Филицид с буквой Е

      Фелиция угрюмо смотрит на одежду, которую она сама раскидала несколько минут назад почти в истерике. Складывает руки на груди и надувается недовольством. Все ей не нравится, ничего не хочется, надеть вообще нечего, всё уже надевали, на площадке все всё видели, а позориться не хочется. Хенджин вскидывает брови — Фелиция где-то в глубоком отчаянии.       Пытается аккуратно встать с кровати, но малышка, поднимая руки, яростно просит его не двигаться. С тяжелым вздохом он поправляет съехавшую кофту и штаны, что она положила на его колени, как вариант, который нравится больше всего. Нарушать эту гармонию в сердце хаоса категорически нельзя.       — Давай уже что-то выберем, — на смарт-часы приходит сообщение, которое Хенджин быстро прочитывает и смахивает. Ответит потом. Потом и уберет тот беспорядок на кровати.       Фелиция с печалью смотрит на кофточку.       — Почему сомневаешься? — он тянет к ней руку, чтобы девочка могла протянуть свою и схватиться за пальцы. Она обхватывает его указательный своими крошечными, придвигаясь ближе. — Фелиция, ты же и так у меня самая красивая.       — Я вся в тебя… — говорит она, второй рукой подхватывая штаны. — Это.       И Хенджин не особо придает этому какое-либо значение. Его озаряет лишь тогда, когда они почти доходят до площадки. Он забыл надеть сережки, которые специально подготовил к сегодняшнему свитеру. С этим озарением многое встает на свои места. Хенджин чувствует себя тупым и начинает немного переживать, как бы Фелиция не ухватила от него и это. Сам торчал перед зеркалом около часа, переодевался раз семь, меняя то верх, то низ, то кроссовки не подходили к джинсам, то свитер по-дурацки смотрелся. Фелиция играла на полу с кубиками в это время. Он, по крайней мере, думал, что она играла слишком увлеченно, чтобы как-то заметить его паникующего с вещами, торчащими из пакетов и висящих на вешалках.       Ну Хенджин хотя бы может ответить, почему сомневается он. Причин для сомнений у него море. И он готов все их перечислить.       — Дядя Чан! Смотри! — кричит Фелиция, пальцем указывая на фигуру у скамьи.       Хотя причина может быть и одна… Просто она с человека. У Хенджина пересыхает во рту.       Сообщение от Чана поздней ночью заставило его раскраснеться ужасно, покрыться испариной приятной нервозности. Хоть и Хенджин был в комнате один, в кромешной темноте и почти весь под одеялом.       Ему пришлось подняться на ноги и открыть окно, чтобы впустить прохладный воздух в комнату. Ему необходимо было освежиться, отойти и выдуть из тяжелой головы все набежавшие мысли, что, как мотыльки, прилетели на свет от экрана телефона. Хенджин глупо улыбался в открытое окно. Пытался спрятать улыбку, чтобы та никому не досталась больше, и от этого улыбался еще шире, посмеиваясь. Ну дурак.       Внимание — штука приятная. Хенджин никогда не отрицал этого, наоборот, признавал и гордо говорил, что внимание ему нравится. Любое внимание может быть приятным сердцу. А внимание от Чана, который еще с маленьким Джисоном, который еще очень понравился Фелиции, было по-особенному приятным. Таким приятным, что делиться не хотелось и рассказывать кому-либо тоже. Чтобы оно было только между ними под одеялом, где тишина, обещающая сдержать любой секрет в себе, где чужие губы обжигают его и тяжелое дыхание, не забегающее за дверь. Хенджин снимает с себя футболку и бросает на пол.              Жарко.              А еще пьяно. Он пьяный.                            — Ты что, бухой? — Фелиция дергает его за штанину, задрав голову.              Хенджин смотрит на нее ошарашенно.              — Что ты сказала?..              Она поджимает губы и дергает из вредности за штанину еще раз. Убедившись, что на нее смотрят и взгляд не отводят, тычет пальцем в широкую спину на площадке.              — Дядя Чан! Ты что, глухой?!              Смотрит в широкую спину тоже, и спина вмиг отворачивается. Чан быстро его замечает, улыбается, словно только ему, и приглашает к себе и Джисону. Хенджину кажется, что он до сих пор бухой. Хотя с смски Чана прошла неделя, и Хенджин с того сообщения не пил больше, не ходил в любимый бар и просто ждал с предвкушением встречи. Пытался ускорить время, всячески подгоняя секундную, минутную и часовую стрелку.              Хорошее настроение — наркотик. А Хенджин слишком ведомый. Так что подсесть на такое ему не составило труда. Последние три года его подпитывала Фелиция, но заставлять ребенка развлекать себя и использовать ее так на постоянной основе Хенджин все же не мог. Не для этого она рождалась. А Чана будто можно…              Ну… Чан — это немного другое…                     Чан улыбается Фелиции, присаживаясь на корточки. Детская ладошка тянется к взрослой ладони, она дает ему пять и спрашивает, где играет Джисон и почему он не на ноге дяди Чана. Тот усмехается, поднимаясь, и указывает на горку. Фелиция благодарно кивает и бежит в ту сторону. Хенджин сначала думает о том, что та прическа, над которой он пыхтел целых пятнадцать минут, долго на ней не продержится, и штаны быстро испачкаются… а потом Чан здоровается с ним и улыбается, будто ярче обычного — ослепительно и слишком неповторимо. Хенджин забывает абсолютно все.              Спросите про имя собственное или возраст его или любимую игрушку Фелиции или — эм, мне слишком неловко так спрашивать, если что, можешь проигнорировать меня, но где мама Фелиции — Хенджин не ответит, ведь не вспомнит. Подождите…              — Что? — он запоздало моргает.              — Это не мое дело, — спотыкается о слова Чан, чувствуя, как все его лицо покраснело. Как же это было тупо. Невероятно. — Прости.              Сам не подпускает подобные вопросы к себе, бесится всегда, восхищаясь чужой бестактностью, и так глупо выстреливает ими в других. Чан признает — сплоховал, эго залезло ему на лицо и пальцами раскрыло рот. Хенджин не дает ему покоя.              Глаза бегут вниз, чтобы скрыться от чужого непонимания.              Он отмечает, что у Хенджина изящные пальцы, на среднем красуется около-партак — забавный смайлик; у Хенджина длинные, пустые на кольца пальцы, обручального нет. Обручального нет. И Чан пытается спрятать улыбку где-то в детской песочнице. Это неправильно, конечно, так внутренне ликовать, что девочка растет одна, но Хенджин не кажется плохим отцом, да и Фелиция не выглядит удрученной.              Джисон тоже не выглядит удрученным. Он и не спрашивал никогда про маму. Не успел привязаться, может. Не помнит, еще что-нибудь… Чан думать об этом не особо любит, потому что неприятное все такое, острое — режет ему пальцы и сердце. Джисона никогда особо и не смущало, что мамы у него нет. Джисон папу любит и ему хватает. Хотя Чан местами переживает, что скоро будут появляться эти вопросы, скоро будут те самые задания в садике и потом точно в школе, а когда подростковое возьмет свое — будут расследования и допросы, истерики и попытки успокоиться в отцовских объятиях.              Чан вздыхает так тяжело, что Хенджин кладет ему руку на плечо и обеспокоенно спрашивает, в порядке ли он.              — Я… да, — виновато улыбается, ведь в очередной раз оставил Хенджина одного, погрузившись в себя. — Прости еще раз за смс ночью, — напротив раскрывают рот почти в протесте, чтобы ответить. — И вы с Фелицией выглядите потрясно.              Рот закрывается и вновь открывается для неловкого смешка.              — Вы с Джисоном лучше. Да и мы скоро будем выглядеть так, будто нас жизнь потрепала.              Оба бросают взгляды на детей, как по команде.              Чан чувствует себя спокойно, впервые так спокойно и комфортно. Одиночество, обычно сидящее рядом, когда они с Джисоном приходили сюда играть, его убивало. Волей-неволей Чан ощущал себя на детской площадке инородной частицей. Другие родители почему-то вписывались и были такими правильными и важными в этом крошечном мире. В свой закрытый клуб, где все друг друга знают, уважают, его не пускали. Может, из-за возраста, из-за внешности или одежды его, совсем не подходящей родителю, а может, из-за того, что все заочно знали, что одиночка — Чан точно сказать не мог. Всё здесь было к месту, кроме него самого. Напряжение зудело в теле. В телефон лишний раз заглянуть он боялся, а смотреть на резвящегося Джисона беспрерывно и безостановочно его убаюкивало, с его-то режимом.              Чан всегда угловато сидел на скамье один, никем особо не замечаемый.                            Хенджин сидит молча рядом, наблюдая за Фелицией, что с какой-то злостью оттряхивает штаны от песка. Такой расслабленный. Чан мельком любуется чужим профилем, подмечая, что Хенджин закусывает нижнюю губу, подминая ее зубами. О чем-то задумался. Джисон что-то кричит, и его взгляд по зову обращается к нему. Джисон кричит Фелиции, будто пытается до нее достучаться и, сгребая в ладошку землю, размазывает ее себе по коленкам очень уверенно.              — Это было… — Хенджин поворачивается к нему в попытке сдержать смех, — очень по-джентльменски…              Комментирует действия так, словно смотрит какой-то ромком по телевизору. И Чан это подхватывает, хотя совсем не одобряет действия сына. Джисон — мальчик по натуре неряшливый, а Чан по натуре душнила, у которого порядок и чистота играют не самую последнюю роль в жизни. Но с Хенджином это приглушается и рвать на себе волосы не хочется. Наоборот, появляется причина, повод, мотив, почти умысел.              — У нас сегодня дела после прогулки, — Чан хоть и с вымученной, но в какой-то степени удовлетворенной улыбкой осматривает штаны сына.              Удивленно косится на Хенджина, когда тот вновь кладет ладонь ему на плечо, сжимая; смайлик на пальце переворачивается. Хенджин практически дублирует выражение лица Чана и кивает, мол, и у нас тоже… Его рука спускается с плеча к предплечью и задерживается на некоторое мгновение. Чан любуется соприкосновением и сдерживает порыв накрыть своей ладонью его, сдерживает просто потому, что взрослые папы так не поступают на второй прогулке, особенно когда твой ребенок измазался в земле и это требует твоего внимания, Чан, очнись!              С Хенджином почему-то все приглушается и рвать на себе волосы из-за детских шалостей не хочется, хочется рвать волосы из-за шалостей Хенджина. Тот с явной неохотой убирает руку и все, как всегда, обычное. Ничего не было только что, и сердце Чана в полном порядке.              Фелиция с Джисоном подбегают к ним, грязные — в песке и земле.              — Мы недалеко живем, — Чан из рюкзака достает влажные салфетки и протягивает их детям, — может, зайдете с Фелицией? Попытаемся этот беспорядок разрулить.              Если до того, как Чан начал говорить, Хенджин чувствовал себя максимально уверенным в себе молодым человеком, который немного даже господствует в данном положении, ведь он получил ту реакцию, что так жаждал, то после слов Чана… Хенджин, мягко говоря, растерялся. Грубо говоря, сказать не получится, ведь дети рядом, но его рот раскрылся вместе с глазами.              Хенджин еще никогда не бывал дома у парней, с которыми встречался, после второго свидания. А тут нулевое свидание, зато вторая прогулка с двумя трехлетками и Хенджин уже уверенно-неуверенно с Фелицией шагает в квартиру Чана. Он не мог отказаться, никак вообще. Если бы попытался отказаться, все его тело бы все равно последовало за Чаном и Джисоном. Ой да! Какая разница, что там говорит мозг, когда сердце визжит прямо в уши…              

Поддайся и расслабься.

                    Ну и вообще! Желание детей — закон, а Фелиция очень хотела посмотреть на какую-то там классную игрушку Джисона, про которую он ей рассказывает последние минут двадцать.              Квартира Чана совсем не разочаровывает, в ней все так, как Хенджин себе представлял. Идеальный угол перфекциониста, когда как противоположный — это угол Сатаны, то есть, Джисона, потому что это не ребенок, а ураган в виде ребенка. Если бы Хенджин пришел сюда пьяным, он бы сразу и не сказал, что он в обиталище отца-одиночки, он бы сказал, что сейчас я, божечки-кошечки, у самого горячего мужика дома, блин! И не ошибся бы.              Фелиция в новом месте чувствовала себя неуютно и, как узнал Хенджин, расспросив ее, не из-за того, что это новое место. Дело в том, что было как-то слишком чисто и пусто, отчего она не знала, как здесь нужно двигаться и обходиться. Глаза разбегались. Хенджин ее понимал.              — Чай? Банановый коктейль? — когда Фелиция наконец была похожа на того милого невинного и чистого ребенка, каким она и была большую часть своей жизни, Чан зазывает их на кухню.              Выражение его лица при приглашении на чай и, как удачно, банановый коктейль Хенджину многое прояснило. Этот черт знает, куда давить и как! Фелиция засветилась и протянула ручки к коробочке после того, как ей кивнули, разрешая. Она благодарила с прущим смущением. Джисон стоял рядом с такой же коробочкой в руках.              Хенджин настораживающе понимал, что ему нравится. Нравится идиллия, которая вмиг образовалась. Дети смотрели мультфильм по телевизору, а они сидели на кухне за столом, и их аккуратная болтовня медленно лилась. Эта картинка ему была прекрасно знакома, и он не думал, что поучаствует в ней лично и так скоро.              Под ребрами медленно зарождалось колючее и не всем ведомое тепло, которое Хенджин еще не чувствовал ни сердцем, ни легкими, ни желудком, ведь тепло было слишком крошечным, чтобы его можно было заметить и опознать. Ему было просто хорошо с Чаном. Так хорошо, что дела, которых у них с Фелицией и не было, сдвинулись на неопределенную дату.              А вот Чану дела действительно пришлось перенести, ведь время подходило, а это значило, что нужно вставать из-за стола, прощаться с Хенджином и провожать их до выхода. Желания подниматься у него не было, его так разморило разговором и чужим голосом. Легкость окутала его конечности, и Чан бы отдал все, кроме Джисона, лишь бы эти разговоры и голос перенести в спальню, чтобы закрыть глаза и выспаться. С Хенджином скучно не было от слова «совсем», с Хенджином было безопасно, и то обычное напряжение, сидящее на его шее, сползло от ненадобности. Плечи Чана с комфортом опустились. Слушая длинный рассказ Хенджина о партаке на пальце, он совсем не хотел выпускать его из своего пространства…              Они и не выпускали друг друга.              И оба для этого находили весьма удобное оправдание.              Фелиции нравится играть с Джисоном!              

Джисону нравится играть с Фелицией!

                    Именно поэтому мы с ней едем за три царства, две деревни от дома к площадке, где обычно гуляет Чан… с Джисоном!              

Да, свежий воздух полезен для здоровья, именно поэтому мы стали чаще гулять…

                           — Пап, а знаешь, — вдруг начинает Джисон, пока Чан надевает на него его крошки-кроссовки, — дядя Хензин тоже грустный, как ты.              Как говорят? Устами младенца глаголет истина?              — Что значит «грустный»? — он удивленно поднимает глаза на сына. — И что значит «как я»?              Дети обманывать не умеют, они видят мир таким, какой он есть, с высоты своего маленького роста, своими чистыми глазами, поэтому, когда Джисон делится своими размышлениями, Чан охотно слушает. Он знает, что Джисон в итоге его приведет туда, куда он и не думал приходить, и ему это точно понравится.              — Ну мне Фелиция сказала, — Джисон начинает шептать, — по секрету… — Чан внимает всем телом, — что дядя Хензин без друзей и игрушек у него мало…              — То есть, я грустный, потому что тоже без друзей? — от своего ребенка такое слышать как-то больно. — А как же Чанбин и Чонин?              От которых давно не было ни привета, ни ответа. Погрязли в работе и выдуманных взрослых делах! Чан готов поспорить, что один зависает с геймпадом в приставке, а второй пересматривает сериал, ведь скоро новый сезон выходит. Паршивцы… Он обязательно напишет им позже. Сейчас же крошки-кроссовки, Джисон и дядя Хензин.              — Не знаю, — его плечи подпрыгивают. — Дядя Хензин хороший, дружи с ним.              Да Чан как бы и дружит с дядей Хенджином. Они списываются и обмениваются смешными фотографиями детей. Делятся советами по воспитанию, которые прочитали в интернете или на очередном форуме. Хенджину нравятся женские форумы, он часто зависает на них и вступает в обсуждения, как самая настоящая мамочка. Чан сначала смеялся над ним, а потом втянулся сам, там ведь правда классные штуки иногда рекомендуют! Они гуляют вместе. Покупают малышам что-то вкусное, угощая при этом еще и друг друга. Хенджин узнал, что Чан любит белый чай и как-то на встречу притащил две упаковки — это подарок, заказал для тебя!              Это ведь и есть дружба, верно? Чан хочет верить, что из разряда «случайных знакомых» они перескочили в «классные друзья с трехлетками». По правде, Хенджин их записал в этот разряд уже после второй прогулки. Ну там без вариантов.              Они обмениваются краткими прикосновениями, дурацкими подкатами с тех же самых форумов и привыкают ко всему этому… Привыкают так сильно, что прогулка без Хенджина и Фелиции превращается в унылую прогулку с сообщением, что обязательно с грустным смайликом.              

Вы где? :`(

                    — Я здесь, — Хенджин хлопает Чана по плечам, подойдя со спины, и усаживает его обратно на лавку, когда тот подпрыгивает. — Воу, спокойнее, папань!              — Нельзя так подкрадываться, — почти ругается вслух, успокаивая сердце, и совсем неосознанно кладет свою ладонь поверх ладони Хенджина. Сжимает пальцы и прикрывает глаза. Глубокий вздох.              Хенджин не дышит совсем.              — А где Фелиция? — Джисон прибегает, заставляя взрослых отлипнуть друг от друга. Он смотрит блестящими надеждой глазами на дядю Хенджина.              И Хенджину становится еще хуже.              — О… Дело в том… — Чан тоже замечает отсутствие малютки, — Фелиция сегодня занята.              Джисону этого хватает, чтобы расстроиться, кивнуть, скорее, самому себе, чем взрослым. Он с опущенной головой убегает на площадку.              — А если серьезно? — спрашивает Чан с беспокойством.              А если серьезно, то у Хенджина нервы ходуном и руки трясутся. И ничего не случилось, Фелиция жива и здорова, но она действительно сегодня занята. Хенджин не смог написать Чану, что их привычная прогулка, на которой детского смеха, веселья навалом и душевных разговоров с тайными знаками, легким флиртом, который стал уже их частью, отменяется; он не мог испортить тот позитивный настрой, что излучал Чан по переписке. Хенджин решил, что если придет один, то Чан не расстроится.              Чан не расстроен. Он озадачен.              Хенджин озадачивается тоже.              — Почему бы нам не встретиться без детей как-нибудь?              Хенджин проглатывает желанное — типа свидание? — и ждет продолжения от Чана. Он не сильно удивился сказанному, скорее почувствовал облегчение от того, что это было сказано вслух и Чаном, а не в его голове мысленно им же самим.              — Отдохнем от наших трехлеток, — неуверенно усмехается Чан, пытаясь вспомнить, когда в последний раз куда-то ходил без Джисона. — Я так понимаю, тебе есть с кем оставить Фелицию, — Чан покрывается коркой еще большей неуверенности, — думаю, я тоже найду…              — Фелиция с моими друзьями! — вдруг выбрасывает Хенджин, словно пытаясь оправдаться. Чан, смотри, я тоже отец-одиночка, не отрекайся от меня.              Чан кивает не менее задумчиво, и Хенджин не особо понимает, приняли ли это во внимание или кивнули просто, чтобы кивнуть. Жжение в щеках заставляет Хенджина притихнуть рядом после того, как он выбросил напоследок: «И я не против встречи без детей».              Хенджин никогда глупым не был, да и людей он всегда раскалывал как-то легко. Не как орешки, но около того точно. И то, что Чану требовался друг тире отец-одиночка, он тоже просек достаточно быстро. Чан своим одиночеством ни кичился, но уловить пустоту в его жизни было легко. Сначала им двигало желание понравиться тому, кто понравился ему чисто внешне. Fuck me now and fuck me hard, со звездочкой. Желание нарастало с каждой встречей, обрастало и трансформировалось во что-то иное. Хенджин не чувствовал привычный азарт, он чувствовал что-то более глубокое и более серьезное, что местами начинало его пугать. Сердце скрипело вместе с костями.              Крошечное тепло становилось огнем, а огонь превращался в лесной необъятный пожар, который тушить вертолетами и явно несколько недель, если повезет. Он хотел стать тем самым, кого Чану не хватает, даже если придется быть просто другом тире отцом-одиночкой, а не… ну… второй половинкой, партнером, любовью всей жизни?..              Быть другом Чану значит быть рядом с Чаном и точно где-то поблизости к его сердцу.                     Быть другом Чану значит врать Чану.                     Нет, не врать… Недоговаривать — да.                            Хенджин прячет свое волнение в карман, когда Чан искренне смеется за ужином из-за глупой шутки. Он пытается успокоиться, но его тело вибрирует, а улыбка становится только шире от непрерывного потока смеха. Его плечи подпрыгивают, и Хенджин не может оторваться.              Обычная джинсовая куртка и обычная, Господи, белая футболка. А у Хенджина кругом голова и пальцы прячутся в манжетах свитшота. Желание натянуть шапку на лицо растет с каждым чужим смешком. Только бы спрятать это тупое выражение лица довольного кота, только бы Чан не увидел, как он смотрит. Это бы его выдало, со всеми потрохами. В его глазах все ответы на все вопросы, что могут возникнуть у Чана, если тот прекратит смеяться и осознанно нырнет в душу напротив.              Хенджин бы отдал Фелицию за то, чтобы провести большим пальцем по его щеке и остановиться на нижней губе. Да, конечно, куда он ее отдаст… Но провести пальцем по его коже все равно хочется.              Чан успокаивается и смахивает проступившие слезы. Смотрит сияющими глазами, что подсвечиваются теплой гирляндой и лампой на их столе.              — Прости, — он смущается, — должно быть, я некрасиво смеюсь, раз ты так смотришь.              Хенджин давится воздухом.              — Ты красиво смеешься, гонишь, что ли?! — взрывается, не успевая и подумать.              Я смотрю так, потому что, блин… Блин!              Смущение ползет с лица на шею и плечи, Чан тушуется сильнее и сжимается. Будто было сказано что-то совсем неприятное. Хенджин тут же кусает себя за язык.              — Когда мы разводились с бывшей женой, — Чан начинает тяжело, потому что тема «он и бывшая жена» еще не поднималась между ними, да и неловко это ужасно — обсуждать своих бывших.              Хенджин принимает его слова с мягкостью и пониманием; его лицо полно спокойствия, которым он готов поделиться. Хотя внутри оперативно поднимается ветер, готовый либо снести усердно выстроенный карточный домик за ребрами, либо перенести в другое место, более правильное и надежное.              Это улавливается. Чан продолжает говорить более легко и с долей иронии, ощущая, что с Хенджином можно разделить эту горечь, томящуюся слишком долго внутри его сердца.              — Она почему-то решила, что будет очень кстати сказать про все мои недостатки. Знаешь, что-то в духе «и вообще это я с тобой развожусь».              Фальшивая улыбка на лице, забавный тон и огромная печаль во взгляде, которую порой улавливает даже маленький Джисон.              — Она сказала что-то про улыбку?              — Мне жаль, что у Джисона твоя улыбка, — он усмехается, все еще пытаясь держаться, будто он самый известный эквилибрист в мире. — А я так и не понял, что она имела в виду.              Хенджин откровенно не понял тоже, но фраза задела его практически за живое. Он словил такое чувство, словно сказали что-то про Фелицию, обидели ее, задели ее честь и заставили плакать. Сейчас в нем пробуждалось желание защищать, оберегать, окутать теплом, заботой и не давать никому в обиду Чана, даже если он уже взрослый. Хенджин прекрасно понимает, что такое слова, сказанные на эмоциях.              — Джисону повезло, что у него твоя широкая улыбка. С ней он очарует кого угодно.              — Даже вас? — Хенджин не сразу ловит смену чужого настроя и насупливается. — Фелицию… — Чан умело переводит тему, уводит от своей печали в другой переулок, где постоянно праздник и всё у всех хорошо. Будь Джисон постарше, сказал бы, что понимает это капец как. Чанбин с Чонином бы кивнули.              — Ну меня точно, — выдает неуверенно, но честно Хенджин, все еще дезориентированный. Так прыгать с одного состояния на другое не в его стиле. — Чан, ты в порядке? Просто мы… ну, как бы правильно это сказать…              — Все в порядке.              С тобой у меня точно все в порядке, — он не договаривает.              Чан улыбается. Не привычной ярчайшей улыбкой, а той, что местами тускловатая, нежная и искренняя, той, которая только для особенного человека. Для человека, который его понимает, ведь тоже воспитывает трехлетку.              Чан улыбается улыбкой для Хван Хенджина.