Разгляди

Он не мог отдать ему брата, как не мог знать, захочет ли тот принять совсем другую жертву. Так или иначе, Мадара лишил выбора всех троих. Его лицо не менялось, пока они ехали по заснеженной дороге. Мадара контролировал это как мог, иногда ловя своё отражение в зеркале заднего вида. Внутреннюю агонию выдавало мертвенно-бледное лицо и метающийся туда-сюда взгляд, периодически становящийся слишком красноречивым. Водитель, однако, на него не смотрел, следя за дорогой и то и дело включая дворники. Машину штормило, и от разбитого лба Учиху спасал только тугой ремень безопасности, что перетягивал и без того сжатые в кучу органы. Мадару штормило параллельно с автомобилем, формируя в нём коктейль из тошноты от тревоги и от душного, пропахшего еловым ароматом салона. Если его вывернет сейчас, то они определённо остановятся, а Мадара умрёт от страха на месте, перед этим попытавшись убить водителя. Он не просто боялся, он был в ужасе. Минут двадцать спустя от начала дороги Учиха уже не пытался смотреть в зеркало, чтобы отслеживать свои гримасы, только чуть наклонял голову, стараясь увидеть дорогу, пребывая в надежде не увидеть ничего, что могло быть похожим на погоню. В его голове нарисовалась чёрная грузная машина с большими колёсами, которые могли с лёгкостью преодолевать дорожные ухабы. Им бы хватило времени, чтобы спохватиться. Особенно крутой поворот готов был заставить Мадару рыдать, но он лишь сильнее стискивает зубы и прикрывает нос рукавом синей куртки. Он хочет спросить, сколько им осталось и сколько осталось ему, Мадаре, чтобы не издохнуть на заднем сиденье чужой дорогой тачки в луже своей рвоты и с отцовским инсультом. Самая жалкая смерть, которую можно придумать. Он слишком рано понял, что не имеет плана – вообще никакого – когда адреналин отступил, даже перспектива убийства водителя показалась ему более логичной, чем то, что он уже сделал. Идиот, настоящий придурок. Если сидящий за рулём старик рискнёт открыть окно, то Мадара высунет голову как псина, подставляясь под метель, а потом будет сидеть намокший, но, возможно, ему станет немного лучше. Учиха пару раз порывался попросить об осуществлении его, возможно, последнего желания, но каждый раз сухие губы плотно смыкались обратно, когда он был готов подать голос. Нет, он ни за что не посмеет открыть рот. Просто пусть они остановятся. «Пожалуйста, давайте сделаем передышку, обещаю, это не займёт много времени, потому что за нами, скорее всего, уже едут, а я очень не хочу, чтобы нас догнали, пока я блюю в этой снежной глуши, уж лучше на полном ходу. Кстати, вы знатно проебались, когда решили так резво выехать из приюта, потому что я вообще не тот, кто вам нужен. Нет, серьёзно, приехали за котом в мешке, в машину могла прыгнуть тётка и вы бы тоже увезли её с собой? К слову, если вас через километр подрежет разъяренный мужик, то скорее всего назад вы поедете в одиночестве. Мой брат такой же, только немного ниже, в этот раз не должны обознаться. Ну, что-то я заговорился, мне вот только интересно, что будет, если мы всё же успеем...» Машина замедляется и поворачивает, ветви невысоких деревьев захлестали по стёклам и крыше. Пусть они никогда не останавливаются. Просёлочная дорога внезапно сменилась трассой, напоследок хорошенько тряхнув его ватное тело. Мадара не видел из-за белой дымки, но чувствовал, что машина наконец стала ехать свободно. Быстро. Он закрыл глаза, обессиленно откинув голову назад, почему-то пекло и пульсировало в висках, будто он вышел из турбулентности в стратосферу. Космический полёт проходил нормально. Так нормально, что он, кажется, уснул, поддавшись ликованию от того, что его больше не выжимали, как половую тряпку. Просыпался и засыпал опять, нежась в коротких и тревожных забвениях, которые, наверное, даже не были снами. Внезапно поймав мысль, единственную, непохожую на бред лихорадочного больного, та легла на нёбо горьким фальшивым спокойствием. Мысль очертила возможность, что вдруг, когда его всё-таки поймают, горе-опекун будет негодовать настолько, что не захочет иметь с Учихами никаких дел и его с Изуной просто оставят в покое. Оставить их могут, конечно, только в приюте, да хоть на городской свалке, что было бы даже лучше, чем с этими монастырскими сумасшедшими. Так что пусть ловят, живым Мадара не дастся. Он не умрёт сегодня, потому что нужно забрать Изуну. Их космический корабль мастерски лавировал между раскалённых, несущихся навстречу судну, астероидов. Очнулся он ещё более разбитым, чем был, когда отключился. Появившиеся за это время ранки на губах саднили. Через стёкла струился свет. — Мы приехали, мистер Учиха. Руки механически возятся с ремнём безопасности. Его дремота не до конца покинула тело, но каждая лишняя секунда в прострации грозила лишить его преимуществ. Осознание лживости собственных надежд делало существование в этой реальности всё более невыносимым. "Очнись, Мадара, у тебя больше нет преимуществ". Он вспотел во сне, не скинув куртку, а только расстегнув молнию, без каких-то соображений, может, лишь с подсознательным опасением того, что если придётся бежать, то хотелось бы сделать это с комфортом. А ещё лучше, если ему дадут фору. Конструкция – проще не придумаешь. Надавить с двух сторон и ты свободен, но Мадара, делая ровно то, что нужно, с серебристой бляшкой, оставался в дураках. Кажется, водитель сказал что-то ещё, но в голове был только лязг металла и свои мокрые, слабые руки. Он уже даже ничего не видел, хотя глаза были открыты; или видел, но активность мозга на сегодня иссякла и больше не сопоставляла картинку с действиями и не допускала мысли в теперь бесполезную черепную коробку. Хранить там по праву нечего. Мадара дёрнулся, когда дверь внезапно открылась. Водитель отвлёкся от неспешного протирания приборной панели платком, провернув голову к задним сиденьям, как заводная кукла. Дверь кто-то открыл, но его было плохо видно из-за солнца, которое теперь расползлось по всему салону. Человек нагнулся, протянув к нему руку, и тут же послышался знакомый щелчок. Ремни упали, как выдохшиеся после песни гипнотезёра змеи. Звук дарованной свободы в любой другой ситуации сейчас таким точно не ощущался. — Понимаю. Они иногда заедают, – с этими словами мозг из частиц понемногу собрался в единое целое. Мадара, как мог, мобилизовал себя, сглотнув вставшую в горле вязкую слюну. Человек отстранился, встав ровно и освободив проход. — Захвати свою сумку. Вы даже раньше, чем мы думали. – бодрый голос принадлежал тому, кого Мадара и рассчитывал увидеть. А кому ещё он мог принадлежать? — С таким снегопадом ждали вас ближе к трём. Мадара, на секунду крепко зажмурившись, вместе со своим скудным багажом, вылез следом, шумно вдыхая холодный воздух. Сейчас на небе не было ни облачка. Человек протянул руку и Мадара автоматически пожал её, вернее, просто вложил, никак не обозначая этим радость встречи. Учиха не имел плана, но очевидным было то, что Мадаре совсем ни к чему с ним ссориться, тем более, раз в первые секунды их взаимодействия он скоропостижно не поплатился за свою ложь. Откуда-то рядом доносились смех и обрывки разговоров. Они стояли на очищенной от снега дорожке рядом с кирпичным амбаром, куда задним ходом водитель, почтенно кивнув через стекло, начал загонять автомобиль. Мадара смотрел ему вслед как бултыхающийся в ледяной воде человек уплывающей спасательной шлюпке, не соображая ничего. Человек называет своё имя и теперь неприятный образ господина Сенджу – так его называл Генри – теряет какой-то пафос. Сейчас он на удивление выглядил не таким картонным и лишь слегка не таким, каким тот запомнил его, увидев через стекло. — Можешь пока называть меня просто Буцума. Мадара смотрит ему в лицо открыто, только сейчас, когда слышит чужую фразу и хочет понять, не подвёл ли его слух. Тот действительно говорил с ним обычно, будто именно его и ждал на пороге чернеющего поодаль дома. Будто он был Изуной. Высокий человек с прямыми волосами по плечи. Нелепое зимнее пальто, похожее на женскую шубу, с торчащим в разных местах взъерошенным рыжеватым мехом. Одежда цвета горчицы была не намного темнее оттенка кожи, непонятно, был ли загар природным или искусственным, как странная причуда женщин и мужчин с обложек журналов, сжигающих себя в соляриях, но вместе с чудным прикидом выглядело органично. Голос бодрый, но хриплый, был похож на отцовский. От такой ассоциации Мадару физически передёрнуло, но со стороны больше походило на то, что он просто замёрз, стоя в расстёгнутой куртке. Буцума значения не придал, всё это время сохраняя на уже немолодом лице нейтральную улыбку. Благо, что не показывал свои чудовищные зубы. Чужой спокойный взгляд переключился на лоскуты белых полей перед ними, а потом снова задержался на его лице, в этот раз куда дольше. Мадара почувствовал себя как под увеличительным стеклом, сомкнув челюсть. Тетива должна была вот-вот лопнуть, но человек, как ни в чем не бывало, продолжил говорить дежурно-дружелюбным тоном. Будто ему было всё равно, что он не Изуна. — Ты как, спал? Какой-то слишком белый. – Мадара еле сдержался, чтобы не прыснуть, то ли от волнения, то ли потому, что было действительно смешно: вождь краснокожих посреди пустыни из снега и бледный, явно нездешний мальчик. — Тебе же всё рассказали, так? Ничего, у нас будет время познакомиться, приятель. Ну же, пошли, все ждут. Кажется, этому человеку было комфортно вести диалог с самим собой, потому что Мадара так и не сказал ему ни слова. А может, этот племенной шаман обладал телепатией, но тогда странно, что улыбка всё ещё при нём присутствовала. Нехотя отклеивая подошвы от земли, Учиха пошёл следом, катая в голове закономерный вопрос: "Кто все?", но только затем, чтобы заглушить таймер, отмеряющий минуты до чего-то, чего он страшился всем естеством. От амбара до дома не так уж и близко. Стоя там, казалось, что преодолеть расстояние можно минуты за две, но даже шагая резво, дом будто нисколько не приближался. Одна дорога, становящаяся всё более чистой от снега, немного петляла, а вместе с ней и они, как проходя по нарисованному лабиринту. Мадара отчего-то подумал, что если бы на небе был вертолёт с сидящим внутри снайпером, то подстрелить их было бы не так просто, хоть ни деревья, ни другие дома рядом их не скрывали. Они дошли до каменного забора с открытым нараспашку входом на территорию. Порыв ветра сзади раскрошил одну из аккуратно сгребённых кучек снега, и частицы ударили в спину, как пена от разбившейся об камни волны. Буцума притормозил у самого входа, посторонившись и пропуская Мадару вперёд. Перья с чужой шубы вспомнили свою прошлую жизнь и явно хотели упорхнуть вместе с ветром подальше. Мадара хотел тоже, а ещё хотелось сказать тому идти первым, но хранить обет молчания было приятнее, поэтому Мадара проходит, но замирает, не сделав и двух лишних шагов. Он ожидал увидеть людей, какую-то часть семьи, потому что никто другой ожидать их не мог, но Учиха крепко сомневался, что вся дюжина этих разномастных людей обладала родственными связями. Мадара почувствовал, как спокойно зашедший Буцума готовится оповестить людей об их присутствии, как набирает в грудь воздух... Мадара кривится. Пусть продолжают заниматься своими делами, Учиха был уверен, что тем людям хорошо и без их компании. Без хозяина дома и его подставного пасынка. Пусть продолжают пить из глупых картонных стаканчиков, будто справляют день рождения пятилетки, у них это точно хорошо получалось. Какой-то подозрительно молодой парень за короткое время успевает осушить свой, пополнить чужой и долить себе, слегка сплющивая оба стакана при столкновении с соседом. Нечто подсказывало Мадаре природу этих напитков, потому что только в таком случае можно было не околеть, стоя на улице. — А вот и мы. Молодая женщина в синем костюме обращает внимание первой. Она сразу же смотрит на Мадару, а его взгляд с лица падает ниже, цепляясь за петличку на пиджаке. Маленький микрофон не походил на странное украшение, и, поводив глазами по ближайшим людям, точно такие же встретились и у них. Мужчины и женщины разных возрастов оторвались от своих дел и разговоров, с любопытством глядя на них. Кто-то шептался, но разобрать было нельзя. Мадара недоверчиво смотрел на присутствующих, не понимая происходящего. Они встречают его? Предположения о друзьях и каких-то дальних родственниках никак не хотели искать связи с микрофонами на их одеждах. Мадара уже был готов спросить об этом Буцуму, но женщина, обогнув расставленные столы, не даёт ему это сделать. — Здравствуй, мы вас очень ждали. Перекусишь с нами? – она наклоняется к нему, уперев руки в колени, как делают при общении с маленькими низкими детьми. Мадаре не обидно, скорее страшно неловко, когда ему задают, казалось бы, обычный вопрос. — Конечно, ты наверняка ничего не успел съесть утром. – к месту встревает Буцума, стоявший справа, посылая женщине ту самую рекламную, отталкивающую до невозможности улыбку. — Угощайся, это же твой праздник. На столах, накрытых одинаковыми полосатыми клеёнками, стояли пластиковые тарелки, наполненные разной мелочью: порядком подъеденные салаты и нетронутые фрукты с овощами, откупоренные полупустые бутылки. Женщина, не сводя с него глаз, что-то говорит Буцуме на ухо и он несколько раз кивает, кладя руку на плечо Мадаре и направив ближе к столу. — Мы будем готовы минут через двадцать, надо дать путнику отдохнуть. – ещё раз громко всех поприветствовав, Буцума сказал остальным то же самое, и люди охотно вернулись к разговорам, уже почти не обращая на Мадару внимания. — Изуна, извини, что так спонтанно знакомлю тебя с небольшой традицией нашей семьи, но эти люди – мои друзья, они возьмут у тебя небольшое интервью и сделают пару фотографий. Мы всегда стараемся сохранить важные моменты. У Мадары свело дух от чужого обращения, но он успешно не дал этому показаться на лице. Какая разница? Какая разница, за кого его принимают сейчас, если при оформлении документов выяснится его жалкий, непродуманный обман? Он просто выиграл себе небольшую отсрочку от наказания, и чёрт знает, кто его собирался наказывать. Несмотря на шаткость реальности и ощущение, что следующая минута станет последней, они перевалили за получас. За это время он успел осмотреть всё, на что хватало обзора с траектории его укрытия. Буцума посадил его за стол, а сам в это время разговаривал с мужчиной, сидящим рядом, никак с ним не взаимодействуя. Он успел подумать о сказанном Буцумой о семейных традициях, но всё никак не мог прийти хоть к какому-то выводу. Какое интервью и для чего им брать его у Мадары? Если для его личного архива, то этот тип действительно богат, а ещё самоуверен, раз подумал, что Мадара выдаст ему душераздирающую речь о жизни в детдоме целых три дня. Ему, должно быть, очень весело станет переслушивать то, что он запишет сегодня, потому что Учиха либо расскажет ему и всем его репортёрским приятелям полную историю своей жизни, включая то, что он загнал себя в настоящий круговорот опасного дерьма, где любое действие может стать фатальным, либо не скажет ничего. Сам дом не казался таким уж богатым, по крайней мере снаружи. Он был внушительным, но в остальном ничем не уступал типичным домам для больших семей с двумя этажами и чердаком. Фасад из дерева, выкрашенный в белый цвет, заострённая крыша, вытянутые окна, через которые слабо светило солнце. Мадара ожидал чего-то более вычурного в стиле домов-коробок разных цветов, но увиденное, к сожалению, немного походило на их с братом и отцом старый дом, только раза в два, а то и в три меньше. Между столами пробежали какие-то дети. Так быстро, что Мадара не успел даже слегка их рассмотреть. Привстав из-за стола, он попытался увидеть тех двоих в куче высоких тел, загораживающих весь обзор, но безуспешно. Сев обратно в полном непонимании, Мадара начал разглядывать пустующее крыльцо, замечая кое-где отколупавшуюся краску с перил лестницы. Он проигнорировал звук открывающейся входной двери, потому что за это короткое время она открывалась постоянно, пропуская часто бегающих из дома на улицу людей. Стало не так холодно, когда он съел какую-то явно магазинную выпечку, которая немного придала ему сил и способности соображать. Ветер отчаянно трепал флаг на стене, но здесь, внизу, его почти не было, и пустая пластиковая посуда не улетала. Мадара обозначил это слоёное тесто последним приёмом пищи в своей жизни, и, подумав об этом, следовало бы успокоиться, потому что осознание собственной беспомощности лишало сил к сопротивлению, а значит, подводило к позорному принятию самого глупого поражения, где не было шансов изначально. Все права и гарантии остались за десятки километров отсюда. Территория, куда он загнал себя сам, чужая и не планирующая подстраиваться под его уникальные, провальные обстоятельства. Он уронил пластиковую вилку на мокрый от падающего снега стол, в голове опять запульсировала боль, противная, выворачивающая. Успокоиться не получалось. Машина давно стояла в кирпичном амбаре, но Мадара продолжал ехать. Закрывая глаза на секунду, он ехал по голым снежным долинам и крутым поворотам, на которых тошнило, сидя на стуле. Обычно в таких ситуациях кто-то заботливый должен предложить воды, обмахнуть журналом, создавая поток воздуха, но рядом никого не было: ни заботливых, ни равнодушных. А воздух был, много: холодный, колючий, тянущий, как его головная боль, по спирали и вниз. Он вдруг понял, что ничего не видит. Звуки разговоров тоже исчезли. Пропала даже неровная дорога и ощущение движения, но лучше не становилось. Он встал, опираясь на сырую клеёнку, что получилось только со второго раза. Мадара трясёт головой, вертит ею, смотрит. Он уверен, что стоит с открытыми глазами, но мозг не хочет рисовать ему ни одной цветной картинки, да хоть какой-нибудь. Стояла гробовая тишина, где не издавал звуков даже ветер, только продолжал морозить. Учиха моргает, как пытаются сморгнуть дурной сон и увидеть свою комнату, спящего на другой кровати брата. Ничего, ничего не было. Мадара вытягивает руку вперёд, делает осторожный шаг и тут же одёргивает себя, пошатнувшись, как потерявший баланс гимнаст на канате. Ноги не почувствовали опоры, даже очертания тугого каната не хотели быть видимыми. И тогда в трубочку свернулись внутренности. Пропасть. Вокруг него была пропасть. Он просто стоял, раскинув руки, уже ни за что не держась, и внимал ледяному ветру, подобравшемуся вплотную, будто тот мог ходить. Теперь голова болела страшно, без спазмов, в тупую. Мадара поклялся, что с места не сдвинется, но в один момент мозг начал различать какие-то далёкие частоты. Люди с микрофонами на синих пиджаках должны быть здесь, должны его видеть, но почему тогда не подходят? Он слышит что-то и почти радуется, Мадара хочет махнуть рукой, дать о себе знать, отвлечь толпу от разговора. У него явно какой-то приступ, и сам он в себя не придёт. — Эй. Мадара зовёт, негромко, как может, и слышит свой же голос ещё десятки раз в других тональностях: слева, справа и где-то высоко. Стало так страшно, что он мгновенно затыкается и, поджав холодные губы, продолжает слушать, откуда идут разговоры. Он бы дошёл до них по памяти, идти до них было с полметра или чуть больше, но он боялся пропасти. Слушает и внезапно слышит совсем близко: они его наконец-то заметили. Ближе, ближе. Чем ближе они подходили, тем сильнее Мадара сжимался, как под давлением, его страдающая голова должна вот-вот расплющиться. Он так хотел быть замеченным, но с каждой секундой жалел об этом всё больше. Звуки доковыляли, и их невидимые обладатели тоже, теперь он слышал замечательно. Это была не людская речь. Они топтались и тяжело дышали, стоя нераздельной кучей. Их пасти не закрывались, и он слышал. Не речь – вой своры собак. По-прежнему не видя, он только с ужасом представлял, какие острые зубы могут издавать такой голодный лязг, как шерсть этих тварей слилась с общей чернотой его погасшего мира, как кровью наливаются глаза и как они медленно смыкаются кольцом вокруг него, преодолев и не упав в пропасть, потому что из неё вылезли, а потом та затянулась. Мадара пожалел, что не рухнул туда, когда мог. Они спрятали языки и начали рычать, голоса у всех были разными, но вместе сливались в противный, громогласный хор, жаждущий крови. Взгляд мечется и никого не видит. И всё же тот приём пищи не был его последним ужином, настоящий прощальный банкет только начинался. Сегодня здесь сожрут его. — Кто-нибудь, помогите. Никакого эха не последовало, как не вырвался наружу и его крик о помощи. Он кричал на самой низкой частоте, выкрученной на минимум громкой песней на проигрывателе. Мадара отчётливо услышал скрежет когтей, когда одна из тварей бросилась раньше всех, сорвавшись с места и намертво вцепившись ему в руку. Он беззвучно взвыл на их манер, скрючившись от мгновенно накатившей боли, которая с головы сместилась к ране, тут же начавшей кровоточить. Невидимые зубы оставили настолько глубокие вмятины, будто от него оторвали кусок. Он отшатывается назад, всё ещё находясь в плотном кольце и рядом со вновь готовящейся напасть тварью и её утробным воем и дыханием. Собственная изодранная рука перестала быть видима и сейчас темнота стала абсолютной. — Пожалуйста... Господи, пожалуйста, Господи... У Мадары дрожат губы и всё тело. Он оседает, с трудом поднимая руки, чтобы закрыть голову, будто это могло спасти его от разинутой рядом пасти. Тошнотворное причмокивание кусками его кожи и крови, ещё один импульс чудовищной боли. Сердце колотилось без устали, пока он продолжал повторять одно и то же, но не слыша себя даже в мыслях. Закрыв голову руками, он ждал следующего выпада, момент которого почему-то оттягивался. И тут он понял, что умирает. Сидя или почти лёжа, он чувствовал только скорую смерть и ужас, который не отступал ни одну на секунду. Сопротивление покинуло его плавно, понемногу ускальзнуло, как бы извиняясь, что не может больше в нём находиться, выдержать это. — Гос-по-ди... Руки резко перестают прикрывать голову и так же резко утирают мокрое лицо. Ледяной ветер, давно покинувший его в этом кошмаре, вернулся, но стал ощущаться как угарный газ, мгновенно заполнивший лёгкие. Он открыл рот, начав задыхаться. Тело проползает на коленях в агонии, валится на бок и снова встаёт. Рядом не было тварей из пропасти, они испарились вместе с кислородом и чернильной пустотой. Теперь пустота стала белой. Он несколько раз бьёт себя в грудь, расцарапывает через лохмотья одежды, тщетно пытаясь уйти от смерти в лёгких. Белое ничто было тесным гробом, где нет стенок и крышки, а ногти впиваются и рвут единственное осязаемое – себя. Он трясёт головой и мечется, чувствуя, что вот-вот сломается. Там, где его выкручивало, оставался влажный кровавый след, становящийся всё протяжённее. И в этом припадке он не переставал лелеять осознание того, что последнее произнесённое собой слово он услышал. И только с этой мыслью он был готов умереть. Заключительные удары сердца с каждым новым становились громче. И на самых крайних, когда мозг должен был навсегда отключиться, гаснущее сознание показало ему красочную галлюцинацию. От увиденного напоследок лёгкие всё-таки лопнули. Так показалось Мадаре, потому что делать первый вдох почти успевшим умереть организмом было невероятно больно: "Значит, новорожденные дети плачут от боли первого вдоха?" — Они плачут, чтобы просто научиться дышать. Как и ты сейчас. Слёзы скатывались одна за другой, но глаза оставались широко открытыми. Судорожные попытки дышать как можно чаще от страха, что кислород оборвётся снова, и тело, заходящееся крупной дрожью. Ничего не имело значения. Обожённые лёгкие не хотели работать, откуда-то из недр поднялся раздирающий горло кашель. Тот выворачивал, но сквозь него иногда просачивался кислород, пусть едва ли менее болезненный, чем ядовитый газ. — Задержи дыхание. Мадара качает головой, испуганно всхлипывая. Только не снова, он не выдержит ни секунды без воздуха, пусть, получив его, не мог вспомнить, как дышать. Белая нега смазывается, мягкие контуры пространства стекают и плывут, образовывая тонкие цветные реки. — Перестань бояться, этого не повторится. Услышав это, он верит. Прекращает пытаться бороться с кашлем и задерживает дыхание. Совсем недолго, но этого хватает. Он снова кашляет, но, на удивление, это больше не рвало его изнутри, скорее наоборот, заставляло что-то работать. Снова перестать дышать и выпустить весь оставшийся воздух из лёгких. Этой инструкции он уже внимал безмолвно, но чувствовал, что делал правильно. — А теперь медленно вдохни и дыши спокойно. Давай. Он вдыхает осторожно, не остервенело и резко, до потемнения в глазах, как только понял, что снова может, но спокойно и будто прося дать ему эту возможность. Тело легко отзывается на просьбу и через несколько мгновений перестаёт сотрясаться. Вокруг было много звуков, знакомых и непонятных его сознанию одновременно, красивых. — Больше не забудешь. Здесь тоже нужно уметь это делать. Но сначала смириться с тем, что твоё сердце не бьётся, иначе нельзя научиться заново. Это самое сложное. Речь, она тоже была не человеческой, и Мадара понял это только сейчас, когда воздух мягко щекотал его изнутри. Не существовало на свете такого языка. Он отчётливо слышал абсолютно незнакомые, чуждые восприятию слова, но почему-то понимал их. Так, как если бы проговорил на этом языке всю жизнь; понимал, но почему-то не мог ответить. — Заживёт быстрее, чем кажется. Мадара тут же посмотрел на свою прокусанную руку, быстро, ему не хотелось уделять внимание чему-то стороннему, но даже так он увидел, что кровь остановилась. Она сворачивалась прямо на его глазах, не спеша формируя на ране защитную корочку. Глубокие багряные рытвины теряли яркость, он заворожённо следил за тем, как на месте уничтоженной появлялась новая здоровая кожа. Он улыбнулся, возвращая взгляд полный благодарности. — Спасибо. Мадара говорит на недавно выученном языке, улыбаясь шире, когда осознаёт, что может не только понимать, но и отвечать, с трепетом слышать, как легко вышло у него выразить все свои чувства одним лишь единственным словом. Это было самым красивым и чистым звучанием на свете, как разговор двух стихий, непонятный людям. Люди... Он ведь умер, так? — Так. Но ты вернёшься к жизни. Спокойствие, ничуть не пошатнувшееся от первоначального убеждения в своей смерти, впервые колыхнулось, и это позабытое чувство, в неге абсолютной свободы и равновесия, ощутилось горьким, предательским. Забыв и скрутив всё прежнее в плотный кокон, он не смог уклониться от острой иглы, продырявившей и выпустившей всю скверну наружу. — Нет. Нет, я не хочу, нет. Чёрная струйка воспоминаний вновь влилась в его очищенное сознание, и телу это не понравилось: вернувшиеся в голову спазмы и общее недомогание ощутились как встреча с человеком, которого ты похоронил собственноручно, на совесть присыпав того землёй, но вот он снова жив, как жив и Мадара. Треснувшая улыбка стала гримасой отчаяния, такого, что он не испытал даже находясь в агонии. Он был проклят. Слово, которое он хочет сказать, складывается из букв всю жизнь знакомого ему алфавита. Прежняя песня забылась резко, его знания вырвали с корнем, не оставив и шанса вспомнить или научиться заново. Он говорит сквозь зубы, но его уже никто не слышит, никто не стоит рядом. Здесь и теперь он остался один. — Ну надо же. – Буцума еле дотрагивается до его плеча, глухо посмеиваясь. Мадара проводит по лицу холодными ладонями, непонятливо смотря в смуглое напротив. — Ты знал, что спишь с открытыми глазами? Никогда такого не видел. Буцума больше не сидел в своём странном тулупе, свернув и положив тот на соседний стул. Учиха, несмотря на холодные руки, вдруг тоже почувствовал себя некомфортно в куртке, воздух вокруг был словно накалён. — Я не спал. – сиплый голос никак не хотел прорезываться, да Мадара и рад был не вступать с ним в разговор. — Ну, как знаешь. – хохотнул Буцума откидываясь на спинку скрипнувшего стула и открывая вид на то, что происходило во дворе. Жгли мангал, но запаха еды не чувствовалось, только носимая ветром гарь и ощутимая тепловая волна. На фоне оранжевых языков пламени он не сразу заметил, видимо, уже давно сидевшего тут человека с волосами под цвет пламени. — Мы никому не скажем. – хрипловатый, как и у Буцумы, голос, живо пообещал ему это, на что Мадара продолжал тупо смотреть в ответ. Мужчина сидел по ту же сторону, сложив руки в замок и, что-то пожёвывая, улыбался. Маленькие глаза смотрели со спокойным интересом. — Это Реджи, я хотел вас представить, но ты задумался. – Буцума делает паузу, чтобы не сказать "уснул", но Мадару взбесило это ещё сильнее, как и задорное подмигивание рыжего мужика с плоским веснушчатым лицом. Его вдруг что-то ощутимо коснулось под столом, и Мадара чуть наклоняется, отодвигая клеёнку, чтобы посмотреть. Рядом с его ногами сидела большая чёрная собака и так же пристально устремила глаза на него, не мигая. Увидев это, Мадара вздрогнул, одёргивая руки от стола, будто обжёгся. — Нет. – тянет мужчина, и его рыжие усы двигаются волной. — Она не укусит, можешь мне поверить. Мадара почему-то совсем ему не верил, хоть и говорил тот убедительно. Тёмные собачьи глаза запомнились прекрасно: не злые, но испытующие и готовые стать злыми в любой момент. И как давно она там сидела? — Гарм, ко мне! – рявкает хозяин этой громадины, и та с удовольствием вылезает из-под стола между ним и Буцумой, который не повёл и бровью, увлечённо следя за собакой. Руки в таких же, как и на лице, веснушках опускаются на гладкую чёрную шерсть и Гарм высовывает язык, подставляя морду. — Вот так, хороший. Мадара видел такую собаку в одном журнале, возможно, на постере какого-то фильма. Острые уши торчком дёрнулись, когда кто-то из людей во дворе слишком громко рассмеялся, но собака продолжала вилять хвостом, теребя им клеёнку и ласкаясь. — У Реджи свой питомник. – говорит Буцума, похлопав себя по колену и приманив Гарма, несмотря на настороженное лицо Мадары. Он никогда не боялся собак, как никогда с ними и не взаимодействовал, но именно этот пёс казался жутковатым, хоть и куда меньше, когда растягивал пасть в подобии улыбки, пристроившись к Буцуме и водрузив на него тонкие когтистые лапы. Реджи предложил погладить, но Мадара покачал головой. — Он всю жизнь им посвятил. — Лучшая порода, чтобы охранять такой дом, ты присмотрись. – весело хмыкает Реджи, насаживая на шпажку кусок бекона. Мадара отвлекается от довольной собачьей морды и внимательно смотрит на чужую, кое-где грязноватую серую куртку, не найдя петлички с микрофоном. Представить этого человека журналюгой с какого-то канала казалось практически невозможным, даже если это будет канал про природу и её обитателей или собачий заповедник, но удостовериться в этом ещё раз не показалось лишним. Между ним и Буцумой были явно близкие отношения, последний сейчас даже выглядел как-то иначе, может, из-за того, что не осанился как манекен, а сидел обычно. И, обычно общаясь громко, чтобы слышали все, теперь говорил тише, так что даже вечно молчавший Мадара не мог разобрать некоторые фразы, адресованные Реджи. — Думаю, однажды я всё-таки решусь. – согласно кивнул Буцума, по взгляду действительно задумавшийся над предложением. — Ну что, ты готов? – этот вопрос был к Мадаре, и мимолётное спокойствие, вызванное этой странной сценой, с момента его внезапного выключения испарилось. Учиха опустил голову, и Буцума воспринял это как "да". — Смотри, не тяни с этим, а то всех щенков разберут. Буцума встал и хлопнул Реджи по плечу, призывая Мадару следовать за ним. Он с трудом поднимается из-за ставшего временной крепостью стола, колеблясь буквально две секунды, но более медлить не решается. Мадара успел подумать, что тот забыл про это чёртово интервью, что оно не упёрлось Буцуме так же, как, скорее всего, и никому из отдыхающих здесь людей, но снова ошибся. Гарм сложил голову на стуле, лениво наблюдая как исчезают под рыжими усами его хозяина кусочки еды. Пёс не проводил его взглядом, кажется, засыпая.