Alone

Изуку никогда раньше не был таким голодным. Его мать уже больше месяца не покупала еды в квартиру, его обед в школе всегда отбирали и выкидывали, а мусорные контейнеры возле магазинов и ресторанов были закрыты на толстые висячие замки. (Он умел их взламывать, но после того, как его прогнали третий раз за ночь, решил, что оно того не стоит.) Он собирал остатки еды, которые в него бросали во время обеда. И сказать, что он отчаянно хотел есть, будет преуменьшением. А отчаянные желания требуют отчаянных мер. В этом случае, отчаянной мерой стала местная столовая. Изуку проковылял в очередь, ссутулив плечи и опустив голову; его длинные кудри закрывали лицо, чтобы ни у кого не было и шанса рассмотреть его. На входной двери этой столовой был приклеен листок, на котором говорилось, что здесь не будут ни о чем спрашивать и просто дадут еду, а это означало, что Изуку (и такие же дети, как он) могли есть, не беспокоясь о том, что их отведут в полицейский участок. Еду мог получить буквально любой желающий, будь то разыскиваемый преступник или истощенный ребенок — главное не вредить другим людям в этом месте. Тот, кто заведовал кухней, должно быть, понимал, что люди умирают от голода, потому что слишком напуганы, и открыл столовую, в которой было бы безопасно находится всем. Хотя быть в безопасности от любых вопросов и быть в безопасности от дискриминации — это две совершенно разные вещи. Изуку знал, что может получить поднос с едой, и никто из волонтеров и глазом не моргнет. Однако, он также знал, что любой, кто увидит и поймет, что значат его ярко-красные туфли, скорее всего, нападет на него быстрее, чем он хотя бы попытается съесть зернышко риса; он не мог доверять правилу «не причинять вреда другим». До сих пор ему везло: он встал в очередь, и никто не пытался прорваться вперед или вытеснить его. Его везение не могло продлиться долго. Он протянул поднос одному из волонтеров на кухне, чтобы тот наполнил его едой. — Извините, сэр, но он же беспричудный. Изуку инстинктивно сжался, пытаясь унять дрожь в руках и заставляя себя не обращать внимания на то, как вокруг него затихли люди. Его глаза метнулись к обладательнице голоса — женщине, стоявшей в очереди прямо за ним; ее глаза были неестественного розового оттенка, и она продолжала смотреть то на Изуку, то на кастрюлю с рисом перед ним. Он не мог не взглянуть на волонтера. Тот попятился от него и натянул маску, чтобы закрыть большую часть носа. Он явно боялся «подхватить» беспричудность Изуку. — И что? В ушах зазвенело, и он зажмурил глаза, чтобы уж точно не видеть этих лиц. — Я не буду есть после беспричудного! — Женщина прошла мимо Изуку и хлопнула рукой по сервировочной стойке; ее голос стал выше, когда волонтер ответил. — Почему нет? — Мужчина говорил с ней как с глупым ребенком; его голос был приглушен маской, и то, каким знакомым он казался, привлекло внимание Изуку. — Потому что-. Изуку уронил поднос и зажал уши руками; он даже не осознавал, что бежит, пока не вышел из столовой, и холодный воздух снаружи не обрушился на него со всей силой. Он сильно дрожал, переходя на бег трусцой; на улицах становилось все оживленнее. Бежать было глупо, а его рассуждения иррациональны (разум – вещь хрупкая, но его разум был более хрупким, чем разум других людей; почему-то все думали, что это из-за его беспричудности). Хотя, вероятно, ему бы не разрешили там поесть, даже если бы он остался. Он выглянул из-под челки, чтобы получше рассмотреть дорожный знак. Ему просто придется взломать один из замков на мусорном контейнере возле дома. Если он выждет достаточно долго, возможно, на этот раз никто не выйдет и не прогонит его. В последнюю секунду кто-то встал перед ним и выставил руку, сбив Изуку с пути и заставив врезаться в витрину ближайшего магазина. Он оттолкнулся от стекла и продолжил бежать, не обращая внимания на пульсирующую боль в плече. Будем надеяться, что сегодня вечером он сможет найти что-нибудь поесть и немного поспать. ** Оказывается, надежда ничего не дает. Ну, может быть, это неправда — Изуку стоял на краю крыши и смотрел вниз на ночную жизнь центра Мусутафу. Его недавно обретенная бессонница определенно очень ему мешала, но он должен был признать, что у него появилось гораздо больше свободного времени. Сегодня вечером он уже многое сделал: с помощью английской булавки и заточенной зубочистки он взломал замок, удерживающий мусорный контейнер закрытым, и в результате чего нашел несколько упаковок просроченных крекеров в форме рыбок и упаковку сухого рамена, в который, по-видимому, не положили специи. На ужин он заварил лапшу прямо в пластиковом стаканчике, в котором он её нашел (его мать была дома и ненавидела, когда он пользовался ее кухонными предметами) и съел его на крыше своего дома. Как только он закончил, он побежал в случайном направлении по крышам. Прыжок, кувырок, бег, прыжок, согнуть колени, бег, прыжок, пригнуться, бег, прыжок, кувырок, бег. Изуку потерял счет времени, бегая кругами по тихим и криминальным улицам. Никто не видел, кто бросил крышку мусорного бака в чью-то машину (кто-то пытался ее угнать, он просто бросил крышку в машину, чтобы включить сигнализацию и отпугнуть потенциального вора). Никто не знал, кто вмешался в драку, когда никто даже не услышал криков этого бедняги о помощи — Изуку услышал визг и наткнулся на женщину, нависшую над обмякшим мужчиной; он сделал то, что любой сделал бы. Мужчина говорил, что ему никогда никто не помогал. Изуку сидел рядом с ним пытался остановить его паническую атаку. Женщина ворчала и злилась из-за того, что капюшон и маска не давали ей разглядеть его. Он постоянно натыкался на всякие преступления во время прогулок. (Каждый раз, когда он гулял, он старался обходить наиболее потенциально криминальные переулки). В конце концов улицы стали громче и ярче, и он остановился, чтобы перевести дыхание на одной из крыш. Это было офисное здание, достаточно высокое, чтобы никто, находившийся внизу, не заметил его, специально не присмотревшись. И хотя было трудно различить конкретные тела, ему нравилось смотреть на массу разноцветных и мигающих огней. Изуку не мог не думать о жизни людей внизу. Они возвращались домой с работы? Шли на работу? С друзьями? Одни шли в магазин? Смеялись ли их друзья над их шутками? Смеялись ли над ними друзья? Были ли у них друзья? Эти друзья причиняли им боль? Он покачал головой и отвернулся от края, решив, что вернуться в квартиру может быть хорошей идеей. Изуку повернулся лицом в сторону квартиры, сделал несколько осторожных шагов назад, прежде чем разбежаться. Прыжки через пролеты между зданиями всегда вызывали у него улыбку. Возможно, это было потому, что кратковременное ощущение невесомости позволяло легко представить, что гири, лежащие на его плечах, исчезли вместе с гравитацией. Он перепрыгнул широкую пропасть и представил, что снова плывет по теплому течению, чувство радости усилилось, когда его ботинки ступили на посыпанную гравием крышу. Он снова прыгнул и не смог удержаться от смеха. Это было короткий прыжок, но в груди стало легче, поэтому он сделал это снова. Довольно скоро он мчался по зданиям, крича и хихикая, как сумасшедший под действием адреналина. Он довольно быстро успокоился, когда в поле зрения появилась его квартира; он пытался оправдаться тем, что просто устал, но быстро оставил эту идею. Изуку не хотел возвращаться в эту угнетающую квартиру. Не хотел видеть стены — когда то от пола до потолка заставленные геройским мерчем, который он продал, чтобы выжить. В одинокой тишине этого места все было насквозь пропитано тоской и отчаянием, независимо от того, была ли его мать дома или нет. Тем не менее, он спускался по пожарной лестнице, чтобы добраться до своего окна. Он задавался вопросом, когда возвращение домой перестало приносить облегчение. Он не мог вспомнить, началось ли это, когда ему было тринадцать, и он понял, что его травмы заметили и проигнорировали, или, когда ему было восемь и его мать начала брать тонну дополнительных смен, лишь бы не возвращаться домой. Его окно все еще не заперто и легко открывается; он залезает внутрь, и защелка издает тихий щелчок, который, кажется, эхом разносится по его полупустой комнате. Изуку садится на край кровати и снимает одежду в которой бегал, словно на автопилоте. Первыми снялись налокотники и наколенники — все четыре были от разных марок, потому что он не смог найти полный комплект среди куч мусора на пляже Дагоба. Он стягивает через голову колючую толстовку и останавливается; затяжной холод из открытого окна окутывает многочисленные шрамы на его спине и плечах. Изуку чувствует, как его плечи расслабляются от накатившей прохлады; шрамы ужасно зудят под одеждой, но в последний раз, когда он вышел из комнаты в рубашке с короткими рукавами, его мать не позволила ему даже приблизиться к выходу из квартиры, пока «этих уродств не будет видно». Она никогда не интересовалась, откуда взялись вспышки звезд, разбросанные по его коже; в какой-то степени, он даже боялся, что если она спросит, то похвалит ответственного за это мальчика. Мысли о Кацуки вызывали у него новую волну зуда на спине, но он даже не подумал что-то с этим делать. «Прыгни лебедем с крыши». Изуку не собирался следовать совету. Он подошел к краю слишком близко; если бы не испугался, смог бы отбежать подальше и не упасть. Он даже не снял обувь. Изуку даже не смог умереть правильно: вместо того, чтобы стать очередным кровавым месивом на тротуаре, он встал и пошёл прочь, как ни в чём не бывало. Единственным доказательством того, что что-то действительно произошло, были свидетели и кровь. Но дождь смыл кровь, и свидетели не могли хорошо рассмотреть его лицо сквозь запекшуюся кровь и слизь. Как я это сделал? Почему я не умер? Что, если я все-таки умер? Что, если Кацуки был прав? Что, если прыжок действительно подарил мне причуду? Изуку знал, что эти мысли были глупыми. Он знал, что был глуп, если на полном серьезно рассматривал такую возможность. И все же. ~**~ Он все еще помнит, как его рука ощупывала дно ящика в поисках спрятанного там флакона с обезболивающим, предназначенного только для тех случаев, когда боль невыносима. Его руки дрожат, и ему приходится напоминать себе о необходимости дышать, но он все равно откупоривает баночку и поворачивает ее. Изуку останавливается, чтобы пересчитать содержимое пузырька. Он сделал это почти инстинктивно, подсчитав и убедившись, что в ближайшее время препарат не закончится. Таблетки с грохотом крутятся внутри флакона, когда он наклоняет его, и падают ему на раскрытую ладонь. Бутылка уже почти пуста, но он не удосуживается посчитать, сколько еще осталось. Он проглотил пригоршню таблеток и плюхнулся обратно на кровать. Его ноги свисают, и когда он осторожно двигает ими, он подпрыгивает на кровати. Глядя в потолок, минуты сливаются воедино, пока он не теряет счет секунд и его пальцы немеют. Он не был уверен, хочет ли он умереть, он не хотел этого, когда упал с крыши после инцидента с грязевым злодеем — он даже не снял обувь. Но теперь, когда его голова посветлела, а зрение затуманилось, он знал ответ. Он знает, что будет молчать до самой своей смерти; это единственное, что он может. Как сильно он хочет, чтобы все это закончилось. Однако для Мидории Изуку ничего не закончится. Его сердце сбивается с ритма и останавливается, чтобы снова начать биться через минуту. Он снова один.