Дорогой мой ученик

Он по привычке просыпается за пять минут до звонка будильника, отключает его и, повернувшись на бок, всматривается в спокойное, умиротворенное лицо. Сразу видно, что Чонгука во сне ничего не тревожит: дыхание ровное, лоб гладко разглажен, угольно-черные ресницы едва заметно подрагивают. Тэхён каждый раз, когда выпадает возможность, наблюдает за Чонгуком вот так исподтишка, пока тот не видит. Он не просыпается специально, но с недавних пор в теле словно кто-то невидимый поселился, заставляющий пробуждаться до будильника и отключать сигнал: Тэхён не хочет тревожить Чонгука, ведь тому не к спеху вставать. Пусть поспит. Рука, не повинуясь голосу разума, тянется сама по себе, чтобы смахнуть упавший на глаза локон отросших волос, однако на полпути к цели на запястье вдруг смыкаются сильные пальцы. Тэхён вскидывает взгляд, замечая совсем не сонные, мерцающие в полумраке, с хитрым прищуром глаза. — Проснулся? Чонгук не отвечает, резко перекатывается, подминая под себя, припечатывая своим тяжелым телом к матрасу. Быстрый поцелуй-укус в шею, влажный язык и тихий, протяжный стон. Ему лучше, чем кому бы то ни было известно, что Тэхёну, чтобы не опоздать, уже нужно вставать, поэтому не изводит ласками долго. Пока Чонгук трахает его сильными, короткими толчками, Тэхён, впиваясь ногтями в его плечи и постанывая, смотрит в потолок. Когда-то он точно так же лежал на спине и усталыми бессонными глазами разглядывал старые трещины, но то время теперь кажется бесконечно далеким, как будто не год прошел, а целая жизнь утекла, словно сквозь пальцы вода. Теперь, когда внутри, заставляя выгибаться, скользит твердый, горячий член, Тэхён думает, что любит и эти трещины, и желтые обои на стенах, и даже эту видавшую виды, поскрипывающую при каждом глубоком толчке кровать. И Чонгука. Чонгука он любит тоже. Если Тэхён когда-то и думал, что после того случая со злосчастной запиской все изменится, то быстро понял, что заблуждался: взгляды, которыми больше года изводил его Чонгук, не просто никуда не делись, а стали ещё откровеннее и, блуждая по коже каскадом мелких, колких мурашек, заставляли запинаться и сбиваться с мысли прямо посреди урока. На первую, стоявшую перед учительским столом, парту невозможно было взглянуть без внутренней дрожи и жара, липнущего к щекам. Как так вышло, что никто не заподозрил неладное, оставалось загадкой. Возможно, он умел держать себя в руках лучше, чем полагал, хотя один человек в классе совершенно точно мог читать его как открытую книгу. Еще этот человек мог раздевать одним только взглядом, под которым горела кожа. Встречались они у Тэхёна: больше было просто негде. И хотя Чонгук снимал с себя школьную форму, а на его голову был глубоко надвинут капюшон, хотя у Тэхёна в квартиру имелся отдельный вход, и приходил Чонгук всегда под покровом ночи, — несмотря на все меры предосторожности, было невыносимо и до дрожи в коленях, в каждой клеточке тела — страшно. Тэхён понимал и осознавал весь риск для обоих, и потому не позволял появляться у себя на пороге чаще одного раза в месяц. Сказать по правде, в какой-то момент он был уверен, что это положит конец их странным во всех смыслах отношениям: Чонгук был слишком молод для такого бега с препятствиями, рано или поздно ему должно было надоесть. Тэхён ожидал этого. И боялся. Однако прошел месяц, потом ещё один, — и ничего не поменялось. Разве что Чонгук все эти тридцать дней до следующей встречи смотрел на него взглядом голодного волка, но у Тэхёна это больше не вызывало замешательства как раньше, одно только приятное волнение и нервную дрожь в пальцах. Он теперь и сам отсчитывал дни и часы — в ожидании новой встречи. А в ноябре, после экзаменов, — которые Чонгук, разумеется, сдал блестяще, — все переменилось. Потому что с того момента он больше не считался его, Тэхёна, учеником. И хотя это мало что меняло, и в глазах общественности их связь по-прежнему оставалась предосудительной и безнравственной, и прознай кто о ней, ничем хорошим бы это не закончилось, — для самого Тэхёна это меняло многое. Во всяком случае, он наконец перестал чувствовать себя кем-то вроде злодея и преступника в одном лице. Чудовищем, поправшим все моральные нормы. В сентябре Чонгуку исполнилось двадцать, ему была открыта дорога в лучшие вузы страны. Примерно тогда же он сообщил Тэхёну, что никуда не поедет и будет поступать в местный университет — или не будет поступать вообще никуда. А через несколько месяцев подал документы в педагогический. — Здорово же будет работать вместе? И представь, как директор Мин обрадуется: он ведь как вампир, которому подавай все больше и больше молодой, свежей крови. И никакие слова, что Тэхён мог бы ему сказать, не заставили бы его передумать. Чонгук, когда хотел, умел быть очень упрямым. В те дни он частенько засиживался допоздна у Тэхёна на кухне, сгорбившись над небольшим деревянным столом, и с усердием что-то черкал в тетради, сочиняя мотивационное письмо для университета под неверным светом желтой тусклой лампы. На все предложения о помощи он откликался возмущенным, как будто обиженным взглядом, и, если б возможно было, Тэхён бы ещё больше влюбился в него за это. За его независимость. За умение принимать решения и твердо стоять на своем до конца. И за его смелость. Он стал старше и временами казался совсем взрослым, словно, замечая неловкость Тэхёна, старался компенсировать юные годы своим взрослым отношением к жизни. И постепенно эта разница стерлась. У него был свой дубликат ключей и иногда, когда Тэхён возвращался с работы позже, на плите его дожидался приготовленный ужин. Когда они были не вместе, мобильник Тэхёна не переставал подрагивать от вибрации, и к концу переписки батарея оказывалась безнадежно разряженной. И даже по ночам, оставаясь один в пустой темной квартире, прислушиваясь к безликим голосам живущих за стенкой чужих, незнакомых людей, он не ощущал одиночества и не испытывал тоски: ему попросту не позволял Чонгук. Иногда, словно преображаясь, тот вел себя в полной мере в соответствии с возрастом. Например, когда приходил по вечерам после занятий в спортивном клубе, где временно подрабатывал помощником тренера, и накидывался на Тэхёна прямиком с порога, оттесняя к стене в прихожей, выцеловывая шею и раскладывая прямо там, на твердом полу. После этого кожа на лопатках оказывалась содрана к чертовой матери жестким ворсом ковра. Но Тэхён не жаловался: ему нравилось. И если такое поведение Чонгука можно было объяснить разбушевавшимися гормонами и его возрастом, то чем оправдать свое, Тэхён не знал. Он ведь не был похож на влюбленную девочку-школьницу, тогда почему вел себя так? Почему позволял трахать себя на полу в прихожей, на грубой деревянной поверхности кухонного стола, в душе, в кровати, на кресле? Не просто позволял — просил сам. Он даже в зеркало стал заглядывать чаще и всматриваться внимательнее — не изменилось ли чего? Но губы были все те же, все тот же ровный, с родинкой нос, разве что волосы сильно отросли и давно уже требовали стрижки. Как-то раз Чонгук застал его за этим занятием, и долго смеялся, и подначивал, и спрашивал — уж не морщины ли Тэхён у себя там выискивает? А потом подошел ближе, и, прижавшись теснее, обнял со спины, и тоже посмотрел в зеркало. И сказал Тэхёну, что он безумно, охриненно красивый, что никогда Чонгук в своей жизни не видел никого красивее — даже по телевизору. И ещё сказал, что любит. И никому не отдаст. Тэхён беспомощно стоял в его крепких объятиях, разглядывал свое отражение и слушал, как загнанно бьется собственное сердце, ударяясь о грудную клетку. Рождество они встретили вместе. Чонгук пришел к десяти от родителей и принес с собой бутылку красного вина и огромную запеченную индейку. Попытка сдержать смех провалилась, и Тэхён ещё долго отфыркивался и хватался рукой за живот: уж больно потешно смотрелся Чонгук с этой зажаренной птицей в руках. Тот его веселья не оценил и, прошествовав с независимым видом (и с индейкой) на кухню, сказал, что смешного ничего не видит, и если б не его, Чон Чонгука, находчивость, то давиться б Тэхёну в сочельник лапшой быстрого приготовления. Так что в ту ночь, удобно устроившись на кровати, они ели индейку с кимчи (с кимчи Чонгуку пришлось справляться самому, потому что у Тэхёна от одного только запаха едва слезы не покатились из глаз), запивали вином, смотрели «Полярный экспресс», занимались сексом, снова ели — и даже танцевали под Фрэнка Синатру. И пока Чонгук своим волшебным голосом тихо нашептывал ему на ухо: As long as you love me so Let it snow, let it snow, let it snow Тэхён, прикрыв глаза и опустив голову на твердое плечо, думал о том, что в этом году забыл загадать желание. Глупость конечно, все равно они не сбывались, и вообще — о том, что у него было сейчас, он никогда не просил. Может быть судьба, или Бог, или другие высшие силы Вселенной лучше него самого знали, что ему нужно. А Тэхён просто всегда просил не о том. Уже ближе к утру, отмеряя рукой, лежавшей на чужой теплой груди, размеренные удары сердца и прислушиваясь к тихому дыханию, он вспомнил, что так и не поинтересовался у Чонгука о том, как тот объясняет свои ночные отлучки родителям. Хотя, наверное, не надо было объяснять: что ещё могут подумать родители, глядя на то, как их сын, прихватив с праздничного стола жареную индейку и бутылку красного вина, убегает из дома прочь, наверное, впервые не оставшись встречать Рождество с родными людьми? Само собой, что где-то его ждет возлюбленная. Было очевидно, что он ещё ничего им не рассказал. Что ж, значит и это событие тоже ещё ожидало их впереди. Впрочем, как и целая жизнь.