Танцы на стёклах

                        

Танцы на стёклах, ты бы не исправил

       - Луи, пожалуйста, выслушай. Это не займет много времени, я должен тебе сказать, тот наш поцелуй…       - Дэвид, прошу, не надо, я был подавлен и ты попытался меня утешить…       - Нет, Луи, перестань. Ты не спасешь этим нашу... дружбу. Она с моей стороны давно уже стала большим. Я знаю, я знаю … сейчас ты с ним. Он твой, а ты – его, ваша вампирская связь стала почти легендой, и даже древние завидуют, а молодняк пытается подражать вам. Я не хочу мешать, не хочу разрушить, не хочу этого и в мыслях. Ты просто знай о том, что если когда-нибудь ты захочешь, тебе нужно будет чье-то плечо или ты решишься …Я всегда буду ждать и я буду счастлив... я никогда не чувствовал.... этого, до тебя. Даже когда был смертным. Я сам не понял, как это... произошло. Ты знаешь, я тоже его люблю, он будто солнце, которое светит всем нам. Мы же с тобой соперники в какой-то мере, но наша дружба, наша привязанность… я не знаю, как объяснить и в какой момент... Луи, ты любишь его, я знаю, только... Он… ветреный, вспыльчивый.. нет, не подумай, я ни на что сейчас не намекаю, и я не думаю и не надеюсь… Но вдруг однажды... какая ирония, я люблю….        - Дэвид, пожалуйста, остановись. Зеленые глаза Луи де Пон дю Лака смотрели на Дэвида почти с мольбой. Табольт осекся на полуслове и сжал руки своего собеседника в своих, пытаясь сказать оставшееся невербально. Лестат лишний раз пожалел, что не может читать мысли обоих своих творений. Впрочем, всё было очевидно. Дэвид признался Луи в любви. Дэвид Табольт – самый любимый «сын», самый способный и самый сильный, и самый талантливый в плане ударов создателю в грудь ножом ну после, разумеется, де Пон дю Лака. Таланты последнего в этом плане лежали за пределами самой Вселенной. А Дэвид, которого он, Лестат, когда-то даже пытался увидеть на месте Луи, сейчас признавался этому самому Луи в любви, и, как только что выяснилось, уже пробовал его сладкие губы на вкус, возможно не раз. От осознания нереальности происходящего стало вдруг тесно где-то в груди. Лестат подумал, что огонь, кровь мертвеца и солнечный свет – это не все способы убийства вампиров. От этого помирали лишь слабаки. Он выпендрится и здесь, и на его могиле напишут «Лестат де Лионкур, великолепнейший из вампиров, принц проклятых, аристократ и деятель искусств помер от разрыва сердца». К стыду сообщества и поклонников со всего мира. Он даже вполне проникся бы иронией происходящего, все же не каждый день узнаешь, как у тебя уводят созданного тобой любовника, при том уводит другой созданный тобой любовник, который влюбился в того первого, а тот первый, возможно, тоже любит второго…. А он, Лестат, создавший их обоих, стоит и подслушивает под окнами, одновременно желая выломать чертову раму хлипкого окна с корнем, и чувствуя, что руки внезапно настолько ослабели, что он вряд ли способен поднять даже и лист с земли.       О нет…Лестат сам никогда не был верным. Он любил нравиться, он любил трахаться. Желания других в свою сторону он воспринимал как нечто само собой разумеющееся, как данность. Как вообще можно было его не желать? Лестат сам себя хотел. Примерно 24 часа 7 дней в неделю. Совершенное тело, идеальная симметрия в чертах лица, роскошные волосы цвета пшеницы, глаза фиалкового оттенка, идеальная линия подбородка, скулы, о четкость которых можно порезать пальцы, губы, чей совершенный абрис не смог бы изобразить самый талантливый скульптор … Он был само чертово совершенство. Он был воплощенный идеал мужской красоты с той малой толикой женственности в чертах, которая присуща лишь по-настоящему совершенной андрогинной красоте, самой ее самости, сердцевине. Конечно же, его хотели. Конечно же он делился. Он просто не мог не делиться всей этой красотой, этой страстностью, пламенностью своей натуры. Своей сексуальностью, ее огнем. Это как творчество – ты просто не можешь держать в себе. Лестат даже не пытался. В его природе было дарить себя миру и брать от мира дары себе. Чужая любовь, восхищение, страстность – все это было само собой разумеющимся и падало к его ногам, как принесенный крестьянами в казну оброк. Он трахался, он пил кровь, он создавал вампиров, лишь потому что он мог себе это всё позволить, всё это делало его желанным и привлекательным и полным жизни в своих собственных глазах. Всё это было иллюзией, привычным способом скоротать вечность, запущенным еще при смертном существовании привычным способом забить внутреннюю боль и пустоту чем-то, способным от них отвлечь. Радости плоти, охота, искусство, приключения … что угодно, только бы снова не быть одному. Только бы не оставаться наедине с этой пустотой, от которой и красота не спасала его уже. Нет, он не мог этого терпеть. По-своему он тоже не смирялся. По-своему он пытался обыграть смерть, стремясь до краев наполнять ее жизнью или ее подобием, значения не имело. Искусство вечно, как и он сам, как и красота его лица и тела. Он пил восхищение ими, пока был жив, он пил восхищение ими и в своей смерти. Нет, верность не была его сильной стороной. Добродетель, которую он не постиг, не в силах пожертвовать восхищением в чужих глазах и наслаждением в чужих объятьях – платой за любование красотой. Он все оправдывал своей природой и жаждой жизни, которая проявлялась в страсти, в желании нравиться и покорять. И темная тень одиночества и пустоты отступала куда-то вдаль, когда очередная жертва его очарования трепетала в его объятьях и признавалась ему в любви. Но никогда не терзающийся муками совести за измены, он ощущал, как темнеет в его глазах, стоит Луи просто посмотреть в чью-то сторону, кроме него. И ревность холодным злым пламенем растекалась у Лестата в горле, как будто кровь мертвеца снова течет по венам, сжигая внутренности дотла. Желание оторвать голову любому, кто смеет целовать губы де Пон дю Лака или смотреть на него с желанием, которое Лестат сам к себе принимал как должное, невыносимо. Так больно, что кажется в сердце забили кол, провернув его против своей оси. Так бесконечно холодно и одиноко, что хочется убежать бегом на край света, свернуться в жалкий большой клубок, подтянув подбородок к коленям, и сдохнуть. Сдохнуть на самом деле. Чтобы уже вообще ничего нигде не держало. Ни это великолепное, словно выбитое из мрамора тело, ни вечно болящая в нем душа, что только не перепробовшая от этой боли, и так не нашедшая свое лекарство. Любовники, страсти, музыка, красота….все это было примочкой, снимающей лишь симптомы, но не убивающей корень зла. Спастись можно было только любовью. Но как ее выпросить Лестат не знал. Казалось бы протяни руки – и вот она, вот она, вот она, вот… В тысячах глаз, смотрящих с восхищением, трепетом, обожанием на него, в тысячах жадно протянутых к нему рук, в тысячах жадных пламенных поцелуев, подаренных ему ночами, и…. каждый раз ускользающее тепло в предрассветном мареве утреннего тумана. Все и всегда было не то. Морок, иллюзия, пустота. Он остывал также быстро, как разгорался, лишь на секунду чувствуя себя вновь живым. И только то самое, сокровенное, жгучее как пламя чувство, которое могло продлить это ощущение на целую, казалось, вечность, чувство той самой большой любви, о которой он робко, тайно и вдохновенно грезил еще даже в смертной жизни, всегда манило его в дали, как путника манит блуждающий огонек. И Лестат брёл на него и брёл, спотыкаясь и падая лицом в грязь, обессиленный полз на этот слабый и блеклый свет, и казалось, что вот- вот еще чуть-чуть и он доберётся, но светлячок снова удалялся, как-будто насмехаясь и зло глумясь над всеми попытками дотянуться.       Наверное, он просто не был вампиром, достойным любви. Страсти, желания, восхищения, трепета, поклонения – сколько угодно, хоть отбавляй. А вот любви…способной скрасить, наполнить вечность, любви, за которую не жалко выйти на Солнце, сгорев до пепла в его лучах, этого будто бы достоин не был. Так однажды сказала Клодия прямо ему в лицо, так однажды поступили с ним Ники и Габриель, а теперь еще Дэвид Табольт – одна из последних его «попыток». Лестат научился почти принимать как должное свою планиду – почти как актер оценил всю драматургию, затеянную судьбой, но каждый раз сталкиваясь с этим всем от Луи, он терял внутреннюю опору. Земля будто бы выскальзывала из-под его ног, а в тело впивалась слабость. Вся жизнь, что он так отчаянно копил в себе, культивировал, холил и лелял, пестовал, сохранял, вдруг выдыхалась в один момент как открытый флакон духов. И становилось легко-легко, безразлично и почти радостно, как перед смертью. И только слезы зачем-то глупо и мокро текли мелкими струйками крови из васильковых вампирских глаз вниз по скулам на подбородок и острые как стекло ногти впивались в ладонь до фиолетово-черных полос – уродливых и больных. Одна мысль, что Луи просто его не любит, могла как по волшебству выпить кровь из едва ли не самого сильного вампира, облеченного огромной властью. Лестат ведь мог получить любого. Он мог влюбить в себя, соблазнить, испить до дна или обратить. Он мог так много… и мог так мало. Заткнуть собственное сердце и подчинить своей власти того единственного, кто имел почти полную власть над ним самим, он так и не сумел. Пробовал, не выходило. Ни убедить себя в том, что Луи равно как и он сам может трахаться с кем захочет, и что его долгая жизнь с Арманом едва не выбила из Лестата всю жажду жизни, ни что их ссоры, исчезновения де Под дю Лака, его затворничество, его попытки свести счеты с существованием или холодность в сторону Лестата, совсем не ранят принца-паршивца до такой степени, что хочется закричать. Что он устал от бесплотных попыток искать замену, равно и как от осознания собственного несовершенства, делавшего его недостойным чужой любви. У Луи слишком высокие страндарты. В них входит все-то навсего – не быть вампиром, не сделать вампиром Луи однажды…так, просто не быть собой, никогда не влюбляться в смазливого креола и не встречаться с ним вовсе в Нью-Орлеане. Такой короткий шутливый список. Не быть в жизни Луи, не существовать. Не лезть к нему со своим тёмным даром, и одиночеством, и любовью, с подобием смертной семьи и счастья.       Лестат плохо помнит, как отлепился от окон дома де Пон дю Лака и перенесся к себе домой, как с треском рухнул на постель в лофте*, устало прикрыв влажные глаза. Знакомая слабость вследствие сильного напряжения нервной системы была привычной, но раздражала. Обида жгла внутренности огнем. Во рту был противный привкус горечи, как от долгого голода или некачественной крови чем-то серьезно больных людей.       - Господи, как же я ненавижу, - Лестат сжал зубами подушку, прокусив ее в нескольких местах со злобы и досады.       Дэвид Табольт. Фаворит, друг, сын и братец. «Я так люблю твою душу, Лестат»….что жду не дождусь, как в нее плюнуть, отняв твоего любовника и сделав его своим. А Луи, шлюшка в тёмной сутане. Скольких он мог уложить в постель одним взмахом темных густых ресниц? Образ Табольта целующего Луи казалось бы выжигал на внутренней радужке глаз клеймо. Лестат почти физически ощущал, как тот подходит к де Пон дю Лаку, склонившемуся над книгой, как поворачивает к себе его нежное лицо, как отбрасывает рукой волосы назад и впивается в чувственный абрис губ. Как чертов де Пон дю Лак откидывает назад свою тонкую гибкую шею, как прикрывает глаза веером из ресниц, как кладет на широкие плечи Табольта свои ладони, приоткрывая чувственный рот, буквально созданный для поцелуев. Боже, как же он ненавидит! С каким наслаждением бы убил обоих. Хотя ну кому он врет, он никогда бы не смог причинить им вред. Луи не заслуживал страшной смерти. Луи заслуживал быть заключенным в цепи в какой -нибудь фамильной дворянской гробнице с красивой готической оградой. Лестат бы носил ему крыс и учил манерам – например никогда не давать целовать свои губы другим, если однажды их целовал Лестат. Если однажды их полюбил Лестат. Если однажды он захотел, чтобы они принадлежали ему одному на всем белом свете, и если он даже никогда не просил бы об этом вслух из глупой гордости или страха быть просто высмеянным за собственную неверность и за свои собственнические порывы. Лестат понимал, что не мог требовать лебединой верности от Луи. Он не имел морального права, ни после всего, что он сделал, наговорил и сколько раз перешел черту. Но и не мечтать об этом не мог, как бы ни хотел.       - Я так ненавижу тебя, Луи! – Лестат шепчет эту фразу куда-то в воздух, не открывая глаз и пытаясь тем самым сдерживать злые слёзы. Нет, не дождетесь, он не заплачет. У принца-паршивца тоже есть гордость. Свернуться в клубок очень помогало, и занимавшийся в окнах рассвет дал погрузиться в лечебный сон. «Если он снова выберет не меня, погаснет ли окончательно светлячок?» - последняя мысль мелькает в сознании, прежде чем раствориться в царстве Морфея. Дверь лофта приоткрывается и чьи-то шаги утопают в ворсе персидского ковра, прежде чем подойти к кровати, где под плохо задернутым пологом лежит свернутый в клубок вампир. Постель прогибается под чужим весом, и чьи-то-то тонкие руки плотно задергивают полог обратно, а после бережно убирают светлые пряди густых волос с напряженного во сне лица. Лестат не слышит этого и не знает, что Луи засыпает с ним рядом, в доме. Лестату снится, что он дотронулся до светлячка. * лофт - жилище, оформленное в современном индустриальном стиле.