Дорогой мой ученик

Хочу вылизать тебя всего — с головы до пят. Хочу смять в ладонях твой зад. Хочу трахать до потери пульса на первой парте в первом ряду у окна. Хочу слышать, как ты скулишь. Хочу… Тэхён закрывает тетрадь. Будь это книга — хлопнул бы с такой силой, что задребезжали бы окна. Нет нужды проверять накарябанные на титульном листе мелкие, кривоватые буквы с целью выяснить, чьему перу принадлежит вложенная в тетрадные листы записка. Ему и без того хорошо знакомо это имя. Чон Чонгук. Свет потолочных светодиодных ламп больно режет уставшие от перенапряжения и недосыпа глаза: стягивая с носа очки, Тэхён утомленно, измученным жестом трет переносицу, прикрывая на одно блаженное мгновение покрасневшие веки. На темном фоне в головокружительной круговерти тут же вспыхивают белые и желтые пятна, круги, — можно представить, что это во Вселенной рождаются и умирают новые звезды, и просто сидеть, безмятежно прикрыв глаза, рассматривая в тишине свою собственную, уникальную карту звездного неба. Чон Чонгук. На учительском столе остывает позабытая цветастая чашка с недопитым травяным чаем. В темное окно со старыми, потрескавшимися деревянными рамами промозгло задувает ветер, гудит, скрипит и скрежещет на все голоса. Непогода разыгралась ещё вчера: порывистый ветер сбивал пешеходов с ног, валил дорожные знаки, обрывал провода и кружил в воздухе белую снежную пыль, хлестко бросая в лицо случайным прохожим. Занятия в школе не отменили, — шквальный, свирепый мартовский ветер привычен жителям этого маленького, словно и вовсе никогда не существовавшего, затерянного во времени городка. Тэхён плотнее запахивает полы не по сезону легкого пиджака и, зябко поеживаясь, растирает руки, чтобы согреться. Некстати вспоминается отставленная в сторону чашка — уже остывшая, но ещё совсем недавно дымившая ароматным, душистым паром, обжигающим губы. Холодно. В этом городе ему всегда холодно. Неровные буквы, складывающиеся в знакомое имя, притягивают взгляд, как магнит притягивает к себе скрепки, шурупы, гайки, болты. Неспособный больше противиться навязчивым мыслям, которые лезут в голову, словно ветер в узкие щели, Тэхён, невольно вспоминая тот день, с каким-то тоскливым вздохом откидывается на неудобную спинку стула.

***

Тэхён прибыл в Сомён к началу первого учебного семестра. Трехэтажное здание старшей школы располагалось на возвышенности, но живописной эту территорию не повернулся бы назвать язык: это было мрачное место, дорога к которому поросла густой травой, а окрестности холма, на котором стояло строение, во время таяния снега превращались в непроходимую топь. Работы по прокладке ливневки и строительству хорошей гравийной дороги обещали начать к лету, — правда, не уточнили, к какому. С левой стороны от школы, в шаговой доступности, проходила улица жилых домов: в них и жили педагоги, врачи — все молодые специалисты с семьями, которых заманивали своими щедрыми предложениями отчаявшиеся от нехватки свежей крови такие вот загнивающие городки. В одном из таких домов и досталась квартира Тэхёну. Сам он ни место, ни школу не выбирал, выбор этот сделали за него. Нам Сухён, директор старшей школы Дэвон, сказал, что ему повезло: по его словам, Сомён входил в состав перспективного, активно развивающегося района, с большими планами на открытие новых школ, больниц и спортивных площадок. Из речи директора, из его мерзких ужимок и лицемерных улыбок Тэхён уяснил, что повезло им, не ему: наконец-то школа избавится от гнусного извращенца и антисоциального элемента, развращающего умы их детей. Теперь, если он и будет кого-то развращать, то, по крайней мере, подальше от Сеула. Тэхёну не было разницы — где и куда. К своим почти тридцати годам он хорошо уяснил одно: дело было не в месте, а в людях. Ни современный многомиллионный Сеул с его небоскребами, торговыми центрами, широкими улицами, дворцами и буддийскими храмами, ни захолустный, дремучий городок в равной степени не могли сделать его одним из своих, заставить затеряться в толпе. Он мешался им здесь, придет время — станет лишним и там. На таких везде и всегда будут показывать пальцами. В двадцать четыре Тэхён закончил Сеульский национальный педагогический университет, в двадцать пять, благодаря хорошим рекомендациям, уже преподавал корейский язык в одной из престижных языковых частных школ Сеула. В двадцать восемь был изгнан оттуда с позором. Они прогуливались с Мёнсу по Кванхвамуну, фотографировались возле памятника Ли Сун Сину, любовались игрой света в фонтане, наслаждались фестивалем лотосовых фонарей. У Тэхёна не было других оправданий, кроме того, что на город уже опустились сумерки, а праздничная атмосфера и счастливые лица прохожих вокруг заставили расслабиться настолько, что захотелось скинуть маску и просто побыть самим собой. Мёнсу взял его за руку, — Тэхён не стал отстраняться. На следующий день выяснилось, что один из учеников снял их на камеру в телефоне. Впрочем, ему было не на что жаловаться: директор был милостив и, не раздувая из мухи слона, попросил уйти по собственному желанию, ещё и новое место ему подыскал. Мёнсу, попросив прощения, сообщил, что остается в Сеуле. На этом жизнь не заканчивалась: через несколько месяцев Тэхён прибыл в Сомён. Жизнь маленького, скромного городка отличалась от жизни крупнейшего мегаполиса. В Сомёне она текла своим чередом — неспешно, размеренно, монотонно. Привыкшему к вечной спешке, к резким движениям и ярким краскам Тэхёну такой усыпляющий ритм поначалу казался отупляюще-нудным, но человек быстро ко всему привыкает — доказательства он ощутил на себе. И стал даже находить плюсы: всё необходимое, нужное оказалось рядом, до магазина, работы, библиотеки и парка — подать рукой. Тэхён очень любил поспать, но редко когда высыпался, теперь же сон по девять часов не был роскошью, а стал для него обыденностью. Доставшаяся ему квартира была… обычной. Простой. В двухэтажном многосемейном доме типовой постройки насчитать можно было пять квартир; в одной из них хозяева жили сами, другие сдавали, и пока Тэхён был единственным их жильцом. Меблированная достаточно скромно (славная хозяйка поставила непривыкшему спать на полу Тэхёну вполне приличную на вид кровать) спальня, санузел и кухня — вот и, собственно, все удобства; впрочем, он никогда не был зациклен на роскоши. Теперь он не созванивался с Мёнсу, не смеялся с ним над глупыми шутками, которые выловил где-то на просторах интернета, не выбирал — поесть уличной еды на Мёндоне, сходить в Лотте Ворлд или насладиться барбекю на берегу реки Хан. Темными, промозглыми вечерами, поужинав и собрав конспекты в портфель, Тэхён устраивался на старом, жестком кресле и смотрел расфокусированным взглядом в обклеенную желто-полосатыми обоями стену напротив. На ней, словно в калейдоскопе, в котором один за другим сменяют друг друга витиеватые цветные узоры, он видел сияющие огни ночного Итэвона, узкие улочки Инсадона, смену королевского караула у дворца Кёнбоккун; представлял гору Намсан и захватывающий вид, открывающийся со смотровой площадки Сеульской телебашни. Странно текли эти новые дни: отсюда Сеул был так далеко, что казался призрачным и нереальным, — величественным образом, ворвавшимся в неспокойный, предутренний сон, — и Тэхёну даже стало казаться, что ничего страшного не произошло или произошло, но, наоборот, к лучшему. Что он жил в этом пыльном и сером городе всю свою жизнь, а шумный Сеул с его пронзительными, яркими красками ему просто приснился. — Как думаешь, что с нами будет лет через тридцать? — Как что? Ты будешь готовить кимчи, брюзжать по поводу нестиранных носков и шаркать в тапочках по квартире, а я буду подносить тебе плед и горячий гречишный чай. — Я же серьезно! — А если серьезно… Ты станешь известным, уважаемым профессором и директором одной из лучших частных школ в Корее. А я… буду подносить тебе твое рабочее расписание и горячий гречишный чай. Поначалу Тэхёну часто снился Мёнсу. Чаще обычного — их студенческие годы, беззаботные, полные новых впечатлений, смутных и робких надежд, веселья, тепла. В эти сны вплетались более поздние воспоминания, когда Тэхён уже преподавал корейский в школе Дэвон, и радостные, беспечные дни студенчества остались далеко позади, вытесненные суровой реальностью будней. Такие сны были самыми тревожными — муторными, тоскливыми, заставляющими вертеться на постели с боку на бок то ли в полусне, то ли в полуяви. Обычно после этого Тэхён просыпался, до утра было ещё далеко, и, стирая со лба проступивший холодный пот, он переворачивался на спину, устремляя взгляд в потолок. Тэхён обожал художественные выставки в Инсадоне: разбросанные по тесным улочкам галереи традиционной корейской живописи, скульптуры, керамики, магазины декоративно-прикладного искусства. Мёнсу же души не чаял в уличной еде, представленной там в изобилии — оладьи с начинкой из коричневого сахара и корицы, токпокки, кимпаб, яичный пирожок, рыбная лепешка, жареная курочка в остро-сладком соусе… Кого из них двоих труднее было оттащить за волосы и заставить уйти — хороший вопрос. С такими мыслями и воспоминаниями — приятными, тягостными, волнующими, трогательными, печальными — он и провожал ночную непроглядную тьму и встречал рассвет. Но вскоре и его подхватила и понесла школьная жизнь провинциального городка, в которой, впрочем, было не меньше забот, тревог и волнений. Директор старшей школы Асан, профессор Мин Кёнсон — уже немолодой, но внимательный и живой, с приятным, слегка уставшим лицом и спокойным, уверенным взглядом — встретил Тэхёна очень радушно. — Школе требуется молодая, свежая кровь, современный взгляд на образовательный процесс. Мы успешно работаем в этом направлении. В прошлом году из Инчхона и Сеула к нам перевелись трое молодых преподавателей… Казалось, что директор на самом деле этим гордился. По его словам выходило, что и Тэхён, с его опытом работы в частной школе и отличными рекомендациями, стал едва ли не национальным героем, пожертвовав карьерой в Сеуле и перебравшись в скромный, но амбициозный Сомён, преследуя какие-то возвышенные, благородные цели. Невдомек директору было, что все его надуманные идеалы преклоняли колени перед жестокой прозой жизни: от Тэхёна просто избавились, словно от головной боли, отослав с глаз долой в глухомань. К несказанному его удивлению, в школе действительно оказалось немало молодых, энергичных преподавателей, в которых некстати просыпалась неуемная жажда деятельности: день здоровья или день искусства, сценка или концерт, квесты, конкурсы, распродажа сладостей… Тэхён старался держаться в стороне. У него была своя, не менее ответственная и важная миссия — подготовка к государственному экзамену. Этим старшая школа Асан ничем не отличалась даже от самых лучших и дорогих школ Сеула: финальные экзамены тревожили всех. Занятия и здесь шли допоздна, нередко по семь-восемь уроков в день, родители отправляли своих чад к репетиторам, заставляли заниматься волонтерской деятельностью, зарабатывать хорошие баллы — ведь впереди многих ждал желанный университет или колледж, счастливая жизнь. Здешние дети, точно так же, как и все остальные, мечтали о самых престижных учебных заведениях страны, о лучшей карьере, о светлом будущем — Сеульский национальный, Корё, Ёнсе, Сонгюнгван… Каждый родитель и выпускник знал: от экзаменов зависело многое. Тэхён преподавал в старшей школе, — в том числе в выпускных классах, — долгих четыре года, он знал все подводные камни, умел отсеивать второстепенное и концентрироваться на главном. Он без лишней скромности полагал, что достойно готовил ребят: возможно, за это его и ценили. Когда-то. В новой школе действовали всё те же законы, и свой опыт и знания он планировал использовать по назначению. Что там говорил директор Мин о благородных целях? Почему бы и нет, раз всё равно по воле судьбы оказался здесь. Преподаватели — практически в полном составе — были к нему внимательны, в меру тактичны, в меру приветливы, не задавали личных вопросов, не выясняли причин. Тэхён подозревал, что отчасти был виноват в установившейся очевидной дистанции сам: он ограничивался положенным «здравствуйте», не присоединялся к чаепитию в учительской, не обсуждал своих учеников и не обращался ни к кому за советом, — как настойчиво ему предлагали, но потом перестали. Главное было, что всех всё устраивало, хотя, скорее всего, Тэхёна считали слегка не от мира сего. Ему перепоручили три выпускных класса — учитель корейского вышел на пенсию в прошлом году, — а также два первых и один второй. С выпускниками, на подготовку которых оставался лишь год, было сложнее, но Тэхён был уверен, что справится. Всё должно было вскоре наладиться. Чхве Сонмин был хорошим спортсменом, рассчитывал на стипендию Национального спортивного университета Кореи и учился в выпускном классе старшей школы Асан, преподавать корейский в котором выпало Тэхёну. Табель успеваемости Сонмина был неплох, но нисколько не соответствовал его знаниям. У него практически не было штрафов за опоздания, хотя в первый же день он зашел в класс на пятнадцать минут позже; не было предупреждений за неподобающий внешний вид, хотя из школьный формы на нем были лишь брюки в клетку. Тэхён догадывался, отчего это может быть: видимо, способный спортсмен чем-то приглянулся некоторым преподавателям. Либо же приглянулись его родители. Уже на втором занятии Тэхён влепил ему шестьдесят баллов, — ровно столько, сколько тот заслужил. Ещё не поздно было взяться за ум, если Чхве Сонмин действительно рассчитывал учиться в Сеуле: глупо было надеяться на то, что получишь на финальном экзамене высокие, гарантирующие поступление, баллы за одни лишь крепкие мышцы и красивые глазки. В тот день Тэхён вышел из ворот школы позже обычного: последний урок закончился в семь, ещё два часа пролетели в компании тетрадей и тестов — работу домой он приносил редко, предпочитая управляться с делами в соответствующей атмосфере. Погода в кои-то веки стояла безветренная — что было редкостью для этого края, — но мартовские холода отступать не желали, и крепкий морозный воздух щипал лицо, обмораживая поглубже засунутые в карманы пальцы. Небо над головой висело недоброе, мрачное, — звезд было не разглядеть, — а с севера угрюмо ползли низкие, тяжелые тучи. Должно быть, он не успел отойти далеко: по левую сторону ещё можно было различить в темноте турники, а под ногами — не серый асфальт, а вязкую, грязную жижицу подтаявшего снега в перемешку с чавкающей под подошвой рыжеватой глиной и кусками размякшей травы с холма. Из темноты резко выплыло чужое лицо, которое при более внимательном рассмотрении оказалось лицом Чхве Сонмина. Возможно, Тэхён бы заметил и раньше, если б не погрузился в свои мысли, перестав замечать, что творится вокруг. Ещё через пару шагов по левую и правую стороны от Сонмина выросли две внушительные фигуры; обе незнакомые Тэхёну физиономии были как на подбор — бандитские, причем те, кому они принадлежали, явно были на три, возможно четыре, года постарше. Что это за сомнительные знакомства такие? Хотя, конечно, цель, с которой эти бравые ребята слонялись возле старшей школы ночью в компании своего младшего товарища, была более чем ясна. — Добрый вечер, учитель Ким. — Добрый. Но, если мне не изменяет память, мы попрощались с тобой в классе пару часов назад. Улыбка у Сонмина была неприятная: он скорее скалился, чем улыбался, — желчно, ехидно, — обнажая ряд ровных белых зубов. Судя по всему, он был не из тех, кто любил поболтать, поэтому предпочел перейти сразу к делу. Тем лучше: Тэхёну и самому не нравилось тратить время впустую. — Вы ведь в курсе, что я еду поступать в Сеул в следующем году? — Я знаю, что ты собираешься поступать в один из университетов Сеула в следующем году. А действительно ли ты поедешь туда или нет — зависит целиком и полностью от тебя. — О, а мне кажется, что сейчас это зависит в большей степени от вас. А впрочем, Тэхён иногда бывал не прочь прикинуться дурачком. — Каким же образом? И что это за мордовороты ошивались с ним рядом, как в фильмах про банды и уличную шпану? Если дела действительно обстояли так, как Тэхён полагал, то единственное, что Чхве Сонмину светило — это не Сеул, а карьера грузчика в местном универмаге. Это если не вляпается во что-нибудь покрупнее. — Мистер Пак, наш прошлый учитель корейского, знал, куда я планирую поступать. Он понимал, что высокие баллы по его предмету мне ни к чему. В этой школе все знают, что я спортсмен. — Спортсмен ты или нет — меня не интересует, как не будет интересовать и того, кто в конце года будет проверять у тебя тесты. Если ты действительно хочешь… — Тц… Сонмин прищелкнул языком раздраженно, как-то непонятно махнул рукой и, опустив взгляд на мгновение вниз, потер носком кроссовка рыхлую землю. А через секунду его злые глаза уже вновь вызывающе впивались в Тэхёна: — То есть, ваш ответ — нет? — Если ты просишь, чтобы я ставил тебе незаслуженно высокие баллы, при этом закрывая глаза на твои опоздания, то нет. Но я мог бы помочь… Тэхён скорее почувствовал, чем действительно увидел резкий выпад в свою сторону и занесенный кулак: это его и спасло. Совсем уйти с траектории удара не получилось, но зато он успел отклониться, благодаря чему тяжелый кулак лишь по касательной проехался по скуле. Однако удача была переменчивой штукой: в следующую секунду, пытаясь отступить назад, он угодил ботинком в скользкую кашу из грязи, травы и хрустящего льда. Ещё ничего не осмыслив, уже понял, что падает. Где-то совсем рядом, в двух-трех шагах, грянул дружный, издевательский хохот. Когда Тэхён, протолкнув в легкие воздух, приподнялся на локтях, отставив в стороны изодранные ладони, небо ему заслонило отталкивающее лицо склонившегося над ним Чхве Сонмина. — Очень жаль, учитель Ким, ведь мы могли бы договориться по-хорошему. Понимая, что за этим последует, Тэхён инстинктивно прикрыл глаза: выдержать первый удар, откатиться, успеть подняться. Он ни разу не был бойцом, — хотя в детстве частенько костяшки пальцев бывали разбиты в кровь, — однако был безрассудно бесстрашным; не хватало ещё каких-то сосунков испугаться. Только одна мысль не давала покоя: как завтра отреагируют на фингал под глазом его коллеги. Секунду-две ничего не происходило, потом до ушей долетели звуки какой-то возни, и Тэхён рискнул приоткрыть глаза. Удивительная картина открылась ему. Чхве Сонмин теперь сам, почти в точности копируя позу Тэхёна, валялся на обледенелой земле, пытаясь подняться, но тщетно. Оно и понятно: трудно подняться, когда сверху тебя придавливает даже с виду не особо-то легкая масса человеческого тела. — Сука! Злобный, почти звериный рык, по-видимому, привел в чувство их всех, включая остолбеневших дружков Сонмина: те, словно по взмаху судейского флажка ринулись вперед, в доли секунды подлетев к сцепившейся в далеко не любовных объятиях парочке. Тэхён, не обращая внимания на жгучую боль в содранных, кровоточащих ладонях, мгновенно вскочил на ноги следом: трое на одного — никуда не годится. Кем бы ни был этот непонятно откуда возникший защитник, ему понадобится помощь. Вот только сюрпризы этим вечером всё никак не желали заканчиваться. Тэхён и шагу в их сторону не успел ступить, не успел ничего поделать: незнакомец в длинном черном пуховике скинул навалившихся бугаев со спины, врезал кулаком попытавшемуся вмазать ему по лицу Сонмину, и, пока тот хватал ртом обжигающий воздух, поднялся, добавив ногой прямо в солнечное сплетение и встав в стойку. Сколько ушло минут на то, чтобы уложить на землю двух мордоворотов, Тэхён не считал, знал только, что всё закончилось быстро. Так и не сдвинувшись с места и почти не моргая, он наблюдал за каждым движением парня в черном пуховике: и дураку тут было понятно, что, в отличие от уличной шпаны, действия его были профессиональными. Он знал, что и как делать — как ставить ноги, распределять вес и работать корпусом, как уклоняться, как бить, как защищать лицо. Тэхён не мог его разглядеть в быстрых, хаотичных движениях; ясно было только то, что он молод. У Сонмина с его подручными не было шансов. Они и сами это прекрасно понимали, и, не желая, судя по всему, испытывать судьбу, довольно быстро унесли ноги. Колючий морозный воздух обжигал легкие, и учащенное дыхание вырывалось изо рта причудливыми облачками пара. Где-то вдалеке пронзительно залаяли дворовые псы, но через пару секунд снова всех стихло. Тэхён молчал. Стоя вполоборота, молчал и его нежданно нагрянувший спаситель. Секунды текли, превращаясь в минуты. Незнакомец, набросив на голову капюшон, развернулся, намереваясь уйти. Тэхён должен был увидеть его лицо. — Эй! Тот оказался не просто молод, а юн — должно быть, возраста Чхве Сонмина, плюс-минус год. Темная челка, выглядывая из-под капюшона, падала на глаза. Глаза… Они были… глубокими, серьезными, выразительными — такие глаза ожидаешь увидеть у взрослого человека, они слишком резко контрастируют с юным, миловидным лицом. Парень, продолжая хранить молчание, посмотрел на Тэхёна долгим, пронзительным, словно оценивающим взглядом и, отвернувшись, скрылся в темноте. На первом же уроке на следующий день Тэхён должен был познакомиться со вторым классом. Он зашел, как обычно, перед звонком, разложил конспекты, достал список учеников. Устроившись за столом, беглым взглядом пробежался по более чем скромному кабинету, по галдящему и жужжащему рою мальчишек и девчонок, одетых в одинаковую форму из клетчатых юбок и брюк. Он стоял, прислонившись бедром, около предпоследней парты в среднем ряду. Улыбался, и, активно жестикулируя, что-то со смехом объяснял, собрав вокруг себя небольшую компанию восторженных слушателей. Он не был похож на себя вчерашнего. Но Тэхён не мог его не узнать. Он обернулся только на миг, видимо, почувствовав взгляд, но ничем не выдал себя, не показал, что узнал: лишь на долю секунды дернулся вверх уголок его губ. Прозвенел звонок на урок. Вчерашний спаситель Тэхёна, что-то шепнув напоследок белобрысому приятелю на ухо, прошел вперед, заняв свое место за первой партой в первом ряду. Прямо напротив учительского стола. Чон Чонгук — так его звали. Чонгук учился во втором классе старшей школы и был… проще было сказать, кем он не был. Его любили учителя, в его табеле успеваемости гордо красовались только высокие баллы, он всегда был опрятно, по форме одет, хорошо воспитан, подчеркнуто вежлив и учтив. Был отличным спортсменом, с удовольствием играл в баскетбол; казалось, без его участия не проходили собрания ни в одном кружке — он играл на гитаре в кружке музыкальном, читал «Божественную комедию» и «Страдания юного Вертера» в литературном, в кружке изобразительного искусства рисовал акварелью на белом холсте восход солнца над Алмазным мостом в Пусане. Он умел драться, хотя и не было понятно, когда успел этому научиться, а школьная форма не способна была скрыть крепкой фигуры и сильных, натренированных рук. Чон Чонгук всегда и всюду был окружен свитой из своих сверстников, — мальчишек и девчонок, — бросающих на него влюбленные, полные обожания, взгляды. Без сомнения, он был всеобщим любимцем, самой настоящей школьной звездой. Тэхён оценивал его знания беспристрастно, поначалу опасаясь повторения истории с Чхве Сонмином, но быстро понял, что в случае с Чонгуком всё по-другому: тот действительно усердно учился, по-видимому, не желая терять времени даром, приходил на занятия вовремя, не зарабатывал штрафов — и вообще был примером для подражания. Идеальным учеником. Казалось, что на этом история должна была логичным образом завершиться. Когда это началось? Тэхён помнил, как садился за учительский стол, раскладывал вещи, начинался урок: он что-то писал, читал, объяснял… и кожей чувствовал пристальный, изучающий взгляд. Что это было? Разыгравшееся воображение? Но каждый раз, вскидывая голову, он встречался с обладателем серьезных, задумчивых глаз. Первый, второй, третий раз он списывал всё на то, что ему показалось. Но этот бесстыжий, лукавый взгляд следовал за ним неотступно, изучал движения, плавно скользил по коже. От этого взгляда вверх по позвоночнику ползли предательские мурашки. Так когда это началось? И почему Чон Чонгук именно его выбрал объектом своих пристальных наблюдений? В чем Тэхён был перед ним виноват? Или Тэхён обманывал сам себя, и дело было не в этом? Ведь он знал, лучше других понимал, что означают такие взгляды, которые бросает один человек на другого, и даже не раз ощущал подобное внимание на себе. Вот только реакцию своего тела объяснить было нечем: никогда до этого в таких ситуациях сердце не билось о ребра так часто, не потели ладони, пальцы нервно не теребили тетрадный листок. Он делал то единственное, что было возможно: не обращал внимания, притворяясь, что не замечает. Чон Чонгук, однако, намеков не понимал и не любил, когда его игнорировали. А, может, это лишь разжигало в нем интерес: Тэхёну стало казаться, что за ним следует верная тень. Он стал сталкиваться с Чонгуком в столовой, в дверях учительской, в коридоре, в классах, на лестнице… И всё так же ловил на себе оценивающие, цепкие взгляды. Тот ничего Тэхёну не говорил, здоровался вежливо, отвечал на уроках, относился так, как относятся к преподавателю, — но это лежало лишь на поверхности. Тэхён чувствовал, ощущал, что попал в какой-то капкан. Чон Чонгук его изводил. Непонятно только было — за что, за какие грехи.

***

Вздрагивая от отрывистого стука голых веток в окно, Тэхён выныривает из воспоминаний, дрогнувшей рукой задевая при этом остывшую чашку с чаем. Всё это было ровно один год назад, хотя с тех пор мало что изменилось. Он опускает взгляд на тетрадь, среди листов которой покоится клочок бумажки с запиской, из-за которой у Тэхёна сейчас так мелко подрагивают пальцы. Мало было преследований, липких, изучающих взглядов, — теперь Чонгук над ним издевается? Что это значит? Сделано ли это специально — один из новых способов вывести на эмоции, любыми средствами добиться желаемой реакции, заставить смутиться — или всё же случайно? Написал, вложил в тетрадь и забыл отдать адресату? Кому предназначалась записка? Очевидно, что парню. Чонгук с кем-то встречается или это что-то вроде шутки, очередное развлечение молодежи? Тэхёну нет до этого дела. Одно он знает наверняка: пора перестать малодушничать и призвать Чонгука к ответу. Спросить с него за весь прошлый год, проведенный в ожидании неизвестного, за его неподобающие взгляды, за полунамеки, за свои влажные ладони и дрожащие пальцы. За замирающее в испуге сердце. Чонгук теперь в выпускном классе, и Тэхён, собираясь с силами, планировал немного перетерпеть: так или иначе, скоро бы всё закончилось. Но эта записка — оставленная нарочно или же нет — прорывает плотину терпения и то, что поначалу было маленьким ручейком превращается в разрушительное цунами, в настоящее стихийное бедствие. Пора было прекращать. Завтра Тэхён раз и навсегда разберется с этой проблемой. Последний урок заканчивается поздно: за окном темно, и, наметая сугробы, завывает ледяная метель; сквозь плотную завесу снегопада едва можно разглядеть силуэты деревьев. Школьники, поскальзываясь на опасно гладких ступенях крыльца, спешат по домам, мечтая поскорее оказаться в тепле. Тэхён, поставив локти на стол, кивает ученикам, как всегда спокойно и размеренно отвечает на уже привычное «до свидания», но взгляд его неотрывно следит за тем, что происходит у третьей парты в среднем ряду. Чонгук, вскочив одним из первых после звонка и проворно отправив вещи в рюкзак, теперь стоит, склонившись над одноклассницей, шепчет что-то ей на ухо и обворожительно улыбается, — и та отвечает ему не менее белозубой улыбкой, пальчиком заправляя выбившуюся шелковистую прядь. Настроение портится окончательно: Тэхён и сам не понимает, отчего раздражается. Просто эти двое отнимают у него время. — Чонгук, — зовет он негромко, вполсилы, но почему тогда ему кажется, что это имя звучит в небольшом помещении оглушительно, словно выстрел. — Задержись, пожалуйста, ненадолго. Чонгук выпрямляется, отвлекаясь от разговора, и теперь, когда его внимание полностью концентрируется на Тэхёне, тому иррационально хочется отмотать время на пару секунд назад, чтобы не совершать этой глупой ошибки. Ему представляется, что вместе с Чонгуком на него насмешливо глядят и все остальные, ещё не успевшие выйти за дверь. Время в ожидании тянется липкой, тягучей патокой, снова неприятно потеют ладони, в груди тревожно и гулко ухает сердце. Тэхён заметно переживает, хотя вчера перед сном тысячу раз репетировал свою речь, уставившись бессонными глазами в белый обшарпанный потолок. Класс пустеет за пару минут. Чонгук приближается к своей парте неспешной походкой, бросает черный рюкзак, устраивается — разваливается — на стуле сам, вальяжно вытягивая длинные ноги. Смотрит на Тэхёна сдержанно, как будто бы равнодушно, но в глубине черных зрачков таится что-то едва уловимое, — жуткое и опасное. — Вы хотели что-то со мной обсудить, учитель? Это усмешка сквозит в его голосе или плод разыгравшегося воображения? Тэхён молчит, и не поднимая глаз, завороженно разглядывает руки Чонгука, — левая лежит на парте спокойно, пальцы правой выстукивают быстрый, неровный ритм. Тоже нервничает? У него красивые руки: ладони широкие, а пальцы длинные, сильные, с короткими, аккуратно подстриженными ногтями; под кожей синими полосками проступают вены. Что-то привлекает внимание Тэхёна: он впервые замечает слегка закатанные рукава школьной рубашки, а под ними, на правой руке… Что это, татуировка? От желания дотянуться, поднять чуть выше рукав зудят кончики пальцев, становится душно и нечем дышать; он окончательно перестает понимать себя. Где-то над ухом, как из параллельной Вселенной, раздается покашливание. — Учитель? — зовет повторно Чонгук, а на лице играет хитрая, кривая ухмылка, словно он всё понимает, умеет считывать мысли. Чтобы прийти немного в себя, Тэхён ногтями до боли впивается в ладони, давит, оставляя на коже следы. Он снова, — как день, как неделю, как весь год до этого, — всем телом чувствует скользящий, раздевающий взгляд. Он не рискует поднять голову, зная, что лицо его в этот момент расскажет всё за него, поэтому просто берет в руки отложенную тетрадь, раскрывая посередине: тот самый клочок бумажки с неприличными, похабными строчками, причинивший ему столько проблем, лежит там, где его и оставили. — Хотел, — запоздало отвечает Тэхён на вопрос, подцепляя записку пальцами, а внимательный взгляд Чонгука с его лица перемещается вниз, к зажатому листочку в руке. — Это что? Ухмылка ширится, растягивается в оскал, а глаза уже не кажутся такими спокойными: в их черной глубине зарождается ураган не хуже того, что лютует сейчас за окном. — Записка. — Я вижу. Почему она оказалась в тетради, которую ты оставил вчера на проверку? Чонгук не отвечает, молчит. Но не стоит обманываться, полагая, что это молчание смущенного, раскаявшегося человека, — вся его непринужденная поза и самодовольное выражение лица говорят об обратном. — Послушай меня, Чонгук. Ты хорошо учишься, играешь в баскетбол, у тебя хорошая дисциплина… Это твой последний год, впереди экзамены и университет. — Тэхён замолкает, мысленно подбирает слова, понимая, что впереди самое трудное. Уже изрядно помятый листок легонько, практически незаметно подрагивает в его крепко стиснутых пальцах. — Я не знаю, кому предназначалась эта записка, да меня это и не касается. Ты уже достаточно взрослый. Может, она оказалась в этой тетради случайно, может, ты торопился и просто забыл… Его нескладную, быструю речь, которую он тараторит отрывистыми, короткими фразами, Чонгук внезапно прерывает вопросом: — А с чего вы решили, что записка попала сюда случайно? — С чего? Очевидно с того, что до адресата она не дошла. Если только ты не… — О, она как раз-таки весьма точно нашла своего адресата, учитель. Записка предназначалась вам. Когда-то, не так уж давно, — хотя сейчас кажется, что это было целую вечность назад, — Тэхён стоял в кабинете директора и смотрел на свои с Мёнсу фотографии, снятые на мобильную камеру одного из учеников. Отчего-то — ведь он не совершил ничего плохого — ему было нестерпимо стыдно, жаром пылало лицо, хотелось скрыться от неприязненных взглядов в запертой комнате и больше никогда, никогда не показываться людям на глаза. Тогда минуты текли одна за другой, а Тэхён всё молчал и молчал, хотя присутствующие, очевидно, ждали от него слов. Но их, как на зло, не было: слова отказывались приходить, словно он неожиданно онемел. То же самое, только в гораздо больших масштабах, происходит с Тэхёном сейчас. Словно выброшенная на берег рыба, он открывает и закрывает рот, не в силах понять, как так вообще случилось. Каким образом спланированный заранее разговор пошел по совершенно иному сценарию. Что ему теперь делать? — Я прошу прощения за это, — игра или нет, но Чонгук и в самом деле выглядит слегка виноватым, скорбно опущены вниз уголки губ; словно заранее зная, что ему не поверят, он, как-то отчаянно подаваясь вперед, добавляет с нажимом: — Правда. Но я и так уже всё перепробовал. Вы меня не замечали. Не замечал?? Словно читая мысли, а, может, догадавшись по выражению лица, Чонгук поправляет сам себя: — Или притворялись, что не замечаете. А я вот заметил вас в первый же день. — От былой насмешливости не остается следа; теперь он кажется совсем по-взрослому серьезным, и даже голос, теряя свои игривые нотки, делается тверже, грубее. Он сам словно весь становится старше. — Мы столкнулись тогда у самого входа, но вы, наверное, и не запомнили. А я за вами ходил по пятам, и видел в тот вечер у школы, когда Сонмин приперся с теми уродами. Чонгук наконец останавливает свой блуждающий взгляд на Тэхёне, а тому представляется, что его сейчас разделывают на части и разглядывают внутренности прямо под микроскопом. Если раньше этот взгляд казался пронизывающим, то теперь он просто испепеляет. — Вы же всё прекрасно видели, да? Видели, как я на вас смотрю. Что ему делать? Почему нельзя отмотать время назад? Тэхён никогда бы тогда не затеял этот дурацкий разговор. Пусть бы смотрел, пусть изводил, но только б молчал… — Послушай… Какую игру бы ты не затеял… — Игру? Похоже, что я во что-то играю, учитель? А голос хриплый… Почему у него такой хриплый голос? Чонгук не дает ему шанса ответить: поднимаясь с места, подходит ближе, нависая молчаливой, бесшумной тенью и бедром прислоняясь к учительскому столу. Легкое, но уверенное прикосновение его пальцев к запястью Тэхён ощущает не кожей, а всем существом: мурашки формируются где-то в районе затылка и по плечам опускаются вниз, расходятся волнами по всему позвоночнику, — как электрический разряд, который по непонятной причине не убивает. Он знает, что в этой ситуации должен сделать одно: отдернуть руку, раз и навсегда обозначив границы, и никогда больше не поддаваться на провокации. Но точно так же, как пару минут назад застревали в горле слова, в этот момент его подводит всё тело, и даже разум, который этим телом руководит. Что Тэхён вообще сейчас делает? Его вышвырнули с работы за то, что он держался с Мёнсу за руку, — с Мёнсу, со взрослым мужчиной, с которым они были одного возраста. Что с ним сделают, заподозрив в связи с учеником? — Никто не узнает. Умеет ли Чонгук действительно читать мысли или это просто Тэхён слишком плохо их скрывает? Что сейчас написано у него на лице? Учитывая, что прохладные пальцы беззастенчиво продолжают скользить по коже, — то явно ничего хорошего. Широкая, жесткая ладонь неожиданно сжимается у него на запястье: в такую ладонь, Тэхён мог бы поспорить, идеально ложится баскетбольный оранжевый мяч. Или чья-нибудь талия. Чонгук легонько тянет его за руку, вынуждая подняться, и только подчинившись, Тэхён понимает, что окончательно оставил мысли о хотя бы каком-то подобии сопротивления. Словно на него обрушилась бегущая со склона лавина, он подмечает всё вместе и сразу: Чонгук, оказывается, высокий, и губы у него обветренные, сухие, настойчивые, — они ласкают сначала легко, едва прикасаясь, но вскоре впиваются жадно, напористо. Больше не сдерживаясь, Чонгук языком размыкает Тэхёну губы, толкается внутрь, целует пошло и глубоко, а рука его в это же время уже свободно блуждает внизу, до боли сжимая талию сквозь толстую ткань одежды. Тэхён чувствует себя послушной, безотказной игрушкой в чужих крепких руках. Оказывается, что это вовсе не страшно. А посыпать голову пеплом можно будет потом. Задумавшись, он пропускает момент, когда ловкие руки стягивают пиджак с его плеч, и тот теперь болтается бесполезным весом на локтях. Удерживая равновесие под напором тяжелого тела, Тэхён ладонями упирается в стол и чувствует сначала теплые губы на шее, а следом за ними язык, — и снова губы, обхватывающие, засасывающие в рот нежную мочку уха. По всему позвоночнику прокатывается крупная дрожь. — Вы ведь полностью прочитали записку? — Необязательно смотреть Чонгуку в лицо, чтобы знать, что он ухмыляется — это можно расслышать в его полушепоте; конечно, ведь он не мог не почувствовать предательскую дрожь прижатого к столу тела. — Знаете, почему я упомянул первую парту? Потому что весь тот год, когда я сидел за ней во время ваших уроков, я смотрел вам в глаза и представлял, как буду вас трахать, как вы будете скулить, пока мой член внутри… Больше не в силах этого выносить, Тэхён, изворачиваясь, зажимает ему ладонью рот. Так и есть: на самодовольном лице напротив сияет ухмылка, только теперь она не кажется насмешливой, — скорее просто лукавой, заигрывающей. А потом приходится резко отдернуть руку, потому что по внутренней поверхности ладони длинным мазком проходится влажный язык… — Вы даже себе не представляете, — раздается хриплый, негромкий смешок, — сколько раз я так чуть не кончил. Видимо, на этом душевный момент с признаниями можно считать оконченным, потому что в следующую секунду Чонгук крепко перехватывает Тэхёна за талию, и вместе преодолевая расстояние в один шаг, они оказываются прямо напротив этой злосчастной парты, — если это не намек, тогда Тэхён ничего в намеках не понимает. А, впрочем, действительно, какая разница — хоть парта, хоть учительский стол, — если, судя по всему, желание уже полностью отключило способность мыслить здраво. Он вновь оказывается прижат, теперь уже к парте, тяжелым телом; прохладные пальцы, освобождая рубашку из-под пояса брюк, проходятся по острым лопаткам, оглаживают грудь и впалый живот. Когда Чонгук, вклиниваясь коленом, раздвигает ему ноги, тут же следом вжимаясь пахом, Тэхён тяжело сглатывает, ощущая его приличный размер, скрытый под ширинкой школьных клетчатых брюк. Да и сам он не лучше — по крайней мере, стоит у него давно. Мешающийся пиджак валится на пол, теперь вместо него рубашка оказывается спущена до локтей, а Чонгук впивается, присасывается языком и губами к чувствительной коже над ключицей, одновременно спуская ладони ниже и впервые за всё это время вполне однозначным жестом стискивая ягодицы. Тэхён больше не хочет бояться, сдерживать порывы и отговаривать сам себя, поэтому, не задумываясь, просто кладет руку Чонгуку на ширинку и не сильно, но ощутимо сжимает, зарабатывая сдавленный стон в награду за свою смелость. Правда, в следующую секунду уже жалеет, потому что тяжелый взгляд, который бросает на него Чонгук, оторвавшись от его ключиц, похож на клубящиеся в небе грозовые свинцовые тучи. Его руки действуют проворно и ловко: расстегивают пряжку ремня, тянут молнию вниз и в одно слитное движение спускают брюки вместе с нижним бельем, которые так и остаются болтаться где-то в районе щиколоток; самого Тэхёна разворачивают спиной и, надавливая на лопатки, заставляют опуститься грудью на деревянную, выщербленную поверхность парты. По плечам и вдоль позвоночника, поглаживая и лаская, проходятся широкие ладони, а Тэхён в это время пытается устроиться поудобнее на слишком узком пространстве и шире расставить ноги, — настолько, насколько позволяют сползшие на щиколотки брюки. За спиной он слышит как вжикает молния, ладони Чонгука с поясницы перемещаются вниз, и когда сильные пальцы разводят в стороны ягодицы, Тэхён чувствует, как проезжается по промежности твердый, горячий, истекающий смазкой член. На какое-то мгновение он пугается: кажется, что Чонгук сейчас вставит ему прямо так. Да он вообще знает, что делает? — Ты знаешь, что нужно делать? — вопрос помимо воли слетает с губ; вместо ответа где-то над ухом раздается тихий, немного нервный смешок. — Я не девственник, если вы об этом, — Чонгук покрывает его шею короткими, беглыми поцелуями и продолжает притираться бедрами, каждый раз задевая мокрой головкой вход, посылая по лопаткам табун мурашек. — Хотя с парнями я не был. Но не волнуйтесь, — добавляет он быстро, поспешно, словно боится, что в такой ситуации, распластанный на парте с задранной кверху задницей Тэхён способен ещё передумать. — Я много читал и смотрел. У меня всё с собой есть. Он отстраняется, позади слышится какая-то возня, копошение в рюкзаке, шуршание упаковки… И вскоре ко входу прижимаются обильно обмазанные прохладной, прозрачно-тягучей смазкой пальцы. Чонгук растягивает его медленно, постепенно добавляя один, потом два пальца, аккуратно втирает смазку внутрь, — и в целом действует так умело, что Тэхёну в голову закрадываются сомнения в его неопытности. Всё тело начинает расслабляться, он сам весь становится похож на желе, и когда Чонгук у него за спиной раскатывает по члену презерватив, — он уже совсем не испытывает страха. У меня всё с собой есть… Чонгук действительно подготовился. В более подобающей ситуации Тэхён рассмеялся бы нервным смехом: интересно, с какого именно момента тот принялся таскать в рюкзаке презерватив? А на смену этой приходит другая мысль: не окажись у Чонгука презерватива, позволил бы Тэхён трахнуть себя без него? И сразу же, не привыкший врать сам себе, признается: да, позволил бы. Да, дал бы трахнуть, да позволил бы кончить внутрь. Ему стыдно, и одновременно от вспыхнувшей в голове картинки сладко ноет внизу живота и поджимаются на ногах пальцы. Чонгук целует его за ухом, оттягивает в сторону ягодицу и крупная головка прижимается ко входу. Тэхён растянут достаточно, но Чонгук большой; такой большой, что вся расслабленность вмиг проходит, а головка едва протискивается в сжавшееся кольцо мышц. Приходится терпеть, выравнивая дыхание и дожидаясь, когда член целиком окажется внутри. Движения медленные и неторопливые, но по прерывистым, судорожным вздохам Тэхён понимает, как непросто Чонгуку сдерживаться, как хочется ему вставить резко и сразу на всю длину, — поэтому и сам старается не зажиматься, расслабиться, чтобы облегчить обоим процесс. Смазки оказывается более чем достаточно и, наверное, во многом благодаря этому последние сантиметры входят легко, и Тэхён, на пробу сжимая ягодицы, отмечает непривычное чувство наполненности. Над ухом раздается мучительный, сдавленный хрип. — Ты можешь… Слава богам, Чонгук понимает его с полуслова: одной рукой перехватывает поперек талии и, чуть-чуть отстранившись, толкается снова — в первый раз сдержанно, осторожно, словно проверяет границы дозволенного. А Тэхёну больше не хочется его сдержанности, ведь растянутый вход лишь слегка только ноет, и прокатывающееся по позвоночнику удовольствие в полной мере перекрывает неприятные ощущения. Не зная, как попросить, он выгибается, подается назад, встречая движение члена, — и этого оказывается более чем достаточно. Чонгук крепче сжимает на его талии пальцы и, задрав на спине рубашку, целует между лопаток, и одновременно с этим член в заднице Тэхёна скользит вперед и назад, словно поршень — если подумать, смешное сравнение из дешевых порнороманов, разница только в том, что ему сейчас совсем не до смеха. Тэхёну хочется не стонать, а подвывать и скулить на каждом мощном толчке, но вместо этого ему приходится зажимать себе рот. Кабинет математики учителя Ли Джэхана находится за тонкой стеной, а молодой, дотошный преподаватель задерживается каждый день допоздна, до последнего проверенного теста или домашней работы; вот и сейчас, Тэхён знает, соседнее окно горит тусклым электрическим светом настольной лампы. Он представляет, как учитель Ли, уловив странные звуки, подходит к классу, приоткрывает не запертую на ключ дверь и видит Тэхёна, распластанного на парте в переднем ряду, с вздернутой кверху задницей, в которой скользит толстый член его восемнадцатилетнего ученика. Вряд ли после этого можно будет рассчитывать на хорошие рекомендации. И хотя эта дикая ситуация может присниться лишь в страшном сне, Тэхёну иррационально хочется, чтобы учитель Ли, и учитель Кан, и директор Мин, и все остальные в эту секунду зашли в кабинет и увидели своими глазами, как Чон Чонгук трахает его на этой старой, расшатанной и поскрипывающей парте. Чтобы увидели, что Чон Чонгук — сильный, добрый, умный, красивый Чон Чонгук, — хочет его, выбрал его. Зажав себе рот, Тэхёну удается сдержать хриплые стоны, но куда денешься от звонких шлепков, которые разносятся по всему классу, когда член Чонгука въезжает в его задницу до основания? Но и это обстоятельство сейчас лишь только разжигает пожар внутри. Ритм постепенно сбивается, становится рваным; Чонгук уже не трахает его неторопливо, размашисто, а коротко и быстро двигает бедрами, приближаясь, очевидно, к финалу. Тэхёну и самому кажется, что он уже близко, всего в каких-то паре толчков, и потому тянется рукой вниз, но пальцы его неожиданно перехватывают, и чужая ладонь, плотно обхватив член, начинает скользить вперед и назад, подгоняя подступающее удовольствие. Над ухом у него Чонгук, прикусив у загривка кожу, сдавленно, едва слышно стонет, изливаясь в презерватив, продолжая двигаться по инерции. И всего этого становится слишком много: подрагивающий член внутри, короткие толчки бедер, осознание того, что он позволил трахнуть себя ученику, — и Тэхён кончает в свой предусмотрительно подставленный носовой платок, вознося благодарности всем богам за то, что никто из них не додумался попробовать без презерватива: не хочется думать, как, где и сколько пришлось бы потом отмываться. Приводят себя в порядок они по-солдатски быстро, предсказуемо — в глухой тишине. Тэхёну и хотелось бы развеять ее, сказать, что понравилось, что ни о чем не жалеет… что в таких ситуациях говорят партнеру, с которым мечтаешь встретиться снова, — один, сто, тысячу раз? Но возбуждение уже улеглось, рассеялась туманная завеса, окутавшая на какое-то время мозг, и теперь нерушимая логика перехватывает бразды правления: проще говоря, теперь он способен рассуждать здраво. Чонгуку восемнадцать. Так ли тяжело догадаться, что движет в этом возрасте молодыми парнями? Был ли это искренний интерес или просто эксперимент? В конце концов, Тэхён не дурак — по крайней мере, до сегодняшнего дня не был, — и много раз видел свое отражение в зеркале. Он физически привлекателен и поклонников у него было много всегда, — но не все из них после пары ночей оставались. А Чонгук… Чонгук не просто молод и не просто красив. Спортсмен, лучший ученик в классе, он наверняка сдаст экзамены с высшими баллами. Все знают, что у него многообещающие перспективы, счастливое будущее впереди. Сеульский университет? Ёнсе? А, может, Корё? Перед ним открыты все двери. Как были когда-то открыты перед Тэхёном. С чего бы ему… — Учитель? — окликает негромкий, уверенный, такой знакомый до боли голос. — О чем-то задумались? Аккуратно одетый и застегнутый на все пуговицы — на школьной форме ни складочки, словно всё произошло не на самом деле, а только у Тэхёна в голове, — Чонгук стоит уже почти у самой двери с неизменным черным рюкзаком в руке. Взгляд его по-прежнему цепкий, пронзительный, но какая-то неуловимая эмоция таится на дне зрачка: когда он смотрит вот так, у Тэхёна болезненно щемит сердце. — Я думаю, нам больше не стоит повторять то, что здесь только что произошло. Чонгук даже не спорит, согласно кивает, и, забегая вперед, Тэхён уже сейчас размышляет о том, как в очередной раз, после того, как захлопнется дверь, побежит зализывать раны. Большой опыт в этих делах ему пригодится. — Само собой, я всё понимаю. — И голос такой безмятежный, спокойный, словно они на занятии обсуждают подготовку к экзамену. — Думаю, у меня дома тоже не получится — там родители и брат. Тогда, может, у вас? Вы ведь живете один. Наверное, иногда, глядя со стороны, незнакомый человек в самом деле может решить, что он, Тэхён, не от мира сего или, возможно, чем-нибудь болен: уж слишком часто за последнее время у него пропадает дар речи, и приоткрывшийся рот только добавляет красок картине. Конечно, никто не подумает, что виноват в этом тот, кто сейчас так скромно стоит, опустив руки по швам и притворно потупив свой взгляд — само воплощение чистоты и невинности. — Я твой учитель, ты не забыл? — считает нужным напомнить Тэхён, словно не он сам, заламывая руки, минуту назад планировал забиться в какой-нибудь угол и не высовывать оттуда головы до лучших времен. — А ты все ещё мой ученик… — Пока ещё. — Что? — Я пока ещё ваш ученик. Чонгук берется за ручку, — и деревянная дверь поскрипывает, приоткрываясь слегка, — но не переступает порог, вновь поворачиваясь к Тэхёну лицом: лукавая ухмылка на нем такая родная, такая знакомая, что хочется провести по ней пальцами и прижаться надолго губами. — Финальные экзамены в ноябре, до них остается чуть больше полугода. До этих пор я ваш ученик. — И тут же, словно невидимый кукловод дергает ниточки, ухмылка меняется, из лукавой прямо на глазах превращается в соблазнительную и игривую. И голос становится ниже, с хриплыми нотками: — Ну а там… сами понимаете. У меня на вас большие планы. Уверенный в себе так, как только Вселенная может быть уверена в своей бесконечности, Чонгук выходит в коридор, не дожидаясь ответа, но прежде чем тихонько прикрыть за собой дверь, всё же бросает прощальный взгляд, и негромко, вполголоса, но так, чтоб хорошо было слышно тому, к кому обращается, произносит с нежностью, ласковой интонацией выделяя слова: — Увидимся завтра, сонсэнним. И уходит, оставляя Тэхёна — растерянного, оторопелого, но впервые, наверное, такого счастливого — стоять одного в тишине.