How real are blooming lilacs?

***

– Федь, знаешь, – они лежат в полной темноте, минут пять Андрей молчал и вынашивал какие-то мысли, фразы, иногда пытался начать, но все заканчивалось тем, что ему нужно ещё немного времени чтобы собраться с силами. А Логвинов просто ждал. Знает ведь, что Андрюше нужно время, знает, что тот не шутки шутит. – Я всегда говорил, что молчать легче, безопаснее, логичнее, но.. – он делает паузу, будто бы осмысляя, точно ли он должен это говорить, – как оказалось, молчать вообще не легко, молчать больно, пусть и безопаснее, – он смотрит в потолок, зная, что сейчас два карих глаза устремлены прямо в его сторону, а если бы они сидели при свете люстры, Федорович точно бы сейчас провалился со стыда. – Я не могу больше, Федь, я люблю тебя, – тихо, почти шепотом произносит, словно их кто-то услышит. И было Фёдор хотел что-то сказать, как Андрей его перебивает, – уже не особо важно, любишь ты меня или нет, ты можешь забыть об этом уже через пару минут, я не обижусь, просто не меняй ничего. «Не меняй ничего» – не менять отношение. Андрей так боялся ошибиться, что в конце концов каждый раз делает неверный выбор, а если и верный, то будет молчать до последнего, пока собственные чувства глотку резать не начнут, пока ребра не начинают кожу рвать. Потому что в погоне за счастьем, в конце концов его галеон въебался в ноль об скалы Феди. – Я даже не знаю зачем тебе об этом говорю, – усмехается, с себя же смешно. Он так жалко звучит, что ему больше противно с себя, – я не говорю ни о каких отношениях, Федь, это будет глупо, я тебе совсем не подхожу. Сам знает, насколько абсурдно это звучит, насколько же он жалко рассказывает обо всем этом. – Со мной слишком много проблем, прости. Логвинов просто молчит, даёт Андрею выговориться, рассказать всё то, что он так долго вынашивал. Спустя две минуты он наконец даёт ответ своему пиздострадальцу: – Мне нужно подумать, Дюш, – тихо произносит. – Тут не над чем думать, я не жду ответа, – в голосе нет никакого сожаления или же печали, только смирение. Смирение с тем, что всё это нужно лишь пережить, с тем, что наверное, лучше бы и вправду молчал. Пусть молчать и больно, но говорить тоже больно. Андрей не знает, какую реакцию ожидал от Феди, не знает, что хотел услышать и зачем вообще рассказал. Не знает, что должно произойти после этого, если ни о каких отношениях и речи быть не может, всё слишком сложно. Он также знает, что просто не может дать Логвинову того, что тот заслужил. Если Федя звучит как стабильность, здоровые привычки, надёжный тип привязанности, то Андрей звучит как фейерверк из эмоций, чувств, деструктивный образ жизни и тревожно избегающий тип привязанности. Всё настолько противоположно, что кажется, всё что может Федорович – тянуть в собственное болото всех тех, кто находится рядом. Знает, что всё это может оказаться просто огромной ошибкой. Федю терять не хочется, не в этот раз. Медленно Андрей проваливается в сон, не желая просыпаться на утро, если кареглазый все это запомнил, а он ведь точно запомнил, он ведь ещё раз спросит, а Федорович глазки в пол устремит. Он как мотылек, к теплу тянется, только в конце концов сгорает, ведь тепло обжигает, тепло слишком горячее, яркое, дающее сотню необычных эмоций. Погибнуть, сжечь себя – единственный выход. Убить, придушить свои чувства и эмоции – единственная возможность забыть, смириться. Дать заднюю, наплевав на себя – последнее, что он может сделать. **** Но теперь нет ни наивных чувств с примесью запаха фисташек, ни чужих объятий. Андрюша себя самого по осколкам собирает, чувствует себя зеркалом: чужие привычки отражает, но хозяин этих привычек всё равно тебя разбивает. Но Андрей не может винить Федю, не может потому что глупо винить в своих бедах того, кто просто вовремя оказался под рукой, того, на кого ты без спроса свалил собственные беды. «Давай поговорим, кто больше бедный. Что наша жизнь? Тюрьма: Днем хоть сходи с ума, А по ночам приходят тени. В гости. В две стороны пути. Вопрос - куда пойти? Монету, что ли, бросить? Лучше кости.» Андрей бросает собственные кости, да что там кости – душу, вот только душа никуда идти не желает, ему бы остаться в тепле, в собственном райском уголке, вот только этот самый уголок закрылся для Андрея, предусмотрительно повесив его портрет на входе с надписью "ВХОД ВОСПРЕЩЁН". Сотня маленьких стикеров разбросанных по квартире, а на них – Федины строки, что тот оставлял специально для Андрея. Напоминания, стихи, песни – всё это остатки их совместной жизни и теперь не более чем барахло. Андрей натыкается на каждый чертов стикер жёлтого цвета буквально на каждом углу этого блядского помещения, но теперь нет приятных чувств, нет лёгкой ностальгии или надежды, что Логвинов вернётся, внутри не то пустота, не то злоба. Страх. Две стороны пути, вопрос: куда пойти? Развилка предельно ясна, вот только он все равно остаётся посередине. Выбрать бы путь нормальной жизни, забыть про существование второго поворота, но вот только выбор – не его стихия, он ведь останется стоять. Останется, даже если станет темно, даже если темнота его поглотит окончательно и ни косточки не оставит. Его выбор – не иметь выбора. Вокруг шеи цепи мотать, чтоб они им управляли, чтоб кожу до мяса драли, чтоб кровь ручьем текла, вином становясь. Быть распятым, но во имя собственных страданий, стихов, поэм, любви.