Дорога на Нильфгаард

***

      Ночь исходила воем. Собачий лай сливался с хором козодоев, им вторили хохот лисиц, вой волков и звуки прочих лесных, луговых и речных тварей, из тех, что обладали голосом. Звук то взмывал вверх высоким переходящим в ультразвук визгом, то стелился над крышами изб сдавленным плачем и стенаниями. Звук царапал барабанные перепонки, забираясь в самое нутро, колотился в крышку черепной коробки и впивался во внутренности когтями липкого холодного страха. Звук накатывал волнами, то усиливаясь, то стихая, но не замолкал ни на секунду уже несколько часов кряду. Звук изгонял из услышавшего его последние капли рассудка.       Охотник по прозвищу Ломай сидел, сжавшись в углу хаты и стиснув голову руками. Забитые в уши куски тряпицы давно не спасали, и Ломай силился перекрыть изводившие его звуки собственными воплями, но и они тонули в рвущейся снаружи какофонии. По лицу охотника, до бровей заросшему пегой клочковатой щетиной, катились струйки пота и слез. Когда в этом вое ему почудились звуки собственного имени, Ломай сжался в комок и заголосил, взывая к милости Мелитэле, защите Вечного огня и к иным богам, имена которых были ему знакомы. Боги, однако, оставались безучастными. Вой снова позвал Ломая, и на этот раз охотник услышал в этом зове что-то, похожее на… просьбу? Требование? Приказ. Ломай зажмурился и с силой приложился затылком к покатому боку бруса. Перед глазами полыхнуло, а голову на мгновение заполнила гулкая и легкая тишина. Ломай спешно нырнул в нее и уже начал было погружаться на дно спасительной беззвучной пустоты, как вдруг где-то на краю этой обволакивающей тишины снова раздался Голос. Ломай подался всем телом вперед и его вырвало на устилающую пол гнилую солому. Охотник потряс головой и попытался проморгаться. Глаза заливал едкий пот, а по шее за шиворот сбегали теплые струйки крови. Ломай оглядел пространство избы, словно видел его впервые, и пополз, то и дело прикладывая руку к груди, будто там, за пазухой, хранилось что-то очень ценное. Глядя в пол, он добрался до дальнего угла хаты, где начал раскидывать сено в стороны, пока не докопался до углубления в земляном полу. Склонившись над ним, Ломай выпростал из-за пазухи свёрток — нечто продолговатое, обернутое в серую тряпицу. Вой за стенами взвился в яростном крещендо, а Голос в голове то криком, то шепотом раз за разом повторял только одно: «ВерниВерниВерни». Опустив свёрток в тайник и присыпав его землёй и соломой, Ломай рывком отполз в сторону и снова забился в угол. На его блестящем от пота лице впервые за эту ночь появилось что-то сродни облегчению. Ломай прикрыл глаза, его губы судорожно двигались, беспрестанно шепча молитву. Он потянулся к поясу и в руке показалось лезвие короткого скорняжного ножа. Ломай взялся за край уха, оттянул и резко полоснул ножом, отделяя от головы тонкий ломтик тёплой живой плоти, и тут же, стараясь опередить обморок от болевого шока, резанул по второму. Вой в ночи тут же оборвался, Голос в голове — нет.