним. Тэхён наклоняется ближе, хлопая ладонями по крепким плечам. Однако альфа, как сидел до этого, так и не шелохнулся, будто чувствуя присутствие чего-то родного. Джэхо усмехается уголками губ и льнёт назад, к спинке стула, откидывая листы, которые до этого держал в руках, на стол. Альфа поднимает лицо вверх, чёрными глазами находя медовые, искрящиеся привычным задором. Он внимательно скользит по нависшему над ним лицу, загар на котором до сих пор не сошёл за прошедшие недели, только сильнее подчёркивая небольшие бледно-коричневые веснушки, созвездиями раскинувшиеся на красивом лице. Омега ослепительно улыбается квадратной улыбкой, от которой у Джэхо все чувства будто оголяются. Напоминают голые провода, в пальцах покалывают от заряженного тока. Улыбка Тэхёна делает его безоружным. Чересчур открытым. Словно омега снимал всю имеющуюся у него защиту от этого умирающего мира, заставляя не видеть вокруг ничего кроме себя. День снова приобретает краски. — Я уже думал, что ты превратился в одну из этих баночек на складе, — шутит солдат. — Не дождёшься, — без особой силы шлёпает по плечам ладонями Тэхён. Джэхо усмехается и прикрывает глаза, когда холодные капли с пшеничных волос падают на его лицо. Прохладно. — Когда ты успел сходить в душ? — удивляется. Его ладонь тянется вверх, чтобы потрепать мокрые пряди, проскальзывающие сквозь длинные пальцы. — Только вышел оттуда и сразу к тебе, — уклончиво произносит. — Джин сказал, ты искал меня. — Я всегда ищу тебя, — слышится бархатистый смех. Джэхо, не отводя пристального взгляда, находит ладони младшего. Те всё такие же холодные как в детстве, словно Тэхён всю жизнь прожил среди снежных сугробов, а не песчаных дюн. Альфа обхватывает их, притягивая омегу ближе, и облокачивается макушкой на живот Тэхёна, прислушиваясь к дыханию парня. — Смотрю, ты тоже весь в делах, — посмеивается Тэхён, окидывая стопки бумаг на столе сканирующим взглядом, заодно подмечая железную кружку, судя по отсутствию конденсата, уже явно остывшую. Джэхо всегда так: когда занят, забывает обо всём на свете. — Если ты думаешь, что мой мозг теперь тоже набит бумагой, то я тебя не разочарую. Утробная вибрация смеющегося тела вызывает щекотку по кудрявой голове, расходящуюся приятной дрожью от сладкого голоса омеги. Тэхён высвобождает ладони из больших рук солдата и начинает неспешный путь по широким плечам, массируя затёкшие мышцы. — Дай угадаю, ещё не ужинал? — посмеиваясь, предполагает младший. — Присоединишься? — с надеждой спрашивает Джэхо. Вместо ответа Тэхён кивает. Улыбка альфы становиться ещё шире. День определённо собирается испытать уровень пришедшего к нему счастья. — Мне ещё нужно захватить Киона, случайно не знаешь, где он? Брови альфы удивлённо взлетают на широком лбу. — Он сегодня тоже на складе. Вы разве не вместе работали? — не понимает Джэхо, прищуриваясь. Тэхён замирает, не ожидая такого поворота. Сглотнув, тянет улыбку, продолжая массировать плечи альфы, как будто ничего и не было, стараясь не выдать вспыхнувшего урагана переживаний внутри. — Я сегодня в госпитале был, — тут же вырывается ложь. По всё ещё немного мокрой спине пробегает холодный ветерок, покрывая ровную кожу мурашками. — То там, то тут помогаю. Дел перед отправкой много, — омега прикусывает губу, неловко улыбаясь. «Чуть не спалился», — мысленно хлопает себя по лбу. Однако альфа лишь понимающе кивает. — Субин вызвался ему помочь, поэтому после обеда они вместе пошли на склад. Эти двое, должно быть, неплохо пообщались за то время, пока Субин лежал у них в госпитале. Он и с тренировками Киона согласился помочь. Не такой он и нелюдимый, каким выглядит, — усмехается Джэхо. — Кажется, он тебе понравился. — Хороший парень. Ему ещё, конечно, нужно привыкнуть, но, уверен, он ещё поможет сопротивлению, — заверяет солдат. — Не знаю, как Киону удаётся вытаскивать из него слова. У него точно какой-то дар всех разбалтывать. Тэхён прикрывает глаза, устало улыбаясь. Младший, и вправду, кого хочешь разговорит. — Устал? — заботливо замечает альфа. — Отдохну после завершения операции. Сейчас не до этого. Тэхён отодвигается, подходит ко столу и, оперевшись руками за спиной, садится на его поверхность напротив Джэхо, который отодвигает стул назад, чтобы оставить хоть и небольшое, но необходимое ему пространство. Воздух становиться плотнее, приятным напряжением сковывая тело. — Как же я хочу взять Киона и тебя и сбежать на целый день куда-нибудь. Знаешь, чтобы как в детстве, не думать ни о чём. Подальше от этих чёртовых крыс, — признаётся Тэхён, качая головой. Светлые глаза блестят от воспоминаний беззаботных дней, когда мир казался ещё таким простым и ясным. Последняя пара недель не поддавалась объяснению. Ни этот поезд, ни этот самый Чонгук. Как он вообще смог во всё это вляпаться? Каждую ночь в голове роились мысли. О Джине, боль в глазах которого при упоминании Каструма вновь являла ему того разбитого парня в госпитале. О капитане Чоне, который так и не смог за эти годы принять, что его вины в смерти художника нет. И том, как они с Джэхо и Кионом могли бы забраться в одну из старых машин, спрятанных под брезентом и песком недалеко от лагеря, и уехать в тихие дюны, где волны шепчут на ухо секреты, а солнце обнимает теплом. Он спал и видел, как они будут смеяться, подшучивать над забавно обижающимся медбратом и делиться историями под вечерним небом, полным ярких светящиеся звёзд, о которых так мечтает младший. — Сбежать с Кионом и тобой? — на последнем слове улыбка становится всё шире, в её тени прячется надежда. — Звучит отлично. Перед глазами рисуются они, бегущие по песчаный дорогам, подгоняемые ветром, а смех уютным куполом укрывает от всех переживаний. Джэхо тяжело вздыхает, отводя взгляд от омеги. Слова Тэхёна об их совместном, пусть ещё и не в желаемым им виде, будущем заставляли его сердце наполняется теплом, а тревоги отступали на второй план. — Не знаешь, как дела у технарей? Всё не успеваю к ним зайти, — прерывает мечты о себе же сладкий голос, возвращая Хона в реальность. — Кхм, — прокашливается с заминкой. — Юнги сказал, что пока нет особых причин для радости. Ребята работают на износ. Но каждый день находятся новые повреждённые фрагменты. Это просто издевательство. Юнги уже порывался вернуться на вышки, чтобы снять новые данные. Думаю, если бы не вечный дозор Каструма, он бы точно поднялся наверх. — Как же это всё не вовремя, — вздыхает Тэхён. Судьба будто открыто намекала, что даёт ему время, сталкивая с тем альфой из раза в раз не просто так. Сама же вкладывает этот ключ, который сможет открыть огромные железные двери в кровавый город. Вот только как к нему подобраться? Да, и этот Чонгук определённо не тот, кому можно доверять. — Забежишь на склад за Кионом, пока я закончу здесь? — кивает в сторону стопок бумаг. — И встретимся в столовой, — предлагает Джэхо, на что Тэхён кивает, тут же поднимаясь со стола. Альфа нехотя отрывается от омеги, до этого не смея отвести от него глаз, провожая стройную фигуру к выходу.

***

— Ещё есть господин Пэк. Он работает в столовой, возможно, ты его уже видел. У него двое сыновей, тоже в дозоре. Так он всегда заботиться о солдатах, как их папа. Поэтому смены, в которых он, лучшие после тяжёлого дня, — слышится нежный голос Киона, приятной мелодией доносящийся из приоткрытой двери. — У вас много людей в дозоре? — звучит незнакомый мужской голос. Тэхён не спеша проходит вглубь склада и останавливается у двери, сложив руки на груди. Омега стоит тихо, присматривается. Молодые люди, слишком занятые работой и разговорами, не замечают его. Он вглядывается сквозь железные полки, цепляясь за стоящего рядом с братом высокого темноволосого парня крепкого телосложения, подмечая, что на вид тот не старше Джэхо. Янтарные глаза скользят по загорелой коже, подмечая следы от ожогов. «Так вот какой он, тот самый, молчаливый пациент», — догадывается Тэхён, тут же мягко улыбаясь. — Не уверен, — поджимает губы Кион, задумываясь. Тонкие брови сводятся к переносице, отчего Тэхён прикрывает губы ладонью, сдерживая вырывающийся смешок, не желая выдавать своего присутствия раньше времени. — Человек тридцать в нашем лагере. В дозор берут только самых стойких. — Джэхо сказал, дозор сейчас практически не поднимается, но песчаные бури уже закончились. В чём причина? — альфа, лицо которого едва ли отражало малую долю интереса, словно робот переставлял небольшие железные коробки на верхнии полки, дотянуться до которых стоящий рядом Кион не мог. — Хён говорит, наверху сейчас опасно. Каструм постоянно где-то рядом, — с сожалением выдыхает омега, подавая коробки Субину, даже если необходимости в этом не было, он не мог просто стоять: альфа и так сделал большую часть его работы вместо него. Тэхён медленно проходит вперёд, прислушиваясь к их разговору. Он не часто рассказывал младшему как обстоят дела снаружи, а если и делал это, то максимально сглаживая углы — не хотел, чтобы молодое сердце было охвачено волнением, которое в последнее время и без того слишком окружало его. Темноволосый альфа выглядел приятно, и всё же его друзья были правы, — прочесть по его виду, волнует ли того что-либо, было крайне трудно. Как Тэхён и предполагал, мысли Субина, который только пришёл в себя и постепенно начинал привыкать к новой жизни, были смешаны, поэтому он очень надеялся, что компания в виде юного медбрата облегчит тому адаптацию к Фидему. — Тэхён-хён! — омега встречается с круглыми глазами младшего, что тут же огибает своего «пациента», а после и стеллаж, набрасываясь на него с объятиями. Он обнимает крепко, так по родному, как только умеет Кион, и сжимает, кружа. Мотылёк тут же ведёт взгляд за шустрым омегой, отрываясь от очередной коробки, замечая среди стеллажей парня, повёрнутого к нему светлой макушкой. Тёмные глаза прищуриваются, с сомнением скользят по острым плечам, отчётливо виднеющимся из-под серой футболки, и спускаются к тонкой талии, которую было не скрыть, благодаря сжимающим рукам Киона. Светловолосый парень был едва ли на голову выше медбрата. Альфа в непонимании хмуриться. Это что, шутка? — Субин-хён, наконец-то я могу вас познакомить! — Кион отрывается от старшего, ярко улыбаясь. Определённо да. Недоверчивый взгляд сталкивается со светлыми карими глазами, поблёскивающими от света ламп. Слишком аккуратные, нет, даже мягкие черты лица. Длинная шея. Ровные скулы со свежим румянцем и пухлые губы, которые в ту же секунду растягиваются, являя альфе странную квадратную улыбку. Этот Тэхён совершенно точно, без малейших сомнений, был никем другим как омегой. «Совет не поверит», — проноситься скомканная мысль где-то в глубине сознания. Лидером сопротивления был омега.

***

Каструм

К кабинете было душно. Солнце, пока всё ещё ярко светило, и даже тонированные окна не могли скрыть его золотых лучей, гуляющих по красным острым лепесткам. Чонгук, раскинувшись в тяжёлом кресле, устало рассматривал оставшиеся алые бутоны, что так необычно смотрелись в его ладони, до этого только выбрасываюшей любые виды земельных плодов. И что в них такого? — Тэхён, — полушёпотом выдыхает Чонгук, пробуя имя теперь уже не незнакомца, а перед ним появляется словно нарисованное искусными художниками привлекательное лицо, и скользкая, довольная ухмылка появляется на загорелом лице. Одного сорняка хватило, чтобы заполучить этого пустынника. Не было причин отрицать, что омега был красив. Карамельные глаза и до этого не выходили из его головы, поселившись в ней с первого дня их знакомства. Теперь же этот самый Тэхён решил подобраться ещё ближе, основаться в его памяти, замерев перманентной картинкой в чёрных глазах. Тонкие, аккуратные черты больше походили на фрагменты статуи, вылепленной греческим архитектором, чем на реального человека. Необычное жжение внутри отдаётся сладостью на губах. Пустынник был необычным, и сегодня Чон в этом в который раз убедился. Такой блеск в глазах он видел только у Ёнсу, когда тот впервые увидел принесённый Намджуном цветок. Другие омеги считали это чем-то самим собой разумеющимся, для них очередной букет был не более чем способом похвастаться перед такими же дружками. Тэхён же пожертвовал слишком личной для их мира информацией ради такого пустяка. Брюнет вновь крутит зелёные стебли и подносит бутоны к лицу, вдыхая чересчур сладкий для него аромат, из-за чего тут же кривиться. Мелодия звонка надоедливо разносится громкой трелью по просторному кабинету, возвращая мужчину в реальность. Чонгук тянет свободную руку к небольшому экрану, замечая на дисплее околачивающегося возле дверей, ведущих в его кабинет, Чимина. Альфа криво усмехается. Врач будто знает, когда ему нужно появиться, — ловит себя на мысли Чон, нажимая «разрешить проход». Темноволосый альфа с самодовольной улыбкой отворяет дверь и проходит к одному из кресел, одним движением падая в него. Он вальяжно поправляет чёлку, упавшую на глаза, и окидывает недоумённым взглядом всё ещё держащего в руках красные цветы Чонгука. — Смотрю, и до тебя дошла любовь к этой траве, — приподнимает изучающе бровь Чимин, но тут же прикрывает рот загорелой ладонью. — Подожди! Стой, не двигайся! Мне нужно это запечатлить, а то никто не поверит, — он наигранно хлопает по своим карманам в поисках небольшого устройства, напоминающего телефон. — Успокойся, — с оскалом хмыкает альфа, бросая алые бутоны на стол. — Банальный интерес, не более. Чимин качает головой, но одна его улыбка выдаёт, как тот «верит» словам Чонгука. — И где же ты пропадал? Между прочим, наш Ёнсу весь день тебя искал, — сообщает Чимин. Младший даже в медцентр зашёл, чем очень удивил врача. Обычно затащить его туда было крайне непростой задачей: молодой учёный предпочитал работать со склянками да микроскопами, чем с реальными людьми, избегая работы с ними будто огня. — Где он сейчас? — К Наму, должно быть, пошёл, — пожимает плечами Пак. — К сожалению, самый прекрасный омега этого дрянного мира не считает нужным уведомлять меня о своих планах, — наигранно качает головой. Чимин не был излишне сентиментальным, не любил проводить в компании одного омеги больше, чем несколько ночей, и, тем более, предпочитал избегать потенциальных «женихов». И он определённо не был тем, кто терпеливо сближается с прекрасным полом, поэтому, когда Чонгук с Намджуном сообщили о юном омеге, не знал как себя вести. Привычная манера альфы могла бы с лёгкостью оттолкнуть боязливого парня. Его общение с Ёнсу строилось маленькими, осторожным шагами. Чимину приходилось то и дело, ловить себя, останавливая от весьма едких и пошлых шуток, слышать которые младшему точно не стоило. И только спустя несколько месяцев, столкнувшись интересами на одной из обсуждаемых врачом тем, Ёнсу подпустил его ближе. Пак стал одним из тех, кто первый поддержал молодого учёного в желании связать свою жизнь с наукой и лабораторией, в то время как Чонгук сначала был скептически настроен к этому: подпускать омегу ко всему ужасу, который таит башня Совета, когда тот только начал раскрываться, по правде говоря, не хотелось. Ёнсу быстро учился всему, словно это изначально было заложено в его генах. Омега, к приятному удивлению Чимина, оказался разговорчивым, но и больно острым на язык, поэтому по прошествию года в стенах Каструма переспорить его стало крайне сложно. Чем больше углублялся в изучение Ёнсу, тем меньше проводил времени в компании главного врача, что стало большой потерей для Пака, который, неожиданно для себя, привык находиться в обществе юного омеги, поэтому при любой удобной возможности пытался восполнить это. — Может, всё-таки расскажешь, где ты пропадаешь всё время? — прищуривается альфа, опираясь локтями на каменную поверхность стола. — Или время всё ещё не пришло? — с усмешкой возвращает брюнету его же слова. Чон не мог объяснить даже себе, почему не хотел делиться ни с кем своей находкой. Непонятное чувство собственничества, появившейся откуда-то, перехватывало слова, крепко сжимая горло. — В пустыне я нашёл поезд, — неожиданно для Чимина начинает рассказывать Глава Совета. Его голос был спокоен, без малейших ноток интереса или беспокойства. — Старый, ржавый — ничего особенного. Силуэт Тэхёна блеклым отражением на тёмной столешнице скрещивает руки на груди, а миндалевидные глаза презрительно закатываются, но даже от такого жеста улыбка на лице Чона красуется довольной ухмылкой. — Но там что-то есть. И это что-то тебя очень волнует. Не просто так ты наведываешься туда чуть ли не каждый день, я ведь прав? — догадывается врач. — Сопротивление? «Я сам по себе», — галлюцинацией слышится бархатный голос. — Пока рано делать такие выводы, но есть огромная вероятность, что я наткнулся на золотую жилу, которая сможет вывести нас к нему. Чимин облокачивается на спинку кресла, внимательно рассматривая лицо брюнета, который уже подозрительно долго не отводил взгляд от пустого стола, непривычно для себя улыбаясь без причины. — Так что насчёт того медбрата? Видел его сегодня, та ещё ягодка, — вспоминает Чимин, прищуриваясь. — Уверен, как только он услышит твоё имя, сразу же прыгнет тебе в кровать. Тебе как раз после сегодняшней «прогулки» стоит выпустить пар и немного расслабиться. Чимин прав. Чонгуку совсем не помешало бы расслабиться с каким нибудь омегой, вот только хотелось одного определённого, с глазами-янтарями и голосом, пропитанным раздражением. Но каким же, блять, сладким. — Думаю, ты можешь сам его «отведать», — заявляет брюнет под удивлённо расширяющиеся глаза Пака. — Не пожалеешь? — с вызовом поднимает подбородок темноволосый альфа. — Лучшего же тебе предлагаю. Красивый, блондин — всё как заказывали, господин Чон, — поддразнивает Чимин. — Где ты такого ещё найдёшь? — с усмешкой победителя риторически кидает, уже представляя изящное тело в своих руках. — Не переживай. Найду, — с непонятной для врача уверенностью бросает Чонгук, переводя взгляд обратно к пылающим страстью алым цветам.

***

Солдаты с интересом кидали цепкие взгляды на стоящего на стеклянном мостике красноволосого омегу, белый халат которого совершенно не вписывается в высокие, давящие своим величием стены тренировочного центра. Ни столь ярое внимание, ни воздух, пропитанный запахом резины, железа и пота, не волновали учёного. Он не заинтересованно огибал лисьими глазами вспотевшие после очередной тренировки полуголые тела, выискивая кого-то. Все знали, кто он такой. Однако омега близкий с верхушкой Совета, был не частым гостем этого места. На самом деле, слухи про таинственного парня с первого дня его появления в Каструме словно песчаные волны распространились по железному городу. Возможно, невиданная милость господина Чона сохранить ему жизнь, а может перешептывания всего медицинского центра о красоте пустынного юноши послужили таким повышенным интересом к его личности. Ёнсу же это никогда не заботило. — Ни за что не поверю, что в тебе проснулся интерес к отбору солдат, — басит голос за спиной. Ёнсу довольно улыбается и, повернувшись, натыкается на полковника, с прищуром сложившего руки на широкой, обтянутой чёрным военным костюмом груди. — Он и не появился, — наклоняя голову к плечу, расплывчато ведёт учёный, глазами кося в сторону замерших солдат. Намджун кидает предупреждающий взгляд вниз, на что они тут же склоняют головы, не смея даже взглянуть вверх вновь. Громкие шаги ускоряются, вибрацией отражаясь по полу, возвращая своих владельцев обратно к изнуряющей тренировке. — Так почему ты здесь? — Не смог найти Чонгука, думал, найду его здесь, — облокачиваясь спиной на стеклянные поручни, отвечает Ёнсу. — Вот как, — понимающе отзывается Намджун. — Видел его с утра, но ко мне он не заходил. Ёнсу поджимает пухлые алые губы и кивает, неловко улыбаясь. Альфа прищуривается, пристально, как и подобает его должности, скользит по красноволосому, который ведёт себя крайне непривычно: обычно спокойный, стоящий как мраморная статуя парень нервно перебирал пальцами, потирая то одну ладонь, то вторую. Карие глаза подозрительно блестели, а тело так и не сдвинулось даже на шаг, хоть и интересующий омегу вопрос уже был задан. — Есть что-то ещё, о чём-то ты хочешь поговорить? — догадывается. — Хён сказал мне не лезть в это, — не спеша начинает учёный, осторожно вглядываясь в тёмные глаза напротив. — И я понимаю, что это не то, о чём я должен спрашивать. Это твоё дело и твоя жизнь, но ты всегда мне говорил идти напролом, если что-то интересует. — Используешь мои же слова против меня? — ухмыляется альфа, не совсем понимая к чему ведёт Ёнсу. — Я знаю о Сокджине, хён, — негромко признаётся омега, не представляя какой может быть реакция полковника на скрытую им же «тайну». Знал бы Намджун, как Чон был прав. Не прошло и суток, как омега пришёл к полковнику за ответами. Намджун молчит. Только тяжело вздыхает и отводит задумчивый взгляд в сторону. Он знал, что утаить настолько значимого в его жизни человека от умеющего добиваться своего учёного, не получиться. Этот день бы рано или поздно всё равно наступил, как бы того не хотел Ким. Намджун не помнил как летели дни в тот месяц, не помнил и себя, — память будто специально стёрла всё подчистую, желая забыть разъедающие альфу чувства, костлявыми пальцами утаскивая его в котёл, наполненный счастливыми моментами, вернуть которые, увы, уже было невозможно. Омеги, вечно вьющиеся поблизости после загадочного исчезновения его жениха, вызывали только раздражение. Постоянные вопросы о неожиданно пропавшем из поля зрения Сокджине распыляли синеющий огонь по венам, сдержать который сил уже не хватало. Встреча полковника с Ёнсу, неожиданно встретившимся ему в коридоре медцентра, когда альфа в очередной раз чуть ли не разнёс пост перешёптывающихся медбратьев, должна была завершиться не лучшим исходом. Однако вместо очередного порыва гнева внутри Намджуна при взгляде на бледного, покрытого кровоподтёками юношу, взгляд которого больше походил на выцветший под палящим солнцем лист, вспыхнула неожиданная для него тоска. Точно таким же взглядом смотрел на него Сокджин, когда ему сообщили, что вирус забрал его родителей. Намджун был слишком гордым, чтобы признаться кому-либо, но именно этот омега стал его реперной точкой. Совсем ещё молодой парень, не помнящий даже своего имени, без прошлого и без настоящего, стал тем, защитить кого полковник пообещал не только себе, но и Сокджину. Ведь это то, что бы он сделал без раздумий. Альфа проходит вперёд и останавливается в паре шагов от омеги, опираясь локтями на поручни мостика. — Что ты хочешь знать? — спокойно спрашивает он. В его голосе нет раздражения, одни незнакомые юноше нотки печали. — Почему он сбежал? — спрашивает Ёнсу, набравшись смелости, повторяя позу старшего. — Я не могу ответить на это, как бы сильно этого не хотел. Видеть полковника таким было до неприятного скрежета на душе странно. — И дозор ничего не нашёл? — Ни следа. Намджун по привычке тянется во внутренний карман, доставая узорчатую железную зажигалку, прокручивая её между длинными пальцами. — В ту ночь поднялся сильный вихрь, на утро не было ничего, чтобы могло показать его путь или, хотя бы, направление, куда он ушёл, — окидывая побежавших на восьмой круг солдат, говорит альфа. — Но как он смог уйти отсюда незамеченным? Здесь же столько дозорных и дверей, доступ к которым есть не у всех. Даже я не могу выйти из башни Совета, ни то, что перебраться через стены, — непонимающе спрашивает омега. — Он забрал мой пропуск, поэтому системы ничего не заподозрили, — отворяет двери к правде полковник. Ёнсу с сожалением опускает голову, покусывая краснеющие губы, иногда кидая краткие взгляды на Намджуна. Это было впервые, когда он видел Кима настолько ушедшим в свой мир, не обращающим внимания на то, что происходит вокруг: ни на бегающих, наверное, уже двадцатый круг солдат, ни на него, с сочувствием рассматривающего поникшие черты лица альфы. — Ты забрал все его фото, — вдруг вспоминает красноволосый. — Почему? — Не хотел его делить ни с кем, — горько ухмыляется. — Хотел, чтобы он остался в воспоминаниях только тех, кто был с ним близок. Знаю, это эгоистично, — признаёт полковник. Он помнил, какими глазами осматривали фотографии его жениха дозорные, перед тем как отправиться в очередной поиск. Альфа уже не мог счесть сколько раз это продолжалось. Каждый день одно и то же, будто сломанный граммофон, неустанно проигрывающий испорченную мелодию. Десятки заинтересованных глаз с плохо скрываемой жадностью и похотью обводили острые черты его любимого лица, и осознание, что это единственный выход добивало. Когда же к ним подобрались люди, которые под властью слухов о пропаже неземного омеги, начали тянуть свои грязные руки, желая осквернить его колкими словами в надежде, что это приблизит их к полковнику, Намджун не смог больше терпеть. Он лично скрыл каждую фотографию, каждое упоминание о Сокджине, не желая делить его ни с кем, кто этого не был достоин. — Как тот цветок? — резко сменяет тему Намджун, сглатывая ком в горле и убирая изумрудный коробок в карман, подальше от чужих взглядов. — Чонгук снова был не в восторге? — едва заметная улыбка касается его губ. — Красивый, надеюсь, что приживётся. Хён пришёл как раз в тот момент, когда я его пересаживал. Сразу понял, что от тебя. У меня ещё «Гарден Уандер» пару дней назад зацвели, так я ему букет с утра принёс, — лисьи глаза вновь загораются озорством. — Вот думаю, может поэтому он весь день и скрывается от меня? — смеётся омега. Полковник тоже не сдерживает смешка, представляя лицо Главы Совета на очередной «сорняковый» букет на своём столе, — настойчивость омеги его иногда и вправду поражала. Стены наполняются сбитым дыханием, а звук шагов становиться хаотичным. Намджун сверяет часы, плотным кольцом оцепившие его кисть, и похлопывает Ёнсу по хрупкому плечу, тем самым говоря, что ему пора идти. — Хён, — вдруг зовёт его омега, прерывая на полушаге. Намджун разворачивается и выжидающе приподнимает брови, показывая, что слушает. — Уверен, когда нибудь ты встретишься с ним. Звезды всегда сводят тех, кто принадлежит друг другу, — негромко произносит Ёнсу, на что полковник, едва улыбнувшись, кивает. Но тоска в его тёмных глазах никуда не пропадает.

***

Северный лагерь сопротивления

День, кажущийся бесконечным, к облегчению Тэхёна близился к своему завершению. Уставший, полностью ушедший в свои мысли омега сидел в отсеке, источником света в котором был один небольшой фонарь в углу железного столика. Кион, лежащий за его спиной на втором этаже их двухэтажной кровати в коконе из одеяла, мирно посапывал, сморённый насыщенным днём. Бросив мимолетный взгляд через плечо, убедившись, что младший брат спит, Тэхён осторожно достаёт из-под старого, выцветшего полотенца, оставленного ещё днём, завораживающий блеклый отсек своими насыщенными лепестками алый бутон. Он, словно зачарованный, вертит его в руках, чувствуя, как по щекам разливается горячий румянец. Его интерес к прекрасным творениям природы зародился много лет назад, когда молодой Хосок на пару с Юнги пытались вырастить небольшой цветок, семена которого солдат выменял у одного из омег со склада, в подарок «вору сердца Чона», как его называл сам альфа. Тэхён уже и не помнил названия белоснежного растения, но жалкие попытки справиться с нежным созданием двоих чересчур уверенных в себе альф стереть из памяти было сложно. Сладкий, но уже не такой яркий как днём, аромат приятно щекотал нос, проникая глубже — к бешено бьющемуся сердцу. Сегодня, к разочарованию Тэхёна, альфа обыграл его, подобравшись к слабости омеги, не оставляя ему шансов избежать манящей ловушки. И как бы неожиданно и досадно это ни было, необъяснимый трепет внутри эхом отражался по телу. Не поддающаяся контролю улыбка то и дело появлялась на лице, — словить её получилась не всегда. Реакция на внимание солдата Каструма отличалось от того, как он обычно реагировал на других. С раннего детства омега был окружён постоянной заботой, и её проявление к нему вызывало приятное тепло и чувства искренней благодарности. Почему же сейчас всё было по другому? В висках начинало пульсировать. Всё навалилось слишком быстро, а дел было настолько много, что времени обдумать и осознать масштабы нового знакомства не было. И сейчас, сидя в тишине, нарушаемой тихим сопением Киона, в голову ничего не лезло. Мысли сменяли друга друга настолько быстро и хаотично, что не было возможно ухватиться и за одну. Кион внезапно хмуриться и, борясь со сладким сном, приоткрывает заспанные глаза, не понимая, почему старший до сих пор не спит. Циферблат будильника, мигающий яркими зелёными цифрами, к его удивлению, уже практически достиг двенадцати. Медленно повернув голову к сидящему внизу омеге, он сквозь пелену замечает что-то красное в его руках. — Хён? — сонно тянет Кион, зевая. Старший резко тушуется, одним движением дотягивается до выключателя, и комната в ту же секунду погружается во мрак. — Прости, я тебя разбудил, — виновато тянет Тэхён, закусывая губы, тут же поднимаясь. В темноте он находит лицо омеги, заботливо поглаживая мягкую щеку. — Засыпай, всё в порядке. Я тоже сейчас пойду, просто не спалось, — убеждает светловолосый, промаргиваясь, чтобы привыкнуть к отсутствию света. Кион на это делает попытку кивнуть, но сон оказывается сильнее, поэтому тело младшего расслабляется, погружаясь вдаль, подальше от реальности. Тэхён гулко сглатывает. Ему нужно перестать попадать в такие ситуации, — с тревогой проноситься в голове предупреждающая мысль.

***

Жизнь в каждом уголке Северного лагеря сбавляла свои обороты. В коридорах слышатся щелчки выключателей ламп. Стрелки часов, неспешно пересекающие час за часом, наконец останавливаются, завершая смены уже порядком подуставших к вечеру работающих допоздна подземный людей. В госпитале темно. Медбратья заканчивают заполнять медкарты немногочисленных пациентов после осмотров, прощаясь друг с другом до утра. Среди подсвечиваемых тусклым светом коридоров только в кабинете главного врача было по прежнему шумно. — Вот эти должны быть обследованы в первую очередь, — хлопает по внушительной стопке бумаг Джин, устало моргая. Он просидел за этими отчётами несколько суток, делая небольшие перерывы на сон и не частые посещения столовой — лишь бы скорее закончить изучение ожидающих их пациентов. Омега двигает ближе новую стопку, уже уступающую в размерах первой. — Особо критичных случаев несколько. Их врачи говорят, что пока вытягивают как могут, но, ты же понимаешь, времени у них осталось не так много. Даже если их дотянут до последнего, нам придётся слишком поднапрячься, чтобы выкарабкаться их, а это займёт чересчур много времени, которое мы бы могли потратить на осмотр других. Джин подхватывает увесистую стопку, собираясь перенести обратно к оставшимся, стоящим на полу около шкафа, но Хосок окликает его, перехватывая её из хрупких для такой работы рук, с лёгкостью перемещаясь в нужную сторону. — Юнги просит ещё неделю, — отзывается задумчиво капитан, ставя отчёты на пол, поднимая взгляд на врача. — Отправлять поезд по непроверенной дороге слишком рискованно. Джин обречённо кивает, поджимая губы. От постоянно появляющихся на их пути сложностей было не убежать. Они то оглушительно накрывали с головой, то неслышимым шагами подкрадывались в самые неожиданные моменты. За четыре года, которые Джин провёл под землёй, начинало казаться, что он привык к такому, но каждая операция, близящаяся к срыву, болезненно напоминала ему, что это место, ставшее ему роднее дома, было вовсе не раем. — Мы закончили подготовку самих вагонов: снабдили всеми датчиками и глушителями частот, осталось перенести медоборудование и аптечки, — Хосок поднимается и садится на железный стул, упираясь локтями в колени, свесив тяжелеющую от мыслей голову. — Медбратья закончили их сбор пару дней назад, — тут же сообщает Джин. — Уже начали перебирать остатки на складах, Кион с Субином сегодня тоже занимались разбором запасов, — на последних словах на бледном лице появляется сонная, но наполненная нежностью улыбка. Видеть, как робость молодого омеги в окружении незнакомца наконец сменяется пока ещё осторожным интересом, — было приятно. В глазах врача Кион всегда был и оставался милым ребёнком, и даже удленившиеся ноги и появившиеся взрослые нотки в его мелодичном голосе не делали светловолосого старше. Присутствие младшего, который хвостиком присоединился к навещающему Джина Тэхёну, ощущалось правильно. Словно последний недостающий кусочек пазла, который смог закрыть ноющую брешь в раненом предательством сердце. Омега прикрывает губы ладонью и сдерживает рвущийся наружу сон, беззвучно зевая. Он оглядывает капитана, замечая залёгшую тенью тоску в поникших крепких плечах, которую сегодня слишком молчаливый альфа скрыть уже не мог. — Ничего же не случилось? — спрашивает темноволосый, взволнованно хмурясь. — О чём ты? — поднимает голову Хосок. — Вижу, тебя что-то беспокоит, — Джин отодвигает стул напротив. — Не поделишься? Ещё несколько лет назад Джин бы с трудом мог предположить, что сможет сблизиться с таким серьёзным и необщительным альфой. Для него Чон был уверенным в себе капитаном, не терпящим никаких возражений, поэтому сначала находиться поблизости, по правде говоря, было страшно. Каково же было его изумление, когда он начал подмечать незаметную, но родительскую заботу и мягкость хмурого солдата к Тэхёну и Киону, которые остались тогда совершенно одни. Он делал для них всё, даже когда те его ни о чём не просили. Это не клеящаяся к мужчине черта и заставила врача присмотреться к нему под другим, новым углом. Хосок с силой сжимает губы и задумчиво отводит взгляд, решая для себя, стоит ли начинать разговор. Джина он считал своим близким другом, но была одна тема, которую до этого альфа не решался поднять, даже зная, что слухи, кишащие среди местных, неизбежно уже должны были добраться и до врача. Он не скрывал и не желал скрывать важную, безумно важную часть своей жизни, без которой в ней бы не было и лучика надежды. Но до этого художника он вспоминал лишь с Тэхёном, которому также непросто давались расплывчатые в памяти моменты о необычном омеге, который будто ураган изменил бесцветную реальность солдата. Джэхо и Юнги же понимающе молчали, избегая слов о любимом капитана, а Кион старался о нём не вспоминать — юное сердце до сих пор болело от очередной потери. Джин был единственным человеком из окружения Хосока, который не был с ним знаком: не знал ни его нравов, ни как звучит его голос, даже не знал как тот выглядит. Картинка в голове врача строилась из обрывков воспоминаний чужих людей и развеить когда-нибудь её, в любом случае, бы было нужно. — В последнее время слишком много мыслей, — трясёт головой, как будто надеясь, что они сами вылетят таким путём. — Сложно сосредоточиться. Слова застревают в горле, не желая складываться в нужные для правды предложения, неприятным колебанием замирая внутри. — Ты когда нибудь был влюблён? — тяжело вздохнув, Чон поднимает наполненный непонятной тяжестью взгляд. Слова пропадают. Джин, не ожидавший такого вопроса, не может заставить себя даже двинуться, придавленный невидимой грудой неприятно тянущего чувства, потихоньку начинающего скрести внутри. Конечно, он слышал про омегу Хосока. Погибший за несколько дней до его собственного появления в стенах Фидема медбрат стал ответом на все интересующие врача вопросы. Капитан не поднимал эту тему. Тэхён был тем, кто рассказал о загадочном парне. От него же Джин узнал, каким был капитан Чон до его смерти. И это совершенно не вязалось с тем альфой, которого он знал. — На самом деле, это невероятное чувство, Джин, — не обращая на заминку врача, произносит Хосок. Тёмные глаза становяться бледнее, унося своего владельца глубоко в подсознание. — Оно поднимает тебя над облаками, достаёт с самого дна, возрождая из испепелённых кусков, — твёрдый голос смягчается, становиться тише. — Ты забываешься. Становишься непобедимым. И весь мир будто окрашивается новыми красками, — вспоминает слова художника солдат. Неживое сердце словно назло рисует мягкие черты, так и не побледневшие со временем в изуродованной скорбью памяти, а на кончиках пальцев чувствуется незабытая мягкость тепла. В гудящей голове оживает звенящий смех, чувственные прикосновения и обжигающие любовью объятия. Хосок тяжело вздыхает, зачёсывает тёмные пряди назад от лица и прикрывает глаза, не желая упустить образ любимого омеги. — Любовь — это самое сильное чувство. Врач внимательно прислушивается к тихому голосу Хосока и прикрывает глаза, в уголках которых скапливаются давно пропавшие слёзы. На губах имя, когда-то его, майора появляется и расходится болезненной трещиной в районе груди. — Оно же и самое разрушительное, — горько усмехается. В воздухе повисает густая, давящая тишина. Слышно лишь тихое тиканье часов, стрелки которых уже давно перевалили за двенадцать. Омега закусывает пухлые губы и глубоко дышит носом, желая скорее прогнать свои собственные болезненные воспоминания. Ему искренне, до глубины души, жаль сильного и храброго капитана, что мучительно долгие четыре года, так же как и он сам, несёт тяжёлое бремя подкинутого судьбой одиночества. — Я никогда не смогу полюбить кого-то сильнее. Не думаю, что и полюбить смогу, — после затянувшегося молчания признаётся Хосок. — Я отдал ему своё сердце и не хочу возвращать. Вернее, — некое подобие улыбки появляется на измученном лице. — Мой вор украл его. И оно принадлежит только ему. Джин прекрасно понимал то, о чём сейчас с трудом говорил альфа. Когда-то он сам был таким. И даже сейчас, оглядываясь в прошлое, не мог отрицать любовь Намджуна к нему — он всё прекрасно видел и чувствовал. Тот делал для омеги всё, что было в его власти и возможностях, а если и требовало зайти за рамки, то не стеснялся обратиться за помощью к Чонгуку: лишь бы его жених был доволен. Их брак, о котором они и сообщить друзьям не успели, был тем, о чём Джин всегда говорил, что никогда не пожалеет. Что это был самый верный его выбор. Как же от этих мыслей сейчас хотелось громко рассмеяться. Он не искал выхода в любви, не пытался рассмотреть в ней необходимые для себя возможности — всего лишь хотел быть счастливым рядом с человеком, который смог бы его понять и разделить взгляды, которые многие считали «неправильными» для омеги его уровня. Джин поначалу и не думал, что интерес альфы станет взаимным и для него, но общество майора было приятным, хоть и не вызывало всеми описываемые мурашки, напротив, оно согревало изнутри. Его присутствие рядом было таким, что дни не хотелось просто проводить, а потом как очередную прочитанную страницу переворачивать. Их хотелось проживать. — Ты когда нибудь скрывал от него что-нибудь? — задаёт тревожащий душу вопрос омега, потирая безымянный палец, фантомно ощущая холод металла. — Возможно, даже зная, что это его ранит, утаивал что-то, чтобы ему жилось легче? Хосок отрицательно качает головой. — Не было ничего, что бы я скрыл от него. Между нами не было тайн, не было недомолвок. Что бы не происходило, мы хотели поделиться всем, было то радостным или грустным. Хотели найти поддержку в друг друге. Джин лишь кивает, тут же отбрасывая неприятно колющую правду о майоре. Хосок вздыхает, его взгляд проясняется, и он, хлопнув себя по коленям, поднимается. Ладонь тянется к внутреннему карману военной куртки, вытягивая старый пожелтевший лист. Альфа не спеша, аккуратно разгибает его и передаёт Джину, который хмурит тонкие брови, присматриваясь к бледным от времени силуэтам. — Это...? — врач непонимающе тянет. — Мой милый вор, — с грустью улыбается Хосок. — И как зовут моего вора? — облокотившись на каркас двери, ведущей в один из отсеков, наклоняет голову к плечу юный Хосок. Молодой омега, умело избегающий его последние несколько месяцев, недовольно вздыхает, когда альфа преграждает ему дорогу. — Я не вор, — раздражённо заявляет, стараясь обойти свою «преграду», но терпит поражение. — Значит то, что ты мой, признаешь? — довольно смеётся альфа, забавляясь с того, как быстро краснеет красивое лицо перед ним. — Дурак, — кидает темноволосый омега, всё же огибая его, скрестив руки на груди. А от обиженного лица сердце Чона только быстрее бьётся. После их первой встречи Хосок так и не смог выкинуть блестящие глаза из памяти: они то и дело всплывали в голове, да и за всю сложившуюся по его же вине ситуацию было стыдно. Он изо дня в день прибегал в детский центр, надеясь, застать недавно появившегося там паренька. Однако тому его извинения были не нужны. Омеге непросто давалось привыкание к новой среде, а появившиеся смешки после того инцидента и подавно не добавляли радости. Юноше не нравилось такое повышенное к себе внимание. После многих лет выживания в пустыне всё это казалось пугающим, невольно заставляя быть начеку, не давая расслабиться. Поэтому он предпочитал избегать компанию слишком активного молодого человека, прячась от него каждый раз, когда слышал в дверях детского центра громкий голос. Но как же он был удивлён, когда узнал, что слухи, постепенно стихающие в стенах подземного лагеря, исчезли не просто так — тот самый альфа лично разобрался с беспокоящими омегу людьми, объяснив каждому всё недоразумение. Образ шумного и назойлевого парня, сложившейся в его голове, сам начал рассеиваться, хоть омега и не хотел этого признавать даже себе. Хосок, любующийся его изящной фигурой, медленно удаляющегося от него, удивлённо поднимает глаза, когда замечает, что юноша замирает, повернувшись, а его пухлые губы раскрываются, произносят что-то. Сначала Чону даже кажется, что ему показалось, но приятный голос вновь разрезает тишину, являя парню новую причину для замирания дыхания. — Меня зовут Ёнсу.