novissime solis

Северный лагерь сопротивления

Джин предпочитал начинать день как можно раньше. Хоть признавать это было непросто, но тишина ему была близка. В Каструме в это время даже летом за окном ещё было темно. Здесь же, лабиринты коридоров окутывала непривычная безмятежность, от которой через пару часов не останется и следа. Жизнь, отделённая от испепеляющего солнца, ощущалась иначе. Не было угнетающего контроля, неизменно нависающего над головой, следящего за каждым твоим шагом. Не было завистливых взглядов тех, чей статус был ниже. Железная клетка, от пола до потолка усыпанная всеми доступными благами, проигрывала в этой, на первый взгляд, заведомо проигрышной игре какому-то городу в канализации. Его неспешные шаги одиноко отражались от голых стен, разлетаясь эхом в потёмках детского корпуса. Омеге нравилось проводить время здесь. Душа находила спокойствие. Словно это место было той точкой, в которую вели бесчисленные дороги, раз за разом сталкивая его с препятствиями. Мог ли он представить четыре года назад, что жизнь начнётся заново именно здесь? Врач взволнованно поднимает голову и останавливается, когда тишину неожиданно разрезает тонкий детский плач. Оглянувшись, Джин подбегает к ближайшей двери и, распахнув её, находит источник звука. Омега, один из братьев, беспокойно метался в люльке, а из глаз катились крупные слёзы. — Тише, тише, — шепчет одними губами Джин и подхватывает ребёнка на руки, нежно прижимая хрупкое тельце к себе. — Не плачь, я рядом, — покачивает малыша, тут же осматривая других, к его счастью, всё ещё спящих детей. Только его брат, альфа, чувствуя беспокойство единственного родного человека, начинает копашиться на белых простынях, комкая их под собой, и сонно, как котёнок, приоткрывает глаза. Врач осторожно тянется к нему и невесомо гладит подрагивающее тело. Джин всегда хотел стать папой и только здесь, в этом небольшом помещении, где каждый вздох был наполнен чистотой и детским смехом, он находил свой покой неисполненной мечты. Возможно, оставшись в Каструме, у него появился бы малыш, а может и два, но судьба распорядилась его жизнью по-другому. — Только представь, когда-нибудь рядом будет наша маленькая копия, — мечтательно выдыхает Сокджин, садясь на рабочий стол напротив своего майора, на что тот откидывается на спинку кресла и подтягивается к стройным ногам омеги ближе, поглаживая. — Что бы ты хотел, чтобы малыш взял от тебя? — Холодный ум и решительность, — не задумываясь. Намджун, больше не говоря ни слова, обхватывает тонкую талию Сокджина широкими ладонями и, одним плавным движением, тянет его со стола, позволяя омеге, расположиться на своих бёдрах. Тёплые руки приятно греют в районе поясницы. Горячее дыхание оседает на пухлых губах, уголки которых будто магнитом тянутся вверх. — А от меня? — улыбается темноволосый, закидывая руки на шею альфы. — Мою красоту? — шутливо смеётся. Медбрат игриво изгибается в руках Намджуна и слегка отклоняется назад, повисая на крепко держащем его солдате. — Твою искренность и веру в это чёртово человечество, — отвечает Намджун, наблюдая, как улыбка на красивом лице замирает. Мужчина подтягивает парня ближе, следя за оголёнными эмоциями, которые быстро сменяют друг друга. Сокджин заторможенно кивает, тем самым говоря: «продолжай», и прислушивается к спокойному голосу альфы, не отрывая от его лица взгляд. — Пока весь мир загнивает, у нашего сына будет папа, который подскажет ему, как не потерять себя. Сокджин закусывает губу и кладёт ладонь на щёку майора, с нежностью поглаживая, чувствуя как небольшая щетина приятно покалывает мягкую кожу. На лице вновь расплывается улыбка, когда счастливо поблёскивающие глаза сталкиваются с внимательным взглядом, от которого дыхание замедляется, а сердце собирается устроить гонку со временем. Медбрат смотрит в ответ и утопает в этом бездонном океане любви, где нет места сомнениям и страхам. В глазах Намджуна всегда сталь и холод — как и подобает его званию, но сейчас, глядя на своего омегу, в них пробивается мягкий свет, та самая уязвимость, которую он позволяет видеть лишь ему одному. Намджун приподнимает лицо парня за подбородок и наклоняется ближе, останавливаясь напротив манящих алых губ, вдыхает горячее дыхание, отчётливо слыша в тишине биение чужого сердца. В глазах напротив столько чувств, что Киму не хватит и дня, чтобы назвать их все. Юноша мягко, любовно улыбается, и на его фарфоровых щеках расцветает румянец. Он проводит пальцами по задней части шеи солдата, немного наклоняя голову к своему плечу, и облизывает губы, отчего они поблескивают в холодном свете ламп, заставляя альфу сократить такое ненужное сейчас расстояние и прикоснуться к ним. Майор целует невесомо, ласково, чувствуя как омега улыбается в ответ. Жар чужой кожи опаляет. Намджун сминает мягкие губы, крепче сжимая тонкую талию медбрата, и в тот момент, когда слышит тихий стон, проклинает Чона, который просил зайти его через пятнадцать минут. Десять минут уже прошли. Блять. Альфа требовательно, будто ревнуя Сокджина к самому себе, оглаживает округлые бёдра и разрывает поцелуй, пока желание ещё было подвластно контролю. Сокджин неохотно отстраняется, но понимающе перебирает короткие волосы солдата и льнёт к крепкому телу. — А ты нас защитишь, — крепче прижимается, вдыхая запах любимого одеколона вперемешку с порохом, и утыкается лбом в сильное плечо. — Я защищу вас от всего, — обещает Намджун, целуя тёмную макушку. Джин трясёт головой, отмахиваясь от воспоминаний. Прошло четыре года, но сердце предательски сжимается, режет острыми осколками. Воспоминания, которые он неустанно закапывал в глубине собственной памяти, всё ещё слишком яркие, ощутимые. Майор забрал его сердце, его первый поцелуй, его всего. И что омега получил взамен? Несправедливо. Все эти годы из него делали полнейшего дурака. Водили за нос, скрывая всё то бесчеловение, которое Совет творил изо дня в день. Рушили жизни тех, кого он со слезами выхаживал, не давая закрыть им свои глаза и уйти туда, откуда уже не вернуться. Омега был готов сделать всё, чтобы сохранить хотя бы одну жизнь. Совет же — убить каждого. Хотя почему делали? Джин поджимает губы. Он сам виноват. Ни чёртов Чонгук, ни похабно болтливый Чимин, ни даже майор Ким, имя которого выжжено уродливым шрамом у него на сердце. Он был так укутан всеми иллюзиями счастливой жизни, что упустил главное: мира без потерь не бывает. Дети пропадали из-под его носа. Каждую неделю их забирали и отвозили в закрытую зону, уверяя, что там им станет лучше. Но видел ли кто-нибудь этих детей после? Как же он виноват. До безумного желания выдрать волосы от бессилия виноват, что не задался этим вопросом раньше. Система, которой он всю жизнь верил, была не больше, чем ловушкой, попадая в которую живым выйти было невозможно. Что там обещает новый Глава Совета каждый вечер со своего дурацкого экрана? Есть шанс на спасение? Бессовестная ложь. Время слишком быстротечно. За долгие четыре года он собрал себя из осколков, отдалённо напоминающих его. Вылепил сам, сгорая от удушающего чувства стыда и раскаяния, впервые столкнувшись с брошенными, презираемыми миром людьми, которые, несмотря ни на что, были счастливы. В разы счастливее всех тех, кто прятался за высокими стенами, едва ли не касающимися кровавого небосвода. От воспоминаний о прошлом тошнило. От всех, кто окружал его, хотелось сбежать даже в поблекшем сознании. Джин не скучал ни по одной живой душе, оставшейся в месте, в которое его нога больше никогда по своей воле не ступила бы. Его маленькому Сонджэ в этом году бы было двенадцать. «Каким бы он был?». Джин помаргивает глаза, чувствуя влагу меж ресниц. А малыш на руках замолкает, успокаиваясь. Смотрит своими большими глазами, не понимая, куда же пропала улыбка его милого доктора? — Не бойся. Даже если этот мир оставил тебя, ты не один, — врач осторожно перекладывает омегу на простынь рядом с братом, который в ту же секунду, как по щелчку пальцев, перестаёт взволнованно брыкаться. Братья одновременно зевают и прикрывают глаза. В отсеке становится тихо, лишь тиканье старых часов доносится со стороны коридора. — Ваш папа хорошо постарался, — нежно поглаживая малышей, улыбается Джин, позволяя холодной слезе упасть на железный пол и остаться там незаметной каплей его тайны.

***

Каструм

Сны — поистине странная вещь. Наверное это единственное, что может дать в руки всё, буквально сделать всемогущим, но в то же время стереть вас, сделав безвольным зрителем собственной кончины. Подсознание опасная, чертовски хрупкая и уязвимая часть человека, которая может сыграть в игры, правила к которым будут отнюдь не в вашей власти. Утраченные воспоминания Ёнсу были тем, что омега вернуть не мог. Он бесчисленное количество раз слышал надоедливые перешептывания лаборантов, причитающих: «Бедный мальчик. Грустно, должно быть, ничего не помнить», «Наверное скучает по своему прошлому». На подобные фразы Ёнсу лишь с нисхождением одаривал презрительным взглядом. Можно ли вообще скучать по тому, чего не помнишь? Он не понаслышке знал, что Каструм стирает память детям, привезённым из пустынь, однако омега, память которого исчезла по собственной воле, не понимал: в чём же проблема? Не гуманно? Вполне возможно. Но было ли лучше сохранить всю ту боль, те страдания, что испытывали они до попадания в стены железного города? Ответ для него был очевиден. Подсознание Ёнсу было тем, что омега относил к категории крайне странных вещей, коих в Каструме было не так уж и много. Большинство можно было просто назвать нелогичными. Если обычно подсознание через сны пытается привлечь внимание к чему-то важному — чему-то, что мы могли упустить или же по неосторожности забыть, — то сны Ёнсу скорее напоминали фантасмагорию, созданную одним из тех чёкнутых режиссёров, которых вирус сожрал ещё в начале прошлых десятилетий, подбрасывая раз за разом смутные образы, от которых голова разве что могла заболеть, чем прийти к какому-то потаённому ответу. Ёнсу не любил спать. Ему не нравились размытые пятна, появляющиеся среди темноты, стоило его голове коснуться подушки. Не нравились и истошные крики, доносящиеся из далёкой глубины, от которых всё тело покрывалось неприятными мурашками. Кем бы он ни был в прошлом, вспоминать об этом Ёнсу не хотел. Омега переворачивается на бок, устремляя глаза на прорезающиеся сквозь полупрозрачные облака красные лучи поднимающегося солнца. Лежать на нагретой от его же тепла кровати было неприятно. Белоснежные простыни казались пыткой, из-за чего красноволосый не выдерживает и отбрасывает подушку за спину, наконец чувствуя прохладу под щекой. За ночь он едва ли смог поспать пару часов, вновь проснувшись от очередного взрыва, прогромыхаевшего среди затуманенного сознания. Эти жалкие сны точно хотели свести его с ума. Ёнсу раздражённо поднимается, накидывая на плечи чёрный атласный халат, и выходит из комнаты в сторону спальни Чонгука, находящейся дальше по длинному коридору, в противоположной части верхнего этажа, полностью принадлежащего Главе Совета. Босые ноги покалывает от вечно холодного мрамора, а в ушах царит приятная уху тишина. Он всегда так делал, когда бесцельно лежать в одиночестве становилось сродни пытке. Ёнсу останавливается напротив двери и, не услышав за ней ничего из того, что ему видеть не хотелось бы, не стуча, открывает её. В комнате уже светло — эта часть башни оказывается раньше во власти испепеляющего шара. Однако владельца парень не застаёт, лишь заправленную наспех кровать, обличённую тёмными, насыщенно-зелёными простынями, напротив панорамных окон. И если это его не удивляет, то отсутствие в ванной омежьей косметики и прочего ухода, да даже той же смазки на тумбочке, — ещё как. Прошло больше двух недель, как он застал одного из смазливых сынков Совета в постели Чонгука. Насколько же далеко зашла ситуация с вирусом, что альфа перестал водить к себе очередных омег? Красноволосый без укора совести плюхается на чужую кровать и непонимающе хмурится, когда слышит хруст под собой. — Что за чертовщина? — срывается с потрескавшихся розовых губ. Ёнсу поднимается и отбрасывает в сторону тонкое одеяло, застывая с приросшей к полу челюстью. Примятые, скорее всего, благодаря ему, алые бутоны были совсем не тем, что он ожидал увидеть. — Хён, ты что, с ума сошёл? — с усмешкой хмыкает, поднимая один из бархатных, уже подсохших по краям лепестков. Омега искренне смеётся, когда до него наконец доходит: либо главный противник растений всего Каструма любуется по ночам цветами, либо ему не стоит знать, что эти «Гарден Уандер» делают на уже не остывших после ночи простынях. Ёнсу тут же брезгливо отбрасывает лепесток обратно, мотая головой от собственных мыслей. Чонгук точно сошёл с ума. Ёнсу лениво подходит к окну, шаркая босыми ступнями, когда солнечный луч пробивается через тонированные стёкла, танцуя на его ладони витиеватые движения. Карие глаза вглядываются вдаль. Его никогда не тянуло в пустыню, напротив, одна мысль о раскалённых песках вызывала тянущее чувство беспокойства, оставляя холодный пот на изящной спине. Честно говоря, он и не помнил, когда впервые увидел её, но отчего-то жар исходящий от мелких камней ощущал будто наяву. Настолько фантомно, что руки начинало жечь, ноги сводило судорогой, а горло обжигало пламенем — тело коченело. Всё было словно дурман. Чонгук запрещал покидать Каструм. Ёнсу и не стремился. Разгром, нищета, сходящие с ума от вируса полумертвецы — совсем не то, что омега хотел видеть. Он прекрасно знал, что здесь, за железными стенами, руки умыты в крови у всех. Но другого способа спасти мир не существует. Только Каструм способен защитить то, что осталось от человечества. Поэтому что бы ни скрывали в себе пески — Ёнсу этого знать не стоит.

***

— Больше пятнадцати человек слегло за какую-то чёртову неделю, а всё что может сказать лаборатория: «Мы стараемся»? , — раздражённо отчеканил Чонгук, ударив пропуском перед массивными дверьми закрытой зоны, что с резким звуком разъехались в стороны. — Новых образцов не хватает, а из старых мы собрали сколько смогли. Там уже и брать нечего, — нервно потирая дрожащие, липкие от пота руки друг о друга, отзывается пытающийся успеть за ним Вэйлор. — Был бы прок в коже, и её бы сняли, — кивнув в сторону виднеющихся впереди резервуаров, со скрежетом нервно посмеивается и виновато тянет улыбку, отчего на сальном лице виднеются глубокие морщины. Ситуация с заболевшими с каждым новым днём всё сильнее накатывала, словно волны, сбивая всё живое на своём пути, грозя необратимым — Каструм начинал умирать изнутри. Новые отчёты, результаты из лаборатории — всё копилось нагнетающей чёрной тучей. Чонгук с отвращением оглядывает тела, покрытые уродливыми шрамами, безвольно повисшие на трубках. Набухшие фиолетовые вены расползались по серым фигурам, настолько тощим, что можно было пересчитать торчащие кости. Синяя вода в резервуарах замерла, точно так же как и люди в ней. Вернее, то, что осталось от них. Альфа пренебрежительно хмыкает, останавливаясь у одного. Парень, на вид не больше шестнадцати, казался старой, покоцанной временем куклой. Его худые конечности, обтянутые тонкой, практически прозрачной кожей, свернулись, отчего он выглядел, как засохшая на солнце ящерица. Маленькая и бездушная. Чон помнил его. Дерзкий юноша громко кричал, резво сопротивляясь, когда на прошлой неделе дозор привёл его в Каструм. Тот, даже изнывая от голода, стойко стоял на ногах. Учёные делали на него хорошие прогнозы, но у того не было шансов. Все анализы оказались провалены — вот и причина его нахождения здесь, в забытом Богом месте. — Новые образцы будут, — к удивлению главного учёного уверенно заявляет Чонгук. — Нашли новое укрытие? — учёный кривит довольную улыбку, а его голос неприятно хрипит. — Эти мелкие подонки вечно прячутся в завалах. Как тараканы разбегаются в углы при виде нас. Но ничего, недолго им пески засорять, скоро они пополнят нашу коллекцию. Старик утробно смеётся. Глава Совета не отвечает. Говорить про сигнал от Мотылька желания не было, — это дело его, полковника Кима и Пака, и вовлекать в него посторонних не было необходимости. Только лишние вопросы. Про Тэхёна речи и не шло. Этот наглый омега из поезда, который мастерски из раза в раз проверял его терпение, должен был оставаться в тени до тех пор, пока Чонгук не выведет его на чистую воду о сопротивлении. Брюнет медленно подходит к резервуару и постукивает костяшками по холодному стеклу. Гулкий звук отскакивает от высоких металлических стен, и эхом возвращается к нему. Тело внутри так и не двигается. — Низший сорт должен знать своё место. Они всего лишь подкормка для тех, кто смотрит в будущее, не для тех, кто копается в пыли, — цедит Вэйлор. Он, прищурившись, вертит головой, оглядывая тела. В чёрных глазах, садящих пустотой, не было сожалений. Маленькие, хитрые глазки казались лишь осколками грязного льда, в которых не было человечности. В уголках тонких губ пылала злорадная усмешка — он уже предвкушал, как разберётся с новыми судьбами, которые попадут в его руки. — Продержи заболевших как можно дольше, — кидает Чонгук и, повернувшись к учёному, хмурится. — Передай полковнику Киму, чтобы ограничили перемещения по Каструму. Пусть патруль проверяет улицы после десяти — по ним никто не должен шататься. Вэйлор прокашливается, скрепляя потные ладони в районе живота, и тянет: — Конечно, господин Чон. Но люди могут начать говорить… — Скажешь, что это меры на время проверки. Делай что хочешь, но слухов быть не должно, — отрезает Чон. — Снизим контакты, пока не стихнет волна. Не дожидаясь ответа, альфа разворачивается и уходит, оставляя учёного за спиной одного среди созданных им же живых мертвецов.

***

Северный лагерь сопротивления

— Нет, серьёзно, тот, кто придумал эти машины чёртов гений, додуматься же надо! — восклицает капитан Хан, похлопывая ладонью по фюзеляжу одного из самолётов, облокотившись на борт которого, он стоял. Громкий голос эхом отражается от бетонных стен, достигая даже омег в отдалении, которые упаковывали коробки с лекарствами. Альфа наклоняется вниз, подхватывая очередной груз из рук усмехающегося Джэхо. — Чтобы мы сейчас делали без них? — риторически спрашивает, посмеиваясь. В одном из самых отдалённых отсеков лагеря не часто было так шумно. Это место располагалось ближе всего к верхнему миру, поэтому жар чувствовался даже за несколько десятков метров. Здесь стояли уже покоцанные долгой службой военные самолёты, верой и правдой помогающие сопротивлению не один десяток лет. Их металлические корпуса, покрытые слоем пыли и копоти, напоминали птиц, готовых взмыть в небо, а в воздухе чувствовался спёртый запах бензина и песка, который приносили с собой дозорные на истребителях. — Зная нашего Юнги, он бы пришёл к этому через пару десятков лет, — по доброму хмыкает Тэхён, ставя отметку в списке на потёртом экране напротив очередной проверенной коробки после того, как Кион запаковывает её. Младший осторожно перекладывает каждый предмет, от тонометра до шприцов, надеясь, что столь драгоценный груз не пострадает во время транспортировки, — ведь всё это способно спасти жизни. На самом деле он и не думал, что этот день так скоро настанет, но вместо привычной работы на складе Джин с утра сообщил, что пора начать подготовку самолётов к отлёту. Кион не был трусом, совсем нет. Но привыкнуть к мысли о разлуке со своим домом было тяжело, как бы омега не пытался храбриться. Лишь бы Джэхо с Тэхёном не разочаровались в нём. Его ведь отправляют, потому что верят в него, ведь так? Он их не подведёт. Кион гулко сглатывает, отматывая новую ленту скотча. — Насколько же дела плохи в Южном лагере, что им столько нужно, — с сочувствием вздыхает Хан, стирая рукавом капли пота со лба. — Но ничего, наши прилетят и со всем разберутся. Прав я или не прав, а, медбрат? — по отцовски лохматит светлые пряди Киона, спустившись к младшему на подмогу. Кион лишь кивает в ответ и, поджав губы, улыбается капитану, пытаясь отбросить тянущее чувство куда подальше, но вздрагивает, когда прямо за спиной слышится грубый голос его первого пациента. — Что произошло в Южном лагере? — хмурится Субин, забирая стоявшую рядом коробку и вцепляясь взглядом в Тэхёна. Альфа уже слышал упоминания этого места среди встревоженных жителей, но медбрат и врач старательно избегали и не упоминали причину такого переполоха. Технарь на обедах постоянно ворчал про какие-то карты. Хосок с Джэхо упоминали вагоны неизвестного поезда. Сегодня же утренней темой стали самолёты, в которые нужно было загрузить медоборудование со склада госпиталя. Южный лагерь определённо был тем, о чём солдату Каструма необходимо было узнать. — Мы долго это готовили, — переглянувшись с Джэхо, отвечает Тэхён, наблюдая за крепкой спиной Субина, с лёгкостью поднимающего объёмную коробку в самолёт, и садиться на железные ступеньки. — Практически полгода. Искали, находили, что только не делали, чтобы собрать всех, кого можем спасти из пустынь: детей, взрослых, стариков, — Мотылёк останавливается, внимательно вслушиваясь в негромкий голос омеги. — Облавы Каструма участились, — признается лидер сопротивления. — Ты же знаешь, что они делают? — вдруг спрашивает Леон, на что солдат лишь хмурит брови, и это служит ответом для капитана. — Забирают детей и используют их как подопытных крыс, а после выкидывают за ненадобностью, — не скрывая раздражения в голосе, сжимает кулаки альфа. — Но мы быстрее, — поднимается, перехватывая из рук Киона увесистую коробку, и тащит её навстречу Субину, чтобы затолкать внутрь уже не такого просторного самолёта, каким он был ещё пару часов назад. У испытанного жизнью в белоснежных песках капитана Хана были свои счёты с железной клеткой. Она неустанно забирала его товарищей, когда-то идущих с ним плечом к плечу. Всех тех, кого он без зазрения совести мог назвать опорой. Теперь же Каструм покушался забрать его дом. Леон всё чаще ловил себя на мысли, что те подкрадываются ближе, — Глава Совета дышит им в спины и ступает по уже вытоптанным ими же следам, так и норовя протянуть запятнанную невинной кровью руку и схватить. — Каструм — страшное место, — понуро кивает Джэхо. — Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы спасти детей от него. Как видишь, это не так просто. Внимательный взгляд Субина бегает от одного мрачного лица к другому. Он видел, с каким фанатичным усердием они обмывали систему железного города, — вполне могли потягаться с дозорными Каструма, которые каждый день на обходе разносили пустынных людей в щепки. — Сейчас мы собрали их всех в Южном лагере, — тяжело дыша и похрустывая спиной, потягивается капитан Хан за его спиной. — Но эти сволочи чересчур много шастают в последнее время. Вот мы и собираемся отправить всех в безопасное место, но сначала врачи должны постараться, чтобы они смогли пережить долгий путь: там много ослабших. Субин задумчиво кивает. — Расслабься, — шлёпает его по плечу Тэхён, останавливаясь по ровень, на что альфа равнодушно окатывает омегу изучающим взглядом. — Чёртовым крысам, что до нас, что до Южных, как до океана. — Тэхён прав. Мы знаем о них, они о нас — нет. Это огромное преимущество, так что нам просто нужно поднапрячься и сделать всё на сто процентов, — подбадривающе говорит Леон. Мотылёк вновь сводит тёмные брови, смотря на удаляющегося в сторону медбрата светловолосого омегу. Тэхён не казался ему тем самым лидером, о котором он слышал из каждого угла этого затхлого места. Тот скорее напоминал обыкновенного мальчишку, совсем юного и совершенно не заслуживающего столь высокий пост. За прошедшие сутки, как он впервые увидел его на складе, мнение альфы ни капли не изменилось. Юнец был наглым, не стесняющимся спорить со старшими альфами и казался чересчур самоуверенным. Только с медбратом тот становился тише. Омега резво отзывался о Каструме, не стесняясь в выражениях, скажи которые он в стенах железного города, от него не оставили бы и следа. Совет грезил разрушением этого места. Прикладывал все силы на его обнаружение, презирая всех его сподвижников, даже не подозревая, что руководит всем какой-то сопляк. Сопротивление с каждым новым днём выглядело всё более жалко в глазах солдата Каструма. Мотылёк отрывается от омеги, поворачиваясь к выходу, когда врач открывает скрипящую дверь. Джин с непривычки морщится, чувствуя запах машинного масла вперемешку с бетоном — не лучшее сочетание, по мнению темноволосого. Он кратко кивает Субину и подходит к Тэхёну, наклоняясь к спискам. — Сколько ещё влезет в этот? — задумчиво спрашивает Джин, оглядывая альф, переносящих медоборудование в самолёт. — На складе осталось коробок десять и несколько мотков жгутов, — вспоминает омега и забирает старенький планшет у Тэхёна. Леон оценивающе окидывает место в самолёте, и кивает головой в сторону трёх коробок, с которыми Кион только закончил. — Эти влезут. Остальные в следующую птичку, — громко, так чтобы его было слышло, отвечает Леон. — Субин, неси их сюда, — зовёт к себе альфу, маня шрамированной рукой. Темноволосый парень в несколько шагов оказывается рядом, поднимая стоящие около Киона коробки, на что младший кидает осторожный взгляд, провожая холодного альфу, который с самого утра, как они начали загружать самолёты, не сказал ему ничего кроме краткого приветствия. Кион тихо вздыхает. Ему до ужаса хотелось перекинуться хотя бы парочкой слов, хотя бы завтрак обсудить! Но Кион совершенно не знает, куда же девается настоящий он, как только в объектив его глаз попадает альфа. Его весёлая, такая неспокойная сторона, к которой все вокруг привыкли, тут же прячется за тихой и покорной, пряча в тени любые напоминания о настоящем характере медбрата, как только Субин оказывался поблизости. А вспыхнувший интерес внутри всё сильнее хотелось утолить банальным разговором. — Природа, конечно, хорошо постаралась над тобой: красивый, а сил хоть отбавляй, — довольно произносит Леон, забирая с рук коробки. — А поправился вон как быстро. Сколько прошло? Неделя? — мужчина наклоняется вниз и сжимает крепкое предплечье. — Я тебя точно украду в дозор потом, — заговорчески шепчет Хан. Однако Субин как стоял с равнодушным лицом, так и уходит дальше работать, не уделяя никакого внимания словам капитана. — Что ты там шепчешь, хён? В свои сети затягиваешь? — прыскает Джэхо, подшучивая, отказываясь рядом. — Да чтоб тебя, — Леон шаркает рукой по пыльному полу самолёта и хватает оставленный ранее маркер. — Хосока на тебя нет! — смеётся, кидая им в Джэхо. Тэхён и Джин отрываются от списков и громко смеются над, казалось бы, взрослыми альфами. — Хосок хён дошёл до тебя вчера? — негромко спрашивает Кион Джина, вспоминая, что старший собирался заскочить к врачу, всё же отрывая заинтересованный взгляд от темноволосого парня, который в отличие от других, даже не обращает внимания на суматоху. Врач подходит ближе, останавливаясь за спиной младшего, на что тому приходится запрокинуть голову, чтобы увидеть яркую улыбку и блестящие белые зубы. — Только к ночи, — отвечает Джин и треплет юношу по волосам, сразу же приглаживая, улыбаясь, смотря на кривящего недовольно нос омегу. — Что-то случилось? — спрашивает Тэхён, потягиваясь, чтобы размять затёкшие плечи, и по привычке кидает взгляд на циферблат железных часов, окольцовывающих тонкое запястье. Время близится к обеду. — Всего лишь хотел узнать, как продвигаются дела в госпитале, — и ведь не врёт. — В последнее время хён выглядит встревоженным, — хмурится Кион. — Он тебе ничего не говорил? — переводит задумчивый взгляд на Тэхёна. Лидер и вправду заметил перемены в старшем. Тот всё чаще засиживался допоздна в штабе, пропадал по несколько часов в стороне, где находились старые отсеки, и нередко уходил в свои мысли так глубоко, что не откликался, когда речь начинала заходить про него. Тэхён догадывался о причинах. Южный лагерь был ближайшим к тому месту, где Каструм отобрал жизнь Ёнсу. Тэхён видел карты. Сам ужаснулся от горьких воспоминаний, заметив нужный квадрат, выжженный чёрным пеплом в памяти, рядом с железной дорогой, по которой и предстояло перевести всех. Думать о том, что творится на душе капитана Чона, омега боялся. — Мысли о вылазках даются ему тяжело, — опережает лидера врач, замечая погрустневший взгляд Тэхёна. — А тут такое, — омега окидывает рукой в сторону истребителей. — Он просто беспокоится о предстоящем полёте. Ему многое нужно проконтролировать, оттого и выглядит неважно. Джин пропускает длинные пальцы сквозь мягкие волосы Киона и ведёт дорожку к шее, нежно поглаживая, стараясь отвлечь младшего от переживаний. Всё равно же к ним вернётся, пусть хоть сейчас немного отдохнёт. — Юнги с этими картами тоже совсем загнулся, — подбрасывает Тэхён, в отличие от Джина не подбирая красивые слова. Он подходит к Киону и присаживается напротив. — Этот альфа становится стариком не только в душé, — театрально шепчет, вызывая у омег улыбки. — Только ты ему это не говори, — усмехается врач. — Начнёт причитать, что ты совсем разошёлся. Кион заметно веселеет, прокашливается и понижает голос, пародируя технаря: — Вот так, ты их растишь, а они над тобой стебутся, — нежный голос звучит слишком комично. Но медбрат не останавливается и сдвигает брови, и сквозь улыбку давит: — Непослушные сопляки. Джин искренне смеётся, сгибаясь пополам, и обхватывает острые плечи медбрата, нежно сжимая его. Тэхён прыскает, прикрывая широкую квадратную улыбку, чувствуя на глазах собирающиеся слёзы, в которых младший начинает принимать разные формы, становясь похожим на танцующее желе. Младший был нередкими свидетелем ворчания технаря, хоть никогда и не был его объектом — всего лишь невинным слушателем, когда Юнги отчитывал Тэхёна или Джэхо. Однако спародировать так точно, мог только он: такой внимательный зритель мечта каждого актёра — заверяли в командовании. — Это так вы работаете? — со смехом слышится громкий голос Леона, но Тэхён лишь сильнее начинает смеяться, радостно цепляясь за искренние улыбки перед собой.

***

Предложение Юнги начинало казаться ещё более неловким, как только железная дверь, ведущая в отсек, выделенный под небольшой спортивный зал, открылась, и за ней показался темноволосый альфа. — Если тебе сейчас не удобно, то можем в другой день. Это не проблема, — закусывая внутреннюю часть розоватой щеки, негромко произносит стоящий за Субином Кион, переминаясь с ноги на ногу. — Капитан Чон попросил меня позаниматься с тобой сегодня, — отрезает альфа, сканируя полупустую комнату. Парочка старых, его лет на сорок точно, тренажёров, небрежно оставленные потёртые железные гантели разных весов и один одиноко лежащий синий мат в центре — совсем не мечта. В памяти невольно вспоминается зал Башни Совета, в котором солдату не раз выпадала возможность побывать, — полковник Ким часто звал его именно туда, чтобы дать дальнейшие корректировки для тренировок. Расположенный на одном из верхних этажей просторный зал, оснащённый новейшим оборудованием, мог похвастаться и впечатляющими видами. Из высоченных окон можно было рассмотреть десятки улиц, предшествующих западной стене города. Бывало, что ожидая полковника, Субин разглядывал мелькающих под ногами людей, отслеживая и анализируя их поведение, скорость и траекторию направления, — давняя привычка солдата. Здесь же были тусклые сероватые стены, местами покрытые трещинами и облупившейся краской. Откуда-то сверху слышался вентилятор, который едва ли помогал, разве что гонял слабо поступающий воздух. Запах затхлости и железа въелся в стены, напоминая о времени, когда этот зал, возможно, видел лучшие дни. Мотылёк скидывает куртку и металлическую бутылку на пол и поворачивается к мнущемуся за его спиной блондину. Сегодня тот снова не отличался уверенностью. Что в госпитале, что на складе, парень упорно продолжал смотреть в пол, перебирая свои пальцы, а если и встречался глазами с солдатом, то, как ужаленный, отводил их в сторону. И как такого чему-то можно научить? Альфа бесшумно выдыхает, сильнее сжимая челюсть, и складывает руки на груди. — Сначала покажешь, чему научил Джэхо, — без промедлений сообщает. Кион, встрепенувшись, несколько раз кивает. Под внимательным взглядом, от которого тело сильнее сковывает, подходит к краю мата и оставляет немного потрёпанные коричневые ботинки. Омега перетирает вспотевшие, подрагивающие ладони, которые, к его стыду, совсем не хотят слушаться хозяина. Вступает на мат, чувствуя прохладу искусственной кожи кончиками пальцев, и робко выходит в центр. Джэхо учил его, что неуверенность — это главный враг, поэтому он собирается, чуть хмуря тонкие брови, и садится на корточки, находя баланс. Вдыхает побольше воздуха и наклоняется вперёд, чтобы сделать перекат, который, к радости младшего, выходит лучше, чем предыдущие. Он поднимает глаза на альфу, закусывая уголки губ, норовящие растянуться по довольному лицу. — Что это было? — Субин холодно кидает, не разделяя радость омеги. — Группировка. Субин мысленно фыркает. Группировкой этот мнительный, кривой перекат не назовёшь, — разве что позором. В Каструме за подобное от стыда не отмыться. Капитан и остальные высмеяли бы, а потом заставили бы переделывать до тех пор, пока спина была бы в состоянии разгибаться, а ступни не начали кровоточить. Кион тушуется, не понимая реакцию альфы. — Это было плохо? — осторожно интересуется. Солдат не отвечает. Врать он не собирается, но и сказать правду значит нарваться на изнеженное молодое сердце, которое переживает разве что о том, достанется ли ему редкий здесь десерт или нет. — Есть над чем работать, — сухо констатирует он. Однако замечает, как улыбка на юном лице блекнет. — Я тебя научу, — вздохнув, добавляет, и омега тут же воодушевляется, приободряясь. Мотылёк развязывает шнурки на военных ботинках и так же оставляет их в стороне. Мат скрипит под ногами, когда он подходит ближе к Киону, который тут же выпрямляется, готовый слушать указания. — Сначала разомнись. Медбрат нерешительно потягивает руки, крутит кисти, сцепляя их в замок, а после чертит круги пальцами ног на мате, растягивая связки на щиколотках. Кион украдкой посматривает на незаинтересованно рассматривающего помещение альфу. Он не питал особых надежд, но разные мысли так и норовили подкинуть какой-нибудь сказочный образ, как раз под стать тем, что описывают немолодые омеги из столовой, от которых лицо заливала краска, а в глазах появлялись мечтательные искры. Те нередко рассказывали о встречах, предначертанных судьбой, о взглядах, способных остановить время, и о прикосновениях, от которых по телу бежала приятная нега. Он был обычным омегой, который был не против почитать на ночь очередную романтическую сказку. Ещё в детстве его папа с азартом рассказывал истории друзей и его самого, уверяя сына, что судьба обязательно его найдёт, даже в зарытом в глубине пустыни городе. Когда же Кион подрос, новым интересным рассказчиком стал Ёнсу, неожиданно появившийся в окружении старших. Маленький омега с любопытством следил за необычайно красивым парнем, за которым Хосок ходил тенью. Поэтому знакомство с темноволосым, высоким, а тем более притягательным, даже с пока не зажившими ранами альфой было волнительным. Кто знает, может он встретил свою судьбу? Кион мотает головой, отбрасывая смущающие мысли. Хоть бы щёки не покраснели. — Этого достаточно, — возвращается к новому подопечному Субин. — В группировке главное — точность. Альфа отходит немного левее, подгибает колени и присаживается, устремляя взгляд вперёд. Сделав резкий рывок, парень наклоняется вниз и, прижимая колени к груди, ловко группируется, переворачивая на руках подтянутое тело, и чётко приземляется на ноги. Он быстро поднимается и расправляет плечи, почувствовав привычную телу устойчивость. Кион удивленно приоткрывает рот, завороженно наблюдая. — Выглядит просто, но неправильное движение — путь к травме. Субин ловит взгляд медбрата. — Всегда держи в голове, что если упал, то никто за тобой не вернётся. Ты можешь рассчитывать только на себя. Омега сглатывает. По спине пробегают холодные мурашки. Альфа знает что говорит. За свою жизнь в удушающих и опасных песках он научился выживать, видел предательства и был окружён царствующей наверху смертью. И как бы пугающе ни звучала реальность в его словах, Киону не хочется в неё верить. Он всегда считал Фидем семьёй, где каждый был тылом для любого, кому требовалась помощь. Каждый лагерь был надёжной опорой. Никто никого не бросал. Но и обременять и так занятых жителей Южного лагеря он не хотел, поэтому нерешительно кивает. Субин показывает очередное движение, объясняя каждый шаг правильного положения тела. Однако Кион лишь неумело пытается повторить, внутренне ругая себя, поскольку тело будто само решило не двигаться в правильном направлении. Альфа поджимает губы, проговаривая себе как мантру, что это всего лишь неумелый мальчишка, а не один из его солдат, и подходит ближе, поправляя его стойку, касаясь широкой ладонью стройной спины. От этого прикосновения по телу Киона пробегает электрический разряд, сердце начинает биться чаще. Субин же, не обращая внимания на реакцию омеги, требовательно оглядывает его неуклюжие движения. Кион правда старается сосредоточиться на объяснениях альфы, но прикосновения опаляют кожу, незнакомым теплом проносясь по непослушному от волнения телу. Дыхание сбивается, отчего выходит рваным. — Расслабься, — слышит он холодный голос прямо над ухом. — Ты слишком напряжен. Мотылёк вновь касается его, на этот раз поправляя положение тонких рук. Прикосновение длится всего мгновение, но Кион замечает даже то, как контрастно смотрятся сильные загорелые руки на его бледной коже. Собравшись с духом, медбрат поднимает глаза на непозволительно близко находящееся к нему лицо его первого пациента. Воздух вдруг перекрывают. Вблизи Субин казался одним из греческих богов со страниц завалявшихся в библиотеке книг. Его тёмные волосы, мягко падающие на лоб, слегка взмокли, завиваясь на концах. Высокий нос же был непривычен для азиата, рисуя притягательный профиль. А карие глаза, прикрытые чёрными ресницами, даже не смотря на него, гипнотизировали не хуже блеска золота в лучах ярких ламп. Киону кажется, что время остановилось, когда он отводит взгляд в сторону, ощущая будто вынырнул из крепкого сна, однако крепкие руки на талии никуда не пропадают. — Представь, что ты — мяч, — продолжает Субин, находя единственное сравнение, которое сможет понять медбрат, бросив взгляд в сторону подсдувшегося мяча у стены, и присаживается. А омега напрягается, сбоку чувствуя чужое тепло. — И тебе нужно перекатиться. Не сопротивляйся движению. Кион закрывает глаза, делает глубокий вдох и выдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Наклоняется вперёд, повторяя за альфой, который продолжает держать его в своих руках. — Следи за головой, — строго предупреждает темноволосый, и омега подгибает шею, прижимая подбородок к груди. Он отрывается ногами и упирается растопыренными пальцами ладоней о гладкую поверхность мата. Лодыжки подхватывают, не давая юноше перевесить назад, и аккуратно направляют вперёд, помогая. Кион приземляется на ступни и с интересом поворачивается, чтобы посмотреть на реакцию альфы. — Продолжаем, — блондин на это лишь поджимает понимающе губы и кивает. Он следует за Субином, надеясь, что выходит лучше, так и не останавливая безуспешные попытки выкинуть из головы новые для себя чувства. Прежде с ним не происходило ничего подобного. «Нужно как можно скорее поделиться этими мыслями с Тэхёном», — приходит к единственному выходу Кион. Омеге хотелось бы пошутить, развеять атмосферу, но голос как назло пропадает, не поддаваясь контролю. Он повторяет движения снова и снова, пока тело не начинает привыкать к ним, однако на альфу старается не смотреть. Постепенно напряжение уходит, и Кион начинает чувствовать себя увереннее, — ещё далеко до совершенства, но даже небольшие успехи радуют. Субин кивает, смотря на новую попытку. Уже лучше. Альфа становится напротив и протягивает раскрытую ладонь перед удивлённым лицом. Кион окидывает её заинтересованным взглядом и протягивает свою навстречу, отбивая в ответ «пять», однако Субин руку не убирает, лишь приподнимает бровь. — Попробуй ударить. Надо посмотреть насколько ты силён. Кион густо краснеет. «Какой же позор», — стыдливо проносится в голове. Медбрат поднимает ладонь, нерешительно сжимая её в кулак. С Джэхо он никогда не пробовал драться по настоящему. Тот ещё с самого начала их нечастых тренировок понял, что младший далёк от боя, поэтому направлял все силы, чтобы научить того, как правильно упасть или, хотя бы, убежать, в случае, если его не будет рядом. Сам же Кион драться не любил. В его навыки разве что входило бросить в раздражающий его объект подушку или любой оказавшийся под рукой предмет. Удар, к которому омега приложил всю свою силу, выходит не важным. Субин даже не вздрагивает. Его лицо так и остаётся непроницаемым. Всё как он и ожидал. Прикосновение было настолько слабым, что скорее напоминало нежное поглаживание. Кион был омегой, воспитанным вдали от суровой жизни. Его всегда окружали старшие, которые даже еду на подносе приносят за него. Тот был настолько тихим, что альфа иногда и вовсе забывал, что он находится рядом. Солдат снисходительно обводит всё ещё сжатую в небольшой кулак руку. На ладони медбрата даже маленьких шрамов нет. В молодом наивном сердце не было места для ярости, которая могла бы стать источником силы. Хотя чего это он. Как её вообще найти в себе, когда все вокруг постоянно оберегают от любых трудностей? Где взять силу, если в сердце нет злобы? — Думаю, на сегодня можем закончить. Кион с досадой кивает, бросая взгляд на настенные часы, и приглядывается к блеклому серому циферблату. Прошло два часа. Время наедине с Субином словно стирало границы, поэтому всё и пролетело слишком быстро. Светлые волосы слегка прилипли к взмокшему лбу, ноги тянуло после непривычной нагрузки, но омега был счастлив. В глазах, несмотря на усталость, искрились довольные звёзды. Медбрат приоткрывает розоватые губы, наконец собираясь обратится к альфе, но тот, не дожидаясь его, оставляет омегу одного среди железа и спёртого, оседающего жаром после тренировки воздуха.

***

Сегодня будет необычный день — Тэхён это понял сразу, как выбрался из Фидема, улизнув под весёлые байки капитана Хана после обеда. Воздух, объятый жаром, нещадно подталкивал в спину. Винтовка под ярким солнцем давила на плечи, становясь и без того тяжелее, но останавливаться было нельзя — только в тени можно расслабиться, не боясь заработать солнечный удар. Голова была мутной. Омега всю ночь перебирал в памяти встречи с этим солдатом, встретить которого он сейчас и бежал, уверенный, что в виднеющемся впереди старом железном поезде тот обязательно появится. Тэхён не знал причину внутреннего переполоха, который за прошедшие сутки устроил настоящий ураган, но все его мысли упорно продолжали возвращаться к чёртову Чонгуку. Он и не понимал, в какой момент страх перед этим парнем начал исчезать, а уверенность в том, что убивать его в планы брюнета не входит, наоборот возрастать. Чонгук был солдатом Каструма. И как лидер сопротивления Тэхён не мог перестать напоминать себе, что именно из-за таких как он, появился Фидем. Именно люди Каструма и члены Совета заставили его семью и сотни других страдать. Его ролью было вести за собой людей, вывести их наконец из-под свирепых глаз кровавого города. И забывать про это у него не было никакого права. — Ты заставляешь меня думать, что целыми днями только и ждёшь меня, Чонгук, — под скрип заржавевшей двери слышится бархатный голос, и улыбка на имени альфы становится шире. Тэхён начинает походить на довольного кота, так и не поднимая глаз на солдата, продолжая стряхивать песок с тёмной куртки и чёрных штанов военного кроя. — Но, знаешь, это даже приятно. Омега снимает платок с лица, благодаря чему голос начинает звучать громче. А Чон не останавливает себя в желании вновь обвести не исчезающие из памяти изящные черты. — Если бы мы встретились лет сто назад, то так уж и быть, я бы дал тебе свой телефончик, чтобы ты не просиживал здесь часами, — парень стреляет ухмылкой и откидывает светлые волосы назад, закусывая губы изнутри, чтобы не добавить «как послушная собачка», — явно не то, что нужно, чтобы сблизиться с солдатом Каструма. — Много думаешь, пустынник. Не сложно запомнить, что твоя сумасшедшая задница появляется здесь, когда солнце достигает зенита, — кидает Чонгук, на что Тэхён закатывает глаза. «Не такой уж я и простой», — было проносится раздражённо, но внутри становится непривычно, что-то разливается трепещущим волнением от неожиданно пришедшего осознания, — альфа запоминает его. И стоило бы сильнее ухватиться за эту быструю мысль, но Тэхён отпускает её, не забивая себе голову. Он тоже не просто так за Чонгуком наблюдает. Всё это время солдат не покидал мысли Тэхёна. Тот то и дело рисовался перед глазами, сверкая своей белоснежной ухмылкой, то надоедливо окликивал омегу, отрывая его от дел. Альфа был слишком самоуверенным, нахальным и смотрел так, будто все вокруг не достойны даже минуты его потраченного времени. Тэхён изо дня в день напоминал себе, что всё это ради сопротивления, и чем больше он изучал и наблюдал за альфой, тем больше убеждался в правоте своих мыслей — Чонгук как был прислужником Катрума, так и оставался. И никакие подачки с его стороны не повлияют на мнение омеги. Даже если внутри от них начинает разгоняться буря. Юноша бросает свои вещи на потёртые сиденья и, так и не удостоив брюнета взглядом своих светло-карих глаз, принимается перешнуровывать высокие, крепко сидящие на щиколотках чёрные ботинки, потрепавшиеся за время ходьбы. Чонгук откидывается на спинку и не сводит хмурого взгляда. Что-то, что терпко тянуло внутри, успокоилось, обернувшись штилем, стоило ему увидеть омегу. Неизменно наглого, дикого и совершенно беспечного, — тому, которому сейчас вообще не было дела до солдата. Тэхён упорно продолжал перешнуровывать покрывшиеся от сухости коркой пыли и песка старые шнурки, которые неприятно натирали тонкие пальцы, оставляя на них красные следы, отчего он хмурился, шипя. За прошедшие сутки альфа не мог выкинуть его из головы — в прохожих омегах видел утончённый силуэт, а янтарные глаза с вызовом смотрели со дна гранёного стакана, расплываясь среди манящих терпких волн. Пустынник был тем, кто приведёт его в сопротивление, и, чёрт, как же приятен этот путь. Брюнет, прищурившись, наклоняется и качает головой, окидывая жалкие попытки Тэхёна что-либо сделать с неподдающейся обувью. — Это старьё уже не спасти. Только пальцы раздерёшь. — И ничего и не старьё! — фыркает Тэхён. — Вполне себе продержатся ещё пару месяцев, а потом новые найду. Сейчас с этим туго, да и времени не было. И вообще хорошие ботинки найти не так уж и просто, — возмущается омега. — Они в этой пустыне быстро убиваются. Всю обувь из магазинов уже давно растащили, а снять с трупов — это ещё успеть нужно, пока до них пустынники не добрались, — пылко выдаёт. — Тебе такое не понять, — вдруг снисходительно бросает и крепче затягивает жёсткие, больше похожие на бечёвку, шнурки, чувствуя, как кожа начинает печь. Тэхён, конечно, пустынников не видел, да и в разрушенный город не совался, хоть ему и хотелось, — слишком далеко, но историй и слухов в Фидеме было полно, даже придумывать ничего не надо. — Мне стоит спросить, что ты здесь забыл? Не ты ли мне говорил, что здесь нечего смотреть? — усмехается Тэхён, наконец отвечая на цепкий взгляд чёрных глаз. Альфа молчит. Не произносит и слова, продолжая сосредоточенно смотреть в его глаза, не отводя свои ни на секунду, отчего у омеги по спине пробегают мурашки. В глазах брюнета всегда было много эмоций, в большинстве, конечно, не самых дружелюбных, однако в этот раз их прочесть не удавалось. Тот будто смотрел в его душу, мог увидеть парня насквозь, залезть в его мысли. И сейчас, совершенно не стыдясь, изучал всё то, чего ему знать не стоит. — Здесь и вправду нечего смотреть, — соглашается Чонгук. Но жадно обводит стройные длинные ноги, точёную талию, скрыть которую накинутая сверху куртка была не в силах, и притягательные розовые губы. — Вернее, не было до тех пор, пока не встретил тебя. Тэхён стопорится. Ему послышалось? На мгновение чувствует, как землю выбили из-под ног столь неожиданным признанием. Сердце, наплевав на попытки хозяина трезво мыслить и не поддаваться на всем известные сладкие речи альф, устраивает марафон, отдавая глухим стуком во всё не верящих в услышанное ушах. Этот солдат с ним флиртует? Тэхён пропускает пальцы сквозь светлые волосы, замечая как в горле пересыхает, но быстро собирается и растерянности на лице не показывает, не желая, чтобы брюнет надумал себе лишнего. — Приятно знать, что хоть в чём-то у тебя есть вкус. Омега выпрямляется и, оперевшись руками об острые колени, вновь ловит взгляд опасных, сверкающих в солнечных лучах морионов, которые кажутся юноше бездонными болотами, — затянут свою жертву и ни за что не отпустят, вцепятся, утащат на дно, и там же оставят. — Ты же знаешь, что ты странный, да? — Тэхён щуриться и наклоняет голову к плечу. — Сначала убить меня хотел, потом вот цветы даришь. А сумасшедшим называешь меня, — поджимает губы, наигранно обижаясь. — Считаешь себя нормальным? — слышится искренняя усмешка. Тэхён закатывает глаза. — По сравнению с тобой, я очень даже нормальный, солдатик. Чонгук лишь кривит губы в подобии улыбки, пропуская последнее слово мимо ушей, — встреча с этим сумасшедшим парнем потихоньку стирала из памяти утренний разговор в медцентре, а пылкие фразы начинали не раздражать, вызывая желание закончить всё здесь и сейчас, а наоборот веселить. — Я бы поспорил, но зная тебя, это затянется надолго. — Не делай вид, что знаешь меня, Чонгук, — хмыкает Тэхён. — Мы живём в таком мире, когда каждое знакомство на вес золота. Не думаешь, что завести нового друга будет полезно? — брюнет делает паузу, изучая реакцию напротив. Омега в ответ сверлит его взглядом, на что Чонгук бросает: — Понимаю, должно быть, друзья для тебя слишком редкое удовольствие. Или их у тебя вообще никогда не было? Чонгук насмехается над ним, а глаза Тэхёна за последние пять минут уже увидели всю его голову изнутри. — Тебе когда нибудь говорили, что ты раздражающий? — Ты первый. До этого момента никто не осмеливался даже лишнего слова сказать в его присутствии, не то что в его сторону. — М-да, — тянет презрительно, словно альфа был тем самым кусочком просроченного сыра-деликатеса, оставшимся единственным на тарелке, однако все усиленно делают вид, что сыты. — Не хочу тебя расстраивать, но тебя окружают лжецы, — наигранно жалея, Тэхён покачивает головой и поджимает губы. — Мир жесток, — бросает Чонгук. А напыщенная, самоуверенная улыбка так и блестит на довольном лице. Каждый, живущий в этом мире, — лжец. Кто-то врёт, чтобы выжить, кто-то — чтобы возвыситься, заняв должность повыше, кто-то — чтобы защитить. Весь мир укутан для кого-то сладкой, для других горькой, но неизменной ложью. Она единственное, что держит вместе прогнившее общество, не давая снять железную маску и увидеть искорёженную их же руками реальность. Чон лучше других знал, как устроен этот мир и какие в нём правила. И, ведь, никто не говорил, что они будут справедливыми для каждого. Тэхён покачивает головой и бормочет себе под нос, а спустя секунды, театрально отмахиваясь от альфы, переводит взгляд на стены вагона, которые он с каждым разом всё лучше и лучше запоминает. Чонгук даже с такого небольшого расстояния не слышит, о чём говорит омега. Ругательства, наверное. Между ними не больше двух с половиной метров, но до его ушей доносятся лишь язвительные нотки, использовать которые пустынник не стесняется, специально кривя лицо на имени брюнета. Чонгук отталкивается от спинки и наклоняется вперёд. — Так тебе понравилось, Тэхён? — горящие глаза омеги из памяти не исчезали, но Чонгуку слишком хотелось, чтобы они были обращены только на него. Прошёл всего день, а собственные глаза неумолимо просили напитаться сладостной картиной, не переставая благодарить своего хозяина, что тот заинтересовался этим разваливающимся поездом. Собственное имя из уст Чонгука слышать непривычно. Басистый, низкий голос пробирал до кончиков пальцев. Тэхён поднимает глаза из-под пышных ресниц и окидывает загорелое лицо, впервые цепляясь за мысль, что альфа вполне ничего: высокий нос, точёная линия челюсти и губы. Те самые, с неизменно напыщенной ухмылкой. Взгляд карамельных глаз тут же уводится в сторону. — Возможно, всё же в двух вещах у тебя есть вкус, — бросает, нехотя признавая. — А ты смешной, — откидываясь обратно, Чонгук потягивает обтянутые тёмной курткой плечи, чувствуя, как расслабляюще хрустят суставы. — Тебя это удивит, но я довольно избирательный. Не каждый может мне понравиться. Уголки пухлых губ взлетают вверх. — Самомнения у тебя хоть отбавляй, — омега скрещивает руки на груди. — И из кого же, позволь узнать, ты выбираешь, солдат? В вашей жестянке закончились альфы, теперь омеги идут защищать стены великого города? — с издевкой выделяет последние слова, высмеивая Каструм. — Или ваш Глава так расщедрился, что позволяет солдатам и по улицам ходить? Глава Совета повторяет позу пустынника и выжидающе смотрит. При нём не обсуждают его самого: никто не хочет лишиться жизни. Однако мнение этого омеги услышать ему почему-то хотелось. — А должен запрещать? — приподнимает бровь. — Слухи ходят, что он тот ещё изверг. Тэхён поджимает губы и наклоняет голову к плечу, словно он ни при чём. Будто это не он сейчас перед солдатом железного города высмеивает их короля. Юноша прыскает про себя. Вот же радость быть королём крыс. Мужчина в чёрной маске никогда не пугал омегу, его образ не наводил трепещущий страх, руки и ноги не поджимались в страхе, словно куриные ножки, — ничего. Тот был для него простым больным ублюдком, дорвавшимся до власти, считающим, что он вправе прогибать весь мир под себя, как ему только угодно. Кому и стоит бояться, так это Главе. Сопротивление — та самая неподвластная волна, оседлать которую ему никогда не удастся. И Тэхён будет тем, кто обрушит её на чёртов город, сотрёт его навсегда, оставив красное пятно среди белых песков пустыни. — И кто же эти слухи разносит? Чонгук не злится. Внутри альфы просыпается чистое любопытство. — В пустыне много тех, кто готов поделиться, — уклончиво ведёт лидер сопротивления, пожимая плечами. Солдат приглядывается. В юном лице нет и доли сомнений. — Ты веришь им, — не спрашивает. Янтарь вновь возвращается к морионам. — У меня есть причины, чтобы не? — смешинки стираются с лица. Уголки губ опускаются, забирая с собой следы нахальной улыбки. Тэхён обводит задумчивое лицо брюнета, который, к удивлению омеги, не похоже, что раздражён, поэтому продолжает: — Никто не может покинуть город, желает он того или нет. Глава не оставляет выбора. В вагоне становится тихо. Чонгук молчит, терпеливо даёт омеге высказаться, и Тэхён это принимает. — Я не дурак, Чонгук, — мягкий голос становится серьёзным. Прежде альфа слышал его таким всего лишь раз, когда омега предупреждал об опасностях, которые скрываются в ночной пустыне. — Ты можешь считать меня сумасшедшим, и это не будет далеко от правды, — Тэхён и сам признаёт это. — Однако я не глупый. Слухи не рождаются на пустом месте, тебе ли этого не знать. Вы можете как угодно оправдывать Совет, но это не меняет того, что именно Глава принимает окончательное решение. Люди погибают из-за него. В этот раз омега не кричит, даже голос не повышает. Уже запомнил — в этом нет смысла, брюнет слушать его не будет, скорее повторит очередную попытку распрощаться с ним, а вот голосовые связки тянуть потом будет, поэтому говорит спокойно. На самом деле, Тэхён соврёт себе, если скажет, что не хотел бы, чтобы его слова смогли бы заставить альфу задуматься. Чонгук ничего не отвечает. Густые брови сдвигаются к переносице, в чёрных глазах прячется тень раздражения, хоть он знал, чего ожидать от этого парня. Солдат тяжело выдыхает. Зубы со скрежетом сдвигаются, — альфа проглатывает все обидные слова, которые, он уверен, заденут этого, пусть и пытающегося казаться сильным, но всё же омегу. Знает, что Тэхёна не тронет, — тот до необъяснимого сверлящего чувства в висках ему ещё нужен, однако ладони всё же сжимаются в крепкие кулаки. — Совет преследует благую цель. Тэхён качает головой, ломано улыбаясь, и немного хмурится, когда светлые пряди падают на лоб и щекочут ресницы. — Не такой ценой, — ставит точку омега. Губы плотно сжимаются. Желание спорить и доказывать пропадает. Взгляд тянется в сторону. За потёртым окном небо начинает окрашиваться в рыжину. Перистые облака, что своими большими руками ранее обнимали небосвод, расступились, затерявшись среди вечереющего неба. Он и не заметил, как быстро пролетело время. — Ты когда нибудь слушал музыку? — неожиданно вырывает его из мыслей низкий голос, судя по которому солдат даже не злится. — Думаешь, я совсем дикарь? — риторически спрашивает Тэхён, приподнимая бровь, возвращая своё внимание на альфу. — Нет, — с неожиданно весёлой улыбкой хмыкает Чонгук. — Ты же у нас пустынник, какой из тебя дикарь, — подстебывает, на что Тэхён открывает рот, но произнести ничего не может, так и сидит нахохлившись. И ведь брюнет прав, какая здесь, в пустыне, музыка. — Может я и не слышал твоей этой музыки, но песни пел. Меня этим не удивишь, — блондин упрямо скрещивает руки на груди, вдруг ощущая непривычное волнение где-то глубоко внутри. Чонгук тянется за пояс и вытягивает небольшой коробок, в котором Тэхён узнаёт простенький плеер, похожий на один из тех, что приносил его отец ещё в детстве, — в Фидеме это и вправду было редкостью. На каждого плеером не напасёшься, поэтому подземные жители устраивали вечера под свои вкусы, на них Тэхён с завидной частотой бывал в компании врача. — Я не настаиваю. Дело твоё, — распутывая провода, пожимает широкими плечами Чонгук, поднимаясь. Руки медлят. Внутри всё затихает, смиренно ждёт, когда парень сдастся. — Никогда не хотел потанцевать на закате в заброшенном поезде среди кишащих мертвецами песчаных скал? — по доброму шутит альфа, понимая, насколько это безрассудно звучит. Как раз в стиле Тэхёна. Тэхён не хотел. Совсем не хотел. Танцевать он особо не умел. Не то, чтобы у него был подобный опыт ранее, но танцы с отцом и Кионом сложно было назвать чем-то, по правде говоря, впечатляющим, а позориться перед брюнетом совсем не хотелось. — Не хочешь попробовать? Тэхён сперва непривычно для себя робеет. Он правильно всё понял? Этот солдат, вернее, солдат Каструма предлагает ему танец? Омега хмурится, пытаясь из роя мыслей поймать ту самую — верную, которая подскажет ему как поступить, но тело оказывается быстрее, поднимаясь на негнущихся ногах. Чонгук лишь улыбается его нерешительности. И по непонятной омеге причине сомнения рассеиваются, всё же позволяя сделать неспешный шаг навстречу стоящему напротив альфе и обхватить тонкими пальцами небольшой тёмный наушник, провод которого был едва ли больше метра, отчего расстояние до крепкого тела солдата приходится сократить. Ровно вздымающаяся грудь оказывается напротив, и, боясь, что щёки могут предательски покраснеть, Тэхён глаз больше не опускает, застыв взглядом на венах, покрывающих паутиной загорелую шею. Сердце ритмично стучит, и ему только и остаётся надеяться, что Чонгук не слышит этого за дуновениями согревающего ветра. Тихий вздох срывается с его губ, когда он чувствует, как сильные руки окольцовывают тонкую талию, вызывая неизведанные ранее чувства. Чонгук же не может отвести пытливо изучающего взгляда от замершего в его руках парня. Тот больше не выглядит таким воинственным. Аккуратные ладони на крепких плечах ощущаются слишком приятно. Должно быть, он и вправду долго не был с омегами, — проносится где-то на подкорке. Других причин быть не может. Становится непривычно тихо. Разве что взволнованное дыхание Тэхёна, которое он усердно пытается скрыть, нарушает оживлённый свист ветра. Чонгук, не дожидаясь омеги, находит кнопку на плеере за спиной. Негромкий щелчок в заброшенном поезде звучит оглушающе. Тэхён поднимает глаза, натыкаясь на лицо брюнета, на котором растянулась довольная ухмылка, когда до него доносится неизвестная мелодия . — Не боишься возвращаться по темноте? — Сегодня сделаю исключение, — блестящие трепещущие огоньки в янтарных глазах собираются обыграть солнце? Потому что оно уже начинает проигрывать. Первые шаги выходят неуверенными. Чонгук не спеша ведёт, так и не сводя чёрных глаз с красивого лица, рассматривая бледные веснушки на розовых щеках, подсвечиваемые яркими лучами. Тэхён на альфу больше не смотрит, цепляется за плакаты, за золотое солнце на чистом, без единого облачка, розовом небе, — лишь бы не встречаться с солдатом. Уверенность в том, что он сможет отвести взгляд испаряется. И это чертовски пугает. Прежде он не ощущал ничего подобного. Тепло, исходящее от альфы, обжигало. Ни Джин, ни Кион, объятия с которыми были обыденностью, не вызывали в нём подобных волнительных чувств, что табуном бурлили внутри. С этим солдатом он чувствовал себя по-другому. Чонгук двигается плавно, словно плывёт по вагону, иногда задевая осколки стекла на полу, треск которых растворяется где-то вдалеке. Отчего-то спешить совсем не хочется — только ближе прижать Тэхёна, который следует за ним, не отставая, яркой тенью вторя его шагам. Хочется ощутить его дыхание не только на своей шее. Губы покалывает, отчего ухмылка пропадает, оставляя вместо себя лишь мягкую, непривычную для Главы Совета, улыбку.

Oh, won't you kiss me on the mouth

Можешь поцеловать меня в губы

And love me like a sailor?

И любить меня, как изголодавшийся моряк?

Шум песчаных волн растворяется в чарующей мелодии, приятными мурашками разливающейся по венам. Брюнет больше не сопротивляется своим желаниям — притягивает пустынника ближе, не оставляя между ними места, и наконец выдыхает, чувствуя сквозь тонкую ткань мягкие губы в районе ключиц. Тэхён задерживает дыхание, боясь сделать лишний вдох. Ритмичное биение сердца солдата, к удивлению омеги, успокаивает. Жар, исходящий от рельефной груди, проникает под кожу, и Тэхён чувствует, как трепет беспрепятственно охватывает его тело. Дышать становится трудно. Крепкие руки тянут его за собой, покачивают в такт, заставляя забыться, словно и не было никакой бескрайней пустыни вокруг. Не было ни пустынников, готовых разорвать затерявшихся среди песков парней на куски, не было и жгучего чувства, разъедающего изнутри, неся с собой единственное желание окончательно прикончить друг друга. Весь мир будто замирает, оставляя нетронутыми лишь их двоих в этом потерянном поезде. Тэхён забывается, растворяется в танце, так что ноги едва касаются пола, оставляя за собой лишь след на песке, который тут же затирается новым кругом. В теле появляется лёгкость, и все мысли уходят на второй план, ровно так же, как и чувство самосохранения. Он ещё в прошлую их встречу заметил, что это происходит непозволительно часто. Чонгук совсем не тот, кому стоит доверять, и, тем более, не тот, за кем можно слепо следовать, но, когда Тэхён запинается о попавшийся под его ногу осколок, тот с лёгкостью подхватывает его так, словно упасть в его руках просто невозможно. И Тэхён сдаётся, прикрывая глаза. Возможно, он об этом пожалеет, но это будет уже после. Сам прижимается ближе, крепче обхватывает шею Чонгука, отталкивая все кричащие предупреждением знаки, и вдыхает слабый аромат пороха.

And when we're getting dirty,

Когда мы близки,

I forget all that is wrong

Я забываю, что всё это неправильно

Плечи расслабленно опускаются. Тэхён теряется среди нежных прикосновений и впервые в жизни позволяет себе не быть лидером сопротивления — стойким солдатом, ведущим за своей спиной сотни, а обычным омегой.

I sleep so I can see you

Я засыпаю, чтобы увидеть тебя во сне,

And I hate to wait so long.

Потому что ожидание — это пытка.

Ветер вновь прокрадывается сквозь полуразбитые окна, сменяя затихающую мелодию, желая вернуть замерших парней в реальность. В ту самую реальность, в которой подобным объятиям места нет. Однако никто не спешит, не находит силы сделать первый шаг и наконец оторваться друг от друга. Тепло, исходящее от напряженных тел, больше не вызывает раздражения. Напротив, оно окутывает их словно мягкое одеяло, возводя невидимый барьер, пересечь который означало бы стереть всё, что было минутой ранее. Как будто это вообще что-то меняет. — Стоит ли мне спросить, откуда ты умеешь так танцевать? — раздаётся сверху. — А мне тебя? — неспешно расцепляет руки Тэхён, отходя назад. — Солдат Каструма — отличный танцор. Как-то не вяжется, ты не находишь? — без злобы кидает омега, не пытаясь скрыть улыбки. Чонгук на это лишь усмехается. Руки покалывает от теряющейся под властью ветра мягкости горячей кожи. Собственный голос в голове так и кричит, чтобы он вернул парня к себе, но альфа продолжает стоять на месте, с сомнением отодвигая эти мысли. — Точно не боишься возвращаться один? — не отводя жадного взгляда от омеги, поднимающего оружие с сидения, интересуется брюнет. Тэхён поворачивается вполоборота, выглядывая из-за плеча, отмечая, что солдат все также продолжает стоять на том же месте: не уходит назад к сиденьям, но и не подходит ближе. Дыхание вновь сбивается. — Какой бы опасной пустыня не была — она мой дом. Чонгук на это улыбается шире и понятливо кивает. Омега больше не разворачивается. Уходит, чувствуя томный взгляд, фантомно ощущая тёплые руки на своей талии. Хлопок двери в этот раз не звучит оглушающе. Он не возводит непроходимые стены, лишь разделяет их на время, давая каждому свой час, чтобы обдумать всё. Тэхён же больше не бежит. Он не спеша растворяется в песчаном горизонте, забирая с собой последние лучи кровавого солнца.

***

Северный лагерь сопротивления

Кион медленно открывает глаза, когда скрип открывающейся двери прерывает тишину ночи. Он приподнимается на локтях, откидывая одеяло в сторону, и прищуривается спросонья, замечая брата, силуэт которого подсвечивал свет из коридора. — Где ты был? — сонно тянет он, зевая и потирая глаза. Дверь закрывается, и в комнате становится темно. Мягкие лучи настольной лампы, которую медбрат использовал как ночник, не особо справляются с глухими подземными стенами. — Помогал Джину, — негромко отвечает Тэхён с лёгкой улыбкой. Омега подходит к кровати и тянет руку вверх, приглаживая распушившиеся в хаосе светлые волосы младшего. — Столько всего перебрали, даже не сосчитать. Не жди меня, засыпай, — опускает ладонь ниже, к лицу, и нежно касается щеки. Кион заторможенно кивает, вновь зевая, и останавливается на мгновение, чтобы оглядеть странную одежду Тэхёна: потёртые штаны и пыльную от песка куртку. Старший омега, должно быть, устал не меньше него после столь долгого дня. Голова касается ещё не успевшей остыть подушки, но затуманенное сознание не спешит погружаться в объятия зазывающего сна. Тонкие брови сдвигаются вместе. В памяти всплывают слова врача, которого он встретил перед тем, как отправится в свой отсек. Тот отчётливо говорил о том, что весь день провёл в компании Хосока в штабе. Вдвоём. Без Тэхёна. Эта мысль обдаёт неприятным холодом, пряча сон от омеги. Кион в растерянности поднимает голову и, поджав пухлые губы, провожает взглядом брата до двери ванной.