6.2
25 августа 2025 г., 17:23
all I had was ash
Брат родился недоношенным и первый месяц жил на трубках в больнице. Мне вообще тогда казалось, что отец забыл о нём или просто не хотел забирать. Мы будто слишком долго жили вдвоём, тот ни слова о брате не говорил, а мне было страшно об этом заикаться. Я не знал, как он мог отреагировать, и молчал. В какой-то момент я начал думать, что выдумал брата и ждал напрасно, но всякий раз в голове отчётливо звучал голос из городского телефона, достаточно громкий, чтобы я тоже мог услышать, тот известил отца о смерти женщины при родах и о том, что ребёнок, которого удалось спасти, находится в тяжёлом состоянии. На самом деле, мы тогда не говорили не только о брате, но по большей части и обо всём остальном. Я плохо запомнил наш быт в тот период, только чувство страха оттого, что ничего не понимаешь и не можешь спросить. Когда сейчас я пытаюсь представить картинку нашего дома и нас, всё видится тёмно-синим и как с помехами телевизора, в мелкую рябь. Кажется, по матери я почти не скорбел, даже в день похорон мне не было по-настоящему грустно. Я плакал, когда вдруг заплакал отрешённо стоявший около неё отец. Я плакал не притворно, но от чего-то другого: оно просто выливалось из меня ручьями, а потом так начало происходить постоянно. Я сидел в комнате и плакал по несколько часов, пока не приходил отец. Он молча смотрел на меня, а потом долго в пол или в стену и звал есть. Я использую слово "похороны", но тогда это ещё не было похоронами, я всё думал, когда они наступят, и вот на третий день отец сказал, что можно идти попрощаться. Я увидел её, выглядывая из-за широкой спины. Мне очень не хотелось подходить ближе, но отец не настаивал. От неё веяло холодом. Мы стояли вдвоём в нашей обычной, не траурной одежде, параллельно слушая работника крематория о том, как будет происходить сжигание. Он говорил недолго, отец всё равно его не слушал, зато слушал я, а дома очень много об этом думал. Я не мог представить, что мёртвых людей сжигали как поленья в камине. Потом сидели где-то рядом с тем местом. Работник вышел, сказал, что всё готово, и отдал отцу серую урну. Я не сразу понял, зачем и что с этим надо было делать. Я думал, что после кремации, сам процесс которой я представлял как пламенеющее тело в пустом бетонном резервуаре, не выдают пепел. Что внутри можно хранить что угодно, а можно вообще ничего, и эта странная ваза была таким подарком нашей семье. То, что эта пыль в урне – моя мать, до меня дошло не сразу. И даже это открытие не стало таким оглушительным, как то, что нам надо было хранить это в своём доме. По пути домой отец держал меня за руку, а второй рукой прижимал к груди это. Оно стояло у нас в прозрачном шкафу гостиной, без фото рядом, как потом я мог видеть в других домах с маленькими алтарями, просто среди посуды и книг. И чем чаще я натыкался на это глазами, регулярно проходя сквозь гостиную к себе, тем больше сходил с ума. Я не смотрел туда специально, наоборот, всегда только прямо перед собой, не вглядываясь. Как оказалось, когда избегаешь чего-то умышленно, страх не уходит, а только крепнет и становится более осязаемым. Так мои игры в жмурки дали понять мозгу весь ужас происходящего, раз я так отчаянно прятал глаза от предмета, ставшего интерьерным. Потом я просто стал пробегать мимо шкафа. Отец готовил нормально, как готовил любой постоянно работающий мужик, оставшийся без жены. Может, он тогда только учился, но я разницы не замечал. И когда я ел, неважно, суп или жареный картофель, мне становилось дурно, как от просрочки и сначала я не понимал, с чего вдруг. А потом мне приснился сон, как я сижу на кухне и пробую приготовленный отцом обед, который оказался несолёным, и я попросил добавить щепотку. Отец встал и куда-то ушёл, а через минуту вернулся и посолил обе наши порции. Я удивился, но стал есть. Вкус действительно поменялся, не как с обычной специей, сильно, и я спросил, что он туда добавил. Отец скоро доел, а отложив вилку, молча посмотрел на меня с каким-то жутким выражением лица, и меня затрясло. Он спросил, хочу ли я ещё, а я начал орать от ужаса, когда понял. А потом ещё сильнее, когда в мою тёмно-синюю комнату вбежал взлохмаченный отец из этой реальности. Он остался спать со мной в ту ночь. Я не ел ничего, кроме безвкусных леденцов, которые достал из бардачка машины и почти не вставал с кровати. А потом я уговорил отца избавиться от этого. Конечно, на его условиях. И да, это уже были похороны. И говорили с нами дольше, даже слишком долго. Отец о чём-то спорил со священником. Я слышал из другого помещения, куда меня мягко выпроводил служитель, его недовольный голос, но суть до меня не долетала. Мы как будто делали что-то незаконное, но на самом деле отцу просто не хотелось иметь дело с церковью, я до сих пор не знаю причин его неприязни. А может, конкретных причин и не было, а закоренелый атеизм стал логичным продолжением ненависти к капиталистической машине, которая перемолола отцу кости и на которой он должен был продолжать работать. В любом случае, его уговорили захоронить урну и дать прочитать молитву, как положено при отпевании. Маленькая церковь была наполнена вязким сладким запахом. Когда задвинули плиту, я успокоился. Через несколько дней отец пришёл с работы слишком рано. Я очень испугался, увидев его на пороге, подумав, что что-то случилось. И действительно случилось: непроницаемое последний месяц лицо с отпечатком чёрной печали слабо улыбалось, в руках у отца было белое одеяльце со спящим младшим братом. Тот сказал, что хочет назвать его Изуной, и я понял: никакое другое имя не подошло бы ему также. Я спросил, где будет стоять его кроватка, детали которой отец достал из багажника, пока я держал брата, боясь неправильно дышать рядом с его крохотным тельцем в коконе одеяла. Отец ответил, что в его комнате, и я очень расстроился. "Ему нужно всё моё внимание, Мадара. Он болеет, и кроме меня ему никто не сможет помочь", – так он сказал мне тогда. Решил, что я ревную его к брату и это показалось таким глупым и в то же время смешным уже тогда. Мне хотелось, чтобы Изуна был рядом, а не делить внимание нашего с ним общего и единственного родителя. Чтобы моя тёмно-синяя комната обрела хотя бы немного жизни, как вскоре и произошло. Да, когда он особенно громко плакал, я жалел о своём решении, но тут же забывался, следуя указаниям, которые оставил отец. Я быстро выучил, как ему помогать. Я был так рад, что отец всё это время его помнил.
