Разгляди

Радуйся, сирот незримая воспитательнице.

— Ты фальшивил. – бесцветно говорит мальчик в медицинской маске, когда мелодия прекращается и протяжные звуки песни затихают. Женщина за инструментом благосклонно улыбается – это был последний прогон на сегодня. — Уши почисть, я спел идеально! – в ответ на критику слышится яростный шёпот, такой громкий, что почти переходит в крик. Крышка рояля закрывается, а значит, репетиция официально закончена. Сразу слышится смех, разговоры и всеобщая возня, под ногами спешивших на улицу скрипят половицы. — Для того, у кого нет слуха, может быть... – от этой задумчивой интонации лицо второго мгновенно меняет цвет, а тело само собой делает шаг навстречу, и только Богу известно, что сейчас он хочет сделать. — Ребята, ну сколько можно! – девочка с короткими каштановыми волосами возникает сразу же, как появляется риск ссоры, вставая между двумя подростками как шлагбаум, недовольно поджимая губы. — Вы же в церкви в конце концов, оставьте разборки на потом. От укоризненного тона Рин Обито натянул виноватую улыбку, примирительно выставляя руки. Идиот Какаши только вздохнул, отвернув голову. — Прости. Дело приближалось к вечеру. Они почему-то закончили раньше обычного, теперь имея в запасе время до ужина. А ведь могли проторчать до начала девятого, потому что так происходило всегда, когда не было службы. Вмонтированные в стену электрические свечи оставляли круглую тень на стенах. — Ладно уж. – кивнула Рин, тут же добавляя. — Тебя, кстати, зовёт отец Минато. — Меня? – неужели он и правда настолько сильно фальшивил, что это заметил священник? Если так, то Обито провалится сквозь землю из-за позора. Сегодня Кушина учила их новой песне. Напечатанный текст был выдан ещё пару дней назад с заданием почитать и постараться выучить слова. Строго к ним никогда не относились, не требовали идеальных знаний греческих хоралов, а их последнее выступление и вовсе исполнялось на французском, с которым проблем почти не возникало. Кушина была доброй и, наверное, из-за этого Обито часто позволял себе ломать комедию с тем, что не успел выучить текст, забылся в круговороте монастырского быта. Но петь хорошо и чисто хотелось. Иногда хотелось хоть как-нибудь, но он не позволял себе свободы настолько, чтобы портить единый звуковой поток своей халтурой. Прихожане говорили, что они творят чудеса своими песнями. Нет, всё-таки он хотел делать это правильно. Завидев знакомое светлое одеяние, расшитое мелкими золотыми узорами, он побрёл к отцу Минато, спешно расставляющему предметы на поверхности алтарного стола. — А, Обито. Привет. – добродушно поздоровался отец, отрываясь от своего занятия и взглянув на воспитанника. Священник был похож на цветок подсолнуха с ясной летней поляны, никогда не знающий жажды и увядания. Светлые волосы, постриженные чудаковатым образом и красивая, немного печальная улыбка. И сейчас этот человек мог справедливо отчитать его за нелучшее исполнение. Он никогда не присутствовал на уроках музыки целенаправленно, приходил только на итоговые репетиции или если оставались неразрешенные дела в церкви – тогда они вынужденно соседствовали, что добавляло некоторой тревоги за свой навык. — Я хотел спросить, с кем ты говорил вчера после службы? Мне сказали, что видели тебя в вашем корпусе с каким-то незнакомым господином, которого не помнят в рядах паствы. Всё в порядке? Обито поначалу обрадовался, что его догадки не оправдались и спел он всё-таки идеально, но дослушав до конца, слегка помрачнел. Он так и не понял, что произошло вчера и своё к этому отношение. Всего-навсего странный дядька с желанием рассказать байки про их школу и откуда-то знающий имя их директора. — Всё так... я просто проводил его в уборную, потому что случайно испачкал воском. Извините, отец Минато, я должен был предупредить... – в голове строились мысли о том, кто же мог на него настучать? Какаши, конечно, был говнюком, но не стал бы тратить на такие глупости время, да и зачем ему это? Обито правда всего лишь отвёл того к умывальнику, чтобы избежать лишних проблем. — Ты поступил правильно, Обито. – всё так же спокойно, будто он и правда совсем не был разочарован чужой безалаберностью, ответил священнослужитель. Обито слегка выдохнул, но всё ещё с некоторым напряжением смотрел в безмятежное лицо напротив. — И ты имеешь полное право отвечать на вопросы прихожан как ученик духовной школы. Просто будь осторожен, ладно? — Конечно, отец Минато. Я всегда. – он сделал полупоклон, получив мягкий кивок и отправился обратно к своим. Рин о чём-то говорила с Кушиной и их диалог, очевидно, был приятен обеим, одноклассница часто кивала и улыбалась, смотря в содержимое зелёной папки, которую показывала учительница музыки. И что её могло так обрадовать? Обито мысленно попрощался с Рин до ужина, потому что обычно эти разговоры затягивались на непродолжительное количество времени. Однажды Рин вышила крестиком двух ангелов, летящих по небу как бы навстречу друг к другу, одну вышивку в канун Рождества она подарила Кушине, вторую – только пришедшему на пост отцу Минато. Последний немного смутился, ещё почти совсем незнакомый с воспитанниками и другими церковными служащими, но расслабился, увидев улыбку женщины с длинными волосами, и очень растрогался тогда, за что всем и полюбился. Это Рождество было самым лучшим. — Ну что, наказали читать псалтырь вместо ужина? – Какаши стоял за второй дверью перед той, которая вела на улицу, где заметно потемнело. Ждал его, что ли?  — Ой, отвали, а. – отмахнулся Обито, наконец выходя на воздух и ёжась от холода. Коричневая куртка плохо спасала от пронизывающего как иглы ноябрьского ветра. Какаши не трясся, меланхолично наблюдая за жизнью вечернего двора: немногочисленные одноклассники стояли у порога корпуса, со временем заползая в тёплое помещение. Уже несколько часов двое рабочих вручную опиливали покосившийся клён с редкими жёлтыми листьями. Против воли Обито погружался в странные мысли, которые возникли после короткого разговора с пастором. Быть осторожным? Осторожность никогда не мешала. — Пойдёшь? – оба спустились с лестницы и теперь стояли на мощёной дорожке, холодом тянуло будто от самих камней, а уже потом охлаждалось и всё остальное. — Иди, я догоню. – Обито было нечего делать тут. Он говорит это машинально, не думая, чем планирует заниматься. Какаши пожимает плечами и уходит в направлении корпуса. Какое-то время Обито просто стоял и слушал пилу, то прекращающую, то продолжающую пилить конечности дерева. Он терпеть не мог чувство, когда не хотелось ничего и ни к чему не лежала душа, как ни старайся увлечь себя хоть чем-то. Здешние люди в таких ситуациях молились, находили место на длинных скамьях или просто запирались в своих комнатках и молились, пока это состояние не отступало. Он знал, он спрашивал об этом многих.  Чаще всего описанное им характеризовали как праздность, Обито впервые услышал это слово от старого священника и возненавидел – пусть таким чувствам тоже не должно было находиться места в сердце – это совсем неподходящее ему слово. Праздность – прихоть, по крайней мере звучало именно так. Но он совсем не хотел того, что сейчас пригвоздило его к сырым камням и заставляло слушать раскатистый вой пилы. Обито сдвинулся с места только когда верхушка клёна грузно рухнула в ворох прелых листьев у беседки, разметав их по дороге. Рабочие облегчённо загалдели. На достаточно большой территории стояло всего несколько фонарей, два подсвечивали вход в церковь и подступы к ней, а остальные поодиночке стояли в саду и около домика священника. Тонул в темноте их ученический дворик. Острый шпиль тонкой башенки упирался в чернильное небо, грозясь проколоть, так высоко он вздымался. Серый фасад раньше мог быть светлее. В маленьких трещинах прорастал изумрудный мох, заполняя собой внутренности древней постройки. Обито не знал, забыл, сотни раз озвученную дату основания их церкви, день, когда было совершено первое богослужение. Сколько пришло людей тогда? Вереница высеченных статуй неподвижно стояла на своих местах, смотря с высоты главного входа по обеим сторонам. Дева Мария кротко склонила голову, покрытую каменным капюшоном, в руках вечно благоухала цветущая ветвь. Святой Франциск стоял рядом же, смотря прямо и сложив обе руки в молитвенном жесте, на плечах сидели толстые горлицы и крохотные пичуги, об ноги тёрся кто-то четвероногий, неузнаваемый отсюда снизу. Это мог быть кто угодно и Обито никогда не придавал этому значения. Двое архангелов играли на инструментах и держали длинные свитки. Фонари озорно подмигивали ему, через плотное стекло пламя почему-то отдавало зеленоватой дымкой.  Обито, как делал это сотни раз, неторопливо шёл в обход церкви, где ветер не был таким колючим, теряясь за поворотом и глухими стенами. Крохотный домик садового работника, скорее похожий на огромную собачью будку, растворился в вечерней темноте, будто прячась до наступления рассвета. Голые кусты сирени зябко ждали наступления морозов; если подумать, о чём здешние молились чаще всего, то Обито уверен, что о сохранении их жизни для пышного цвета летом. Скоро им должны поручить обвязывать замёрзшие кусты и только от перспективы этого занятия сделалось дурно, а уж копаться в такую погоду в земле было сродни наказанию, благо лишь то, что до весны об этом можно позабыть. Гигантским ржавеющим секатором иногда пугали ночью в канун Дня Всех Святых. Окошки второго, женского корпуса, горели тёплым рыжеватым светом. Какие-то гасли, но через время снова зажигались, как обычно бывает вечером, когда все спешат сделать свои дела в свободное время. Девочки, обычно толпившиеся компаниями у дверей, сегодня до ужина гулять не выходили, да и не в привычке у них было гулять в одиночку, все в основном предпочитали совместные игры. Рин не слишком близко общалась с одноклассницами, поэтому большую часть времени их небольшая компания проводила вместе во дворе, но Какаши, конечно, куда реже. Девочки могли приходить в противоположный корпус просто так, они к ним – нет. Этого скорее всего даже не было нигде прописано, но правила знали все и соблюдали без нареканий. С Рин они не виделись только в учебное время, в остальном встречаясь в общей столовой, на занятиях по хору, перерывах и, конечно, богослужениях.  Когда он был маленьким, всегда закрывал глаза во время обхода церкви с крестным ходом, в момент равнения процессии с некрополем. Иногда Обито не мог просчитать момент прохождения этой точки наверняка, потому что закрывал глаза заранее и открывал по интуиции, каждый раз страшась посмотреть раньше времени и наткнуться глазами на утопающие в траве надгробия, в несколько раз древнее церкви. Это его и пугало: не было их школы, не было прихода, не было даже деревьев, посаженных молодыми саженцами после, но были упокоенные в тихом месте останки, разбросанные как игрушки, на задней территории возведённого комплекса. Он верил в Бога, а значит верил в душу и её коридор от Земли и до Неба. Не понимал, почему над ним посмеивались из-за боязни призраков, если по всем законам они действительно существовали.  Девочки рассказывали, что несколько раз видели в их спальне фигуру чёрной монахини, сгорбленную и старую. Она склонялась над выбранной жертвой и хрипела ей в лицо пока та спала, а однажды даже душила, после чего перепуганная девочка проснулась от страшного кашля, а самой монахини и след простыл. Обито понимал, как глупо это могло звучать, но после услышанной истории до смерти начал бояться женского корпуса, в который ему к счастью и так нельзя было заглядывать. Рин, тоже разделявшая мнение о промыслах старухи, уговаривала его сходить исповедаться, что Обито с большим трудом осуществил, после чего навязчивый страх женщины в чёрном пропал. А некрополь... С возрастом он начал относиться к тому с исторической почестью, потому что услышал, что останков там скорее всего давно нет, а каменные гробы стоят больше как реликвии, нежели усыпальницы. Но души, души привязывались не останками, не ими одними. Обито впору закончить свой единоличный крестный ход и отправиться ужинать. Несмотря на пришедшее спокойствие со временем, это место всё ещё в какой-то мере пугало, вызывало непроизвольную дрожь по телу, а может то был ноябрьский ветер, наконец отыскавший его здесь. Широкие кресты покосились со временем, стёртые таблички попадали на землю. Трепыхался разросшийся у оградки сухостой и Обито невольно засмотрелся на этот совершенно неживой застывший пейзаж с жухлой травой, безвольно следующей за воздушным потоком. Ветер выл на разные лады, как будто знал язык человека и пытался до него докричаться. Он собирался идти, оторвав взгляд от мрачной картины, но не успев сделать и шагу, застыл, прислушиваясь к гулу; кроме него кругом стояла абсолютная тишина, не типичная для позднего вечера – зловещая. Разум сигналил о начале немедленного марафона прямо до корпуса, а тело, замёрзшее и притихшее, намертво вросло в землю, против воли начиная различать слова в песни ветра, которые человек знает. В какой-то момент Обито начал слышать каждый шорох, каждый треск вековых деревьев, склонившихся над гранитными плитами. Чем дольше он стоял, тем интенсивнее и ярче были звуки. В сухостое заскреблось что-то, что ему не хотелось видеть. Плач ветра стал чётче и протяжнее, ближе, чем секунду назад, уже где-то совсем рядом с ухом. Кровь отлила от лица и свернулась в одну густую каплю. Он звал его.  — Обито... Одеревеневшая шея повернулась в сторону забора, а глаза всё отказывались видеть. Господи, помоги ему не умереть в этом месте, помоги вернуться к теплу и свету пока оно его не настигло. Секунда, две секунды и один громкий удар сердца, взгляд самопроизвольно фокусируется на том, что шелестело у забора. Обито не видит света и не чувствует тепла, встречаясь глазами с чёрным и вязким, обращённым в его испуганные. Он кричит даже не как девчонка, а как кошка, которой наступили на хвост, неоднородно и отчаянно. — Идиот! Мадара шикнул на него, приставив палец к губам, про себя думая сматываться, пока на этот вой сирены не сбежался весь честной народ. Мужчина сделал такие страшные глаза, что парню стоило скорее продолжить кричать, но он на удивление успокоился, закрыв рот обеими руками и тяжело дыша. Издали послышался топот, будто по степи бежал табун лошадей. На мгновение Мадара решил, что опасения быть услышанным оправдались, покуда в голове не возник неменяющийся здешний режим. Орава ребятни высыпалась на улицу, донося обрывки своих разговоров до периферии, где разворачивалась их немая сцена. Вечерняя трапеза стыла и ждала прожорливые рты. Его собеседник на вечер не обратил никакого внимания на радостные звуки идущих на ужин одноклассников, стоя в неестественной позе как взмокший воробей, глупо уставившийся на ворона. Мадара устало вздохнул, коснувшись переносицы и позволив себе пару секунд молчания, после с трудом выдавая самый мягкий тон из своего арсенала. — Привет, Обито. Помнишь меня? – Учиха ощущал себя маньяком у забора, вышедшим в поздний час на охоту. Не хватало свистнуть или предложить жвачку через железные прутья. Пацан всё же отнял руки от лица, облизнув губы, в глазах отразилось запоздалое узнавание. Выглядел он так себе, без дневного света разглядеть было сложно, но бледное лицо заменяло спрятавшуюся в тёмно-синих облаках луну. В следующий раз нужно выбрать другие обстоятельства для встречи.  Вопрос никчёмный, потому что Обито, очевидно, помнил, а после такой яркой второй встречи, не забудет ещё очень долго. Обито помнил, но говорить с ним не спешил, всё ещё сохраняя тень испуга на лице и напряжённый опасливый взгляд. Их отделяло пару раскрошившихся могил, поляна вялой травы и витой чёрный забор, на прутья которого Мадара положил руку, терпеливо ожидая, когда пацан оттает и соизволит ответно его поприветствовать. Некрополь заметно просел и врос в землю за прошедшие годы, он помнил, что косой ещё в прошлом крест был выше. Погода сегодня холодная по-зимнему, кожаные перчатки покрывались влагой от редких небесных капель то ли дождя, то ли мокрого снега. Собранные в низкий хвост волосы тоже мокли, Мадара натянул ворот пальто выше к лицу, смотря на Обито. Молчит. Молчит, как воды в рот набрал, сейчас лопнет. — В чём дело, Обито? – Учиха чуть клонит голову набок, про себя лишь надеясь, что парень не находится на низком старте, чтобы убежать из даже самому Мадаре мало приятного места. Опасно до невозможности. — Да нельзя мне с вами разговаривать! – выпаливает подобно молнии, наконец прорезавшей сшитую пелену тёмных облаков. Надо же. Он всё-таки оказался говорящим. В целом, в их первый раз Мадара тоже не дал мальцу толком поучаствовать в диалоге, только показывать очевидные реакции полного непонимания. Могло случиться и так, что его отвратительное природное чутьё не сыграло на руку и сейчас и перед ним стоял всего-навсего глупый, напуганный ребёнок, не умеющий связать двух слов "по-людски", а не по уставному, но которого в своей голове Мадара наделил чуть ли не священным саном и неоспоримым профессионализмом, а главное – экспертностью в интересующих его вопросах. Однако, чужое отчаянное признание поумерило возникшие мысли. — Почему? Ты кому-то говорил о нашей встрече? – спокойно, но испытующе. Обито тут же закрыл рот, потупив взгляд к сыреющей земле. Это плохо. Перспектива лишний раз попадаться на глаза совсем не добавляла возможностей. Мадара в деле своём был связан по рукам и ногам и верёвки на него накидывали даже те, кого он не знал лично, но кто мог прознать о нём. Положение – хуже не придумаешь. — Или может в вашей пастве царит дискриминация по какому-то признаку? Я недостаточно набожный для тебя, Обито? А ведь убогих тоже любить необходимо... – Мадара сразу понял, что простыми вопросами добьётся чуть больше, чем ничего, а вот провокации с его настороженным оппонентом почему-то работали на ура.  — А-а-а! Да не в этом дело. Не знаю. – Обито призадумался на некоторое время, отняв взгляд от чернозёма и сместив его на бесстрастное лицо Мадары. Нет, у него точно не могло быть желания говорить со странным типом в лице Учиха и уж тем более отстаивать возможность с ним говорить, но это в самом деле не являлось чем-то запрещённым и пацан, кажется, думал именно об этом. А может, просто тянул время, размышляя о том, как более филигранно рассказать о непонятном мужике всем своим друзьям и наставникам, что, по-видимому, он уже мог сделать. — Тебя запугал ваш падре? Как его там... – Мадара бы, безусловно, мог поспорить, кто кого запугивал последние дни, но по лицу мальца проскользнула тень и она ему не понравилась. — Отец Минато, вы даже этого не знаете? – буркнул Обито, пнув носком ботинка маленький камешек, на что Мадара только фыркнул.  — Из головы вылетело.  Парень поёжился, убирая руки в карманы и развернулся, медленно следуя по дорожке некрополя. Мадара отзеркалил его действия, идя вдоль забора в таком же темпе. Неужто, всё-таки провал?  — Я не... не говорил никому, он сам. Он выдаёт это между делом, шагая словно с колодкой на ноге, так тяжело и неохотно. Каторжанин, гонимый внутренней дисциплиной к пресному ужину. У Мадары что-то скрутило, но быстро отлегло, когда перед глазами возник образ отца Минато, значит, так звали этого елейного мотылька в белом. Отец Минато, видимо, не страдал доверием и заимел себе пару докладывающих всё и вся шпионов. Предусмотрительно, падре. — У тебя есть родители? – Мадара был танком, а Обито лужайкой, которую тот решил пробороздить железными гусеницами. Все знали, что чем грубее лесть, тем проще в неё верят, но не знали, что чем прямее и не к месту задан вопрос, тем больше вероятность, что на него так же прямо ответят. Не успеют смутиться и ответят. Хождение вокруг да около могло стоить жизни. — Нет у меня никого! – хорист тормозит, возмущенно высказывая это выросшей перед ним гранитной глыбе.  — А пытались найти новых? Обито шумно выдыхает, стараясь успокоить то, что рвалось изнутри, с чем на удивление справляется быстро и успешно, нехотя переводя взгляд к человеку за оградой. — У нас есть гувернантка. Мы с ней... — Понял. – самопроизвольно прерывает его Мадара, о чём тут же жалеет. Он слишком хорошо знал, как работает патронаж в таких учебных заведениях, конкретно в этом уж точно. Гувернантка – эдакая мама для всех детей, обычно одна на группу из пятнадцати человек. Нормальная, законная практика. Обито понуро умолк, шмыгая носом и с какой-то непонятной грустью устремил взгляд к размытым очертаниям корпуса. Учиха скучающе посмотрел на белого ангела в вечной печали, Обито всё ещё стоял на месте. Напряжение съедалось трёхсотлетними мертвецами, оставляя их обоих без сил. В парне больше не было страха, а в нём ужаса, что чужой страх перечеркнёт его планы. Детские, живые голоса слышались даже отсюда, приносилось ветром протяжное эхо. Мадара парадоксально отметил, что страх на чужом лице нравился ему куда больше, чем внезапная отрешённость, пусть ни то, ни другое, очевидно, к себе не располагали. Когда не находишь подходящей темы для разговора остаётся только прибегнуть к ностальгии. — Дружок у тебя с приветом конечно. В церкви носит маску, потому что аллергия на благовония? Несмотря на понятное желание того ретироваться, Мадара заметил что-то ещё, что интерпретировал в свою пользу, даже не имея достаточных доказательств. Обито не смотрел на мужчину как на прокаженного или умалишенного калеку у церковной паперти, коих явно повидал немало. Хорист должен был чувствовать опасность, потому что Мадара действовал опасными методами, приходя под вечерним покровом сюда, со стороны простых непросвещенных обывателей по ту сторону забора, но иного выхода не было. Со вторым визитом нельзя затягивать, иначе образ, исказивший привычную картину мира мог забыться, а потом и стереться из молодой эластичной памяти, где месяц эквивалентен году. Мадара видел в чужом взгляде что-то ещё, но не мог дать этому определение, просто туманная эмоция, не считывающаяся резко негативно, возможно, совсем призрачное расположение, которым пацан был совсем не доволен. Обито кисло улыбнулся. — Да я сам не знаю, если честно. Он всегда её носит.  — Тогда он должен просто кайфовать от исповеди, прячась за перегородку. Парень тихо рассмеялся, отрываясь от неменяющегося пейзажа и возвращая зрительный контакт. — А девчонка симпатичная. В моё время их не было. — Так вы всё-таки? — А ты думал, я провожу антропологическое исследование монастырского приюта? – а заодно и порнушного чтива Генри. Обито непонятливо свёл брови, на что Мадара только махнул рукой. В теории, тот мог рассказать Учиха достаточно тайн и уже поделился некоторыми любопытными вещами, а значит, по всем законам крепкой дружбы, надо было поделиться и своими, хотя мужчине казалось очевидным сопоставить два и два. Значит, парень не сразу признал в нём не просто психа – печально... — Обито. Об этом ты точно не говоришь никому, понял? Я серьёзно. Получив кивок в ответ Мадара со скрытым энтузиазмом отметил, что Обито подошёл ближе, не настолько, что можно схватить за горло через прутья, но достаточно для того, чтобы не напрягать слух, пытаясь разобрать чужое мурлыканье под нос.  — Скажи, здесь изменилось что-нибудь после прихода Минато? — Конечно. – лаконично подтвердил, теперь действительно смотря по-другому. Как на соратника? Куда там, просто на того, кто тоже "в теме". — Раньше здесь было совсем по-другому. Мадара кивнул, механически засунув руку в карман в поисках пачки, но одёрнул себя, вместо этого спрашивая дальше. — Тебе он нравится? — Он всем нравится. – Учиха решил с секунду помолчать, видя, как Обито что-то обкатывает во взъерошенной голове. — Будет грустно, когда отец Минато уйдёт. — Почему он должен уйти? – тут же поступивший новый вопрос заставил парня прикусить язык. Мадара совсем не хотел напирать на него, но не научился иначе и не имел достаточно времени в запасе, чтобы предложить поболтать в более комфортной обстановке. Не существовало для них таких вариантов. — Если не секрет, конечно. – Мадара очень плохо играл дурака, но иногда это всё же срабатывало. — Он как бы... пришёл на место прошлого священника, который служил здесь много лет, но заболел и сейчас лечится. – Обито определил его как аутсайдера церковного мира, пропустившего все горячие новости за последние годы и, по-видимому, решил милостиво обрисовать основную картину.  Мадара тихо усмехнулся. Этому болящему уже при нём было не мало лет и в моменте никто не жаловался, пока не раскрылась формула идеального пастора. Молод. Они считали, что пастор должен быть молод. Их пришлый служитель извратил всю систему, хотя она изначально была извращена, не удивительно, что этот Минато нравился им больше. Когда Мадару встретило молодое лицо, он понял, что что-то действительно изменилось, вернее, вновь откатилось к исходному. Молодой пастор, горящий какой-то ещё неизвестной идеей. Не фанатичным здесь было не место. — Да, я знал его. И что, Минато справляется лучше?  — Я бы не сказал, что лучше. Просто нам с ним интереснее, он организовал отдельные занятия музыкой для учеников. — Что, прям сам вас петь учит? — Нет конечно, у него и без нас дел много. С нами занимается госпожа Кушина, ну вы вроде её видели. Мадара задумался на слишком долгие секунды, стараясь сформулировать мысль, которую готовился обрушить на хориста следом. — Слушай, ты не знаешь..? – он только начал говорить, но Обито уже выглядел так, будто ждал, что Мадара спросит его про левиафана, залетевшего к ним со сломанным крылом. К сожалению, его вопрос будет куда прозаичнее. — У вас здесь живёт, как бы сказать, сумасшедший дядька?  Обито поначалу опешил, но кажется, крепко задумался над такими нетипичными вводными. Мадара мог сказать "не от мира сего", но это было бы так же глупо, как прийти в тюрьму и спросить охранника о подозрительном человеке с наколкой. — Здесь много кто живет и никто не кажется мне... сумасшедшим. Вы знаете как он выглядит? Мадара качает головой, тщетно стараясь представить интересующий его образ, но человек расплывался в мыслях, никак не желая обрастать конкретными характеристиками. Слишком глупо будет назвать Обито пару деталей, которые не должны были поменяться, потому что они слишком заурядные и тот будет подозревать любого, кто под них попадёт. Если Обито не ответил сразу, значит, здесь его правда быть не могло или малец нарочно строил из себя незнайку. В любом случае, Мадара обязательно вернётся к этому вопросу. — Ладно, не бери в голову, возможно, он давно мёртв.  Обито протестующе открывает рот, но видя чужой взгляд, передумывает спрашивать снова. Но спрашивает другое, меняясь в лице, как если бы сбросил пелену не ушедшего до конца оправданного недоверия. — Что вам нужно от меня? – он даже смотрел как-то иначе, с прояснёнными, не тронутыми затворническим этикетом, глазами подросшего ребёнка, без запинок и дотошной осторожности. Как-то запоздало он задаёт этот вопрос, но Мадара не удивляется. — От тебя – ничего. Разве что... иногда делиться новостями с почётным выпускником, это же совсем несложно, так?  — Почему я? – не будь тут забора, Учиха бы присел перед ним на колени, как садятся, когда пытаются объяснить что-то детям, и сказал что-то вроде: "Не почему, Обито. Ты не особенный и не избранный, даже если таким тебя грешным делом считаю я сам. Тебе просто не повезло меня встретить". И Мадара хочет хотя бы сделать попытку не сеять ложное зерно в этом мальчишке, потому что лишний энтузиазм загубит того стремительно. Он должен думать о том, что помогает сам, не о том, что Бог избрал его чьим-то помощником.  — Мне некого просить больше. Я приехал сюда снова спустя много лет и в этом городе у меня не осталось ни одного знакомого. Я просто хочу кое-что вспомнить. — Вспомнить что? – Мадара терпеливо набрал воздуха в лёгкие, перемещая взгляд на размытую линию горизонта по правую сторону. С церковью граничили пару жилых домов и кучка мелких институций, за углом функционировала пожарная часть, где на их территории, игнорируя технологии настоящего, тоже стояла башня с колоколом.  — Как оно было. И как есть. – ему нечего ответить, потому что в голове почти пусто. "Почти" – хуже, чем ничего. Если бы он забыл всё, то никогда бы не пришёл сюда снова, не пытался распарывать аккуратные швы памяти. Его главное наказание в том, что он ещё помнит. — Для меня важно не потерять память. А ты ещё не успел ничего забыть. Казалось, что Обито анализировал, вернее, пытался вычленить из туманных слов Мадары истину, что выглядело до печального умилительно. Если Обито её отыщет, Учиха будет ему признателен.  — Вам помогло это место? — Это место помогло мне избежать другого чудесного места.  Пацан по ходу диалога всё чаще олицетворял собой вопросительный знак и Мадару это невозможно веселило, что не укрылось от внимания Обито, который возмущённо того окликнул. — Не всё сразу, малыш. У тебя есть мобильник?  В ответ только отрицательно помотали головой. Парень даже приуныл, а Мадара закатил глаза, посчитав свой вопрос искренне тупым, наивно полагая, что за двадцать лет это место стало более открытым к цифровому миру. Порывшись в бездонных карманах пальто, Учиха достал чёрный кошелёк, а оттуда сложенную вдвое бумажку с номером телефона, предусмотрительно написанную к такому случаю. Стационарный телефон у них был точно и звонить по нему не то чтобы проблематично. Такие древние машины – самый лучший, хоть и не самый удобный способ, передавать информацию без боязни утечки. — Если надумаешь позвонить, то звони перед отбоем. – у него явно могут появиться вопросы и с каждым днём их количество грозилось возрасти. В этом случае, Мадара любезно предоставлял себя в качестве консультанта, пусть изначально это была роль Обито. — Ты толковый парень, поменьше слушай учительскую шушеру и цены тебе не будет. – особенно сильный поток ветра напомнил о неудобстве разговоров на свежем воздухе. Обито, чуть помедлив, осторожно забрал бумажку, протянутую сквозь прутья забора, пристально разглядывая. Они немного вышли за рамки векового расписания. На сегодня достаточно. *** Обито сжимал в руке клочок бумажки, а когда понял, что сжимал слишком сильно, расстегнул молнию на куртке и сунул ту во внутренний карман. Ему отчаянно хотелось пойти в комнату, завернуться в одеяло и проспать до утра, не думая о новой встрече с этим Мадарой, чей образ не покидал мысли даже после того, как он поспешно вошёл в тёплое помещение. Он совсем забыл о времени, несложный вывод об окончании трапезы сложился при виде полупустой столовой. Оставшиеся ученики лениво тащили подносы к мойке, кто-то двигал разбежавшиеся в разные стороны стулья, создавая противный скрип. Обито шмыгнул носом, удрученно вспоминая, что упустил шанс поболтать с Рин, которая наверняка ждала его за их столиком. Ещё больше удручал голод по собственной глупости. Приборы демонстративно лежали рядом с пустой тарелкой. С усилием толкая тяжёлую дверь, Обито снова вышел на улицу, где, кажется, стало ещё холоднее. Мечты о кровати вселяли хоть какие-то силы для преодоления знакомого маршрута до корпуса. Тягучая неудовлетворённость внутри только крепла с каждым эпизодом этого бесконечного дня и Обито хотел проклясть самого себя за такие мысли, но он чувствовал, что это ещё не конец. Он никогда не замечал в себе такого странного пренебрежения ко всему окружающему в моменте, может дело было в упущенном ужине, а может, в идиотском Мадаре из-за которого он его пропустил, но хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть брусчатку, кусты сирени и странную косую тень в коридоре. На первом этаже стоял мрак и единственный квадрат света исходил от маленького окна, вытягивая человеческие очертания во всю стену, делая их нечеловеческими. Тень дрогнула, будто замечая, и поплыла в сторону Обито, который тут же отпрянул. Сразу после, негромкий голос со знакомой интонационной смесью назидательности и усталости дал понять, что не является чёрной монахиней, сбежавшей из женского корпуса. — Ты пропустил ужин. – его перестанут пугать сегодня? Обито ровняется с показавшимся из-за угла Какаши, проходя мимо с усталым вдохом. Сердце ещё колотилось от внезапного столкновения и когда страх ушёл, осталось раздражение. Не терпелось поскорее покинуть мрачный коридор и подняться к свету и жизни по которым он успел соскучиться за это время непрекращающегося напряжения и темноты. — Спасибо, кэп. – Обито продолжает свой нелёгкий путь до лестницы, тут же слыша шаги следом, но не оборачивается, пока смысл сказанных дальше слов не доходит до него с опозданием. — Что ему от тебя нужно? И главное, почему ты не возражаешь? – Хатаке никогда не меняет пластинку своего занудного тона и не будет менять даже если их школу охватит пожар, который нельзя будет потушить, и единственным способом спастись останется бегство, даже тогда не станет менять. Обито жмурит глаза, прогоняя абсолютно жуткую и взявшуюся в голове из неоткуда картину, медленно возвращаясь к реальности и ровно заданным, выбивающим воздух, вопросам. Он оборачивается из-за плеча, преодолев всего несколько ступеней и смотря на застывшего внизу одноклассника. «Почему ты не возражаешь?» — А ты следишь за мной? – резко задаёт вопрос следом, игнорируя те, что спросили у него. Оранжевая лампа в виде свечи периодически мигала и Обито захотелось разбить её о стену. — Погоди, это всё-таки ты тогда настучал отцу Минато на меня? — Нет. Но для тебя же лучше, что это сделал кто-то другой. — Обито недоверчиво сводит брови, не отрывая взгляда от Хатаке, который в свою очередь делал то же самое, но выглядя в десять раз невозмутимее Обито. Если бы последний также разгуливал в маске, то и его эмоциональная палитра сразу потускнела. Хотя, кое-что в Какаши выдавало изменённое состояние, но точно выявить это "кое-что" не находилось возможности. — Да почему ты... какое тебе вообще дело? Заняться нечем? Иди лучше спать, уже почти десять. — Господи, у Обито не было сил для того, чтобы поддерживать этот ни к чему не ведущий диалог, а сил на споры и подавно. Какаши видел его с Мадарой. И что с того? Раз он утверждает, что не докладывал об этом отцу Минато, то в этот раз о встрече никто не узнает. А если и узнает, то ему, по правде говоря, будет глубоко безразлично, потому что ничего плохого в этих странных обстоятельствах не было. В первый раз Мадара показался ему куда более чокнутым.  — Прекращай это, Обито. У тебя могут быть неприятности, если этот тип что-то выкинет, а потом выяснится, что ты ошивался с ним рядом... — Тебя забыл спросить, Какаши. – он перебивает и делает это с какой-то плохо скрываемой злобной иронией. Обито с головой накрыло повторяющимся утренним эпизодом и он только сейчас понял, что бесило его сильнее всего. Схожесть, нет, попытки Хатаке быть похожим на отца Минато. Вот уж действительно, человек желающий занять место священника в будущем. Скверные, надо сказать, попытки, а может дело в том, что Обито эта игра в старшего товарища никогда не трогала. Но у того рано или поздно должно начать получаться, он не сомневался. Какаши уже делал небывалые успехи и с послушаний его всё чаще начали освобождать для каких-то индивидуальных занятий, о которых одноклассник неохотно рассказывал им с Рин. Будто они не в состоянии понять. Ни одна живая душа не говорила об этом напрямую, но все знали, что Хатаке в несуществующем списке будущих перспективных семинаристов стоял первым. И тот знал тоже, но никогда не признавал, что его выделяют. — Слушай. – глухо начал Обито, еле заметно раскачивая корпус взад-вперёд. — Я, конечно, безгранично уважаю твою преданность церкви и нашей школе, ты у нас по праву самый, – он хмыкает, выделяя "самый", – перспективный ученик, но твоё следование даже самым чокнутым правилам делает чокнутым тебя самого.  Он всё ещё стоял наверху, в этот раз не особо следя за чужой реакцией, поддаваясь потоку навязчивых мыслей. Смотрит, когда уже заканчивает говорить, замечая, что Хатаке опустил глаза в пол и даже как-то ссутулился, что было неожиданным. Какаши постоял так с секунду и медленно пошёл в обратную сторону от лестницы, оставляя стоящего на ступенях одного. — Я не хотел. – Обито буркнул ему вслед, на что Какаши сухо кивнул, избегая зрительного контакта и скрываясь за дверью первого этажа. И куда он пошёл? Удаляющиеся шаркающие шаги ещё некоторое время были слышны в коридоре, а потом затихли. Раздражение не ушло, но лёгкая встряска добавила ему сил. Обито резво прошагал наверх, где горел свет и кипела жизнь в комнатах. В одном из помещений, где они брали книги, он проводит минут десять, не больше, а возвращается без гнетущего чувства в груди. Но так, будто сделал назло и от этого не было плохо. Зайдя в комнату и плюхнувшись на неаккуратно заправленную постель, он молча смотрел в потолок, а когда надоело, повернул голову вправо. На тумбочке стояла тарелка с тремя картофелинами и рыбой. *** — Извините, что пришёл так поздно. – Какаши хочет закрыть дверь в мягкой обивке, но от ветра она с глухим стуком закрывается сама. В доме пахнет деревом и церковным маслом. — Проходи, не стой на пороге. Что ты хотел? – отец Минато не спит, сидит за столом, откладывая чтение, когда он заходит. По левую сторону от него кружка с недопитым кофе.  — Просить отлучку. — Причина? Он знал, но всё равно каждый раз спрашивал. У Какаши ответ не менялся. Так было нужно. — Хочу навестить отца. – этот стандартный ряд ответов отскакивал от зубов, но Хатаке понимал, что без специального разрешения отпускать их не имеют права. Он был не уверен, что кому-либо ещё позволяли делать это так часто даже с нужной бумажкой. Отец Минато кивает, с непонятной эмоцией смотря на Какаши, будто о чём-то думал или принимал решение. Какаши знал, что он уже всё решил, значит дело было в другом. Минато отводит взгляд и возвращает в руки квадратную синюю книжку, протягивая между страниц закладку в виде ленты, а потом убирает. Сегодня он казался ещё более спокойным, чем обычно. — Тебя что-то беспокоит? – он спрашивает, сортируя рабочий стол, хотя на нём был относительный порядок.  — Нет, отец Минато.  — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться за помощью? – Какаши стоял неподвижно, наблюдая за чужими руками и укатывающимся к краю серым карандашом. — Да, отец Минато. За спиной мужчины висел гобелен, было видно, что висел он здесь давно, но цвета почти не утратили яркости. Дева Мария в золотом одеянии на синем фоне с россыпью белых звёзд, внизу изображение украшал большой полумесяц, а вместо привычного для иконографии свечения в области головы были острые лучи солнца. Какаши обычно смотрел на него потому, что тот висел прямо перед его лицом, но сегодня изображение впервые показалось ему по-настоящему красивым. — Как третья группа, в порядке? – книги раскладываются и ложатся друг на друга от большой к маленькой – Писание лежало отдельно. — Мы не отстаём от графиков.  Если попросить человека представить дом священника, он наверняка вообразит его максимально аскетичным: жёсткая кровать, деревянный стул и лампада. Дом, вернее небольшой двухэтажный домик, отца Минато представлял собой историческое здание из камня с давно не реставрирующимся фасадом. Он не был ни помпезным, ни даже просто хорошо обставленным, но аскетизм здесь отсутствовал. Хатаке не мог сказать с уверенностью, насколько много сюда принёс сам настоятель, но склонялся к тому, что добрая половина вещей здесь уже была. Забитые доверху разного рода предметами шкафы, узорчатая посуда за стеклом и кувшины странных форм, напоминающих восточные. Часы с маятником. Растения в горшках под лампой, становящиеся только выше с каждым его приходом. Свисающий с потолка оранжевый абажур. А главное, обои, с абсолютно дурацким цветочным рисунком.  — Все трудятся добросовестно? — Вполне. – Обито не в их числе, но Какаши не хотелось вдаваться в подробности.  Минато заканчивает с уборкой стола и вновь смотрит на Какаши, кажется, вполне довольный его скупыми ответами.  — Нам предложили выступить в другой церкви. Интересно. Неужели к праздникам их захотели слышать где-то ещё? Эта новость должна всех обрадовать. — Мы успеем подготовиться? Священник задумался, устремляя взгляд куда-то вверх, где мерно покачивался абажур, но решение пришло к нему быстро. — Возможно, придётся задерживаться после службы. Думаешь, это не сильно вас нагрузит?  — Нет. Я думаю это будет правильно.  Какаши молчит и тоже отводит взгляд, вновь смотря на гобелен и умиротворённое лицо Девы. — Ostra Brama. Хатаке возвращает фокус на настоятеля, сначала желая переспросить, но чуть погодя, справляется сам. — Острые ворота? — Да, если переводить буквально. – Минато оборачивается из-за плеча с еле заметной улыбкой оглядывая полотно. — По сказанию, этот образ явился людям на городских воротах в Вильне. С происхождением названия до сих пор не могут определиться, но с того времени, как икона была явлена, это место священно, и во всём мире её почитают как Остробрамскую. Она висела тут ещё до меня. Теперь это полотно внезапно приобрело историю и стало не просто красивым. История есть у всего, Какаши понимал это, но не все истории хотелось знать. Чужой дом всегда оказывал на него какой-то гипнотический эффект. В моменты пребывания здесь ощущалось вязкое спокойствие, а бдительность усыплялась от тепла и сильного маслянистого запаха. Страх тоже куда-то рассеивался, остался по ту сторону двери с мягкой обивкой на промозглой ночной улице. — Отец Минато. А вас беспокоит что-то? – Какаши спрашивает так же легко, как если бы они постоянно делились откровениями. Он сам не знал, почему делал это. Священник словно не удивился чужому вопросу, улыбнувшись чуть более явно, но всё равно с какой-то грустью. Некоторое время он ничего не говорил. — Скажи, Какаши, тебе кажется она чем-то необычной? – Минато приподнял руку, указывая себе за спину, вновь призывая обратить внимание на гобелен. Чуть согнув голову, как если бы так стало лучше видно, Какаши внимательно всмотрелся ещё раз. Честно, она казалась ему необычной целиком и полностью: и гигантским месяцем и солнцем у лика, и её живым, просто спящим лицом. Если странностей находится слишком много, нужно смотреть на то, чего нет. Всё оказалось слишком просто. — Она без младенца на руках. Минато смотрит на него с какой-то благодарностью или так кажется только Какаши. Кивает, подтверждая догадку. Они молчат, думая каждый о своём, пока настоятель его не спрашивает. — Когда ты хотел? — Вечером через три дня. В среду. Отец Минато улыбается и впервые за сегодня без тени меланхолии. Хатаке невольно дёргает уголок рта вверх под маской. — Кушина сходит с тобой. *** С серых стен капала вода, стекая по трубам образовывала ручьи и пузырящиеся воронки. Дорога не успевала просохнуть, как снова начинался дождь. Вечер среды был на удивление светлым – без закатного солнца, но с густым клубящимся туманом, сквозь который непрерывно моросило. На краю города холод ощущался острее, последние редкие постройки остались позади. Весь путь они идут молча, так же молча заходят во всегда открытые высокие ворота. Госпожа Кушина никогда не идёт дальше, обычно присаживаясь на железную лавку, терпеливо дожидаясь, когда Какаши вернётся. К тому времени, как они оказываются на территории, дождь заканчивается, а войлок водяного пара расползается ещё больше. Сегодня, кроме них, здесь никого не было. Пустующая лавка серебрилась каплями и женщина замерла поодаль, с отрешённым лицом наблюдая за тем, как воспитанник выученным маршрутом проходит вдоль участков, и как постепенно растворяется в тумане чужая светлая голова.