Мадонна архидиакона Фролло

шагни обратно за край

тебе рано еще сгорать

за углом начинается рай

нужно только чуть-чуть подождать

♫ Fleur — Голос

июнь 1483 года

      В трапезной Фролло было тихо и никто не мог подслушать их или помешать беседе — все служители Нотр-Дама были заняты своими делами, и без особой надобности к архидиакону не заглядывали. Сначала Жан подумывал пригласить друга в трактир, но от идеи отказался — сутана Клода бросалась в глаза, даже если бы их не услышали в царящем вокруг шуме, его бы заметили. Лучше было, чтобы как можно меньше людей знало о их разговоре, поэтому — Нотр-Дам и странноприимная келья, где уже был накрыт стол. Подали постные, но сытные блюда, для гостя, не обязанного держать пост, полагалось и вино.       — Прежде всего искренне благодарю вас за участие в судьбе моей сестры, — сказал Жан, когда отдал должное угощению — сегодня он успел проголодаться.       Клод отвел глаза — вина кольнула снова, теперь и перед ним. Участие! Знал бы Жан о его мыслях по отношению к этой чистой и непорочной деве — не стал бы благодарить, а осыпал бы его отборными ругательствами и проклятиями, и был бы прав.       — Скорее уж я должен сказать спасибо как вам, так и вашей прелестной сестре, — натянуто улыбнулся Фролло. — Мы с мадемуазель Бартрин стали друзьями, во всяком случае, я надеюсь на это. Она чрезвычайно талантливая и умная девушка.       — Именно поэтому очень скоро она станет фрейлиной ее величества, — Жан соединил пальцы под подбородком.       — Величества? — удивился Фролло. — Принцесса Маргарита…       — Фрейлиной ее величества королевы-регента Анны Французской… или королевы Жанны Французской. Его величеству Пауку недолго осталось, будем смотреть правде в глаза.       Клод поправил натирающий воротник — все это звучало… пугающе. Обычно он не интересовался политикой; пока под стенами Парижа не стояло какое-либо войско, а налоги не подскакивали до небес, ему было все равно, кто именно сидит на троне. Даже то, кто занимал место папы, не было особо важно. В интригах Клод мог преуспеть — в теории, на практике же ни разу не приходилось плести заговоры, и, хотя Жан ни слова не сказал про интриги и заговоры, весь его облик и тон почти кричали об этом.       Смерть короля всегда несет за собой череду проблем, бывает, вплоть до войны.       — Ты имеешь в виду?..       — Есть только один прямой наследник трона, но он еще мальчик, поэтому править, конечно, будет регент, — Жан понизил голос. — Регентом может быть либо Анна де Божё, либо Луи Орлеанский, муж ее высочества Жанны. Более того, Луи может стать даже королем… однако вернемся к Изабелле. Я более чем уверен, что, увидев ее, принцесса Анна заберет ее под свое покровительство. Итак, вы оба попадете в Лувр! Но это не все. Я пришел к вам говорить о другом. Просить вас о другом.       Жан заговорил совсем тихо:       — Когда принцесса Анна приедет в Париж, вечером следующего дня она пойдет через улицу Сен-Дени. Там на нее нападут. Прикажите Квазимодо затаиться где-то в темноте и ждать, а когда нападение совершится — спасти ее высочество.       — Нападение? — вздрогнул Клод. — Кто нападет на нее?       — Это неважно. Важно, что Квазимодо спасет ее жизнь, и тем самым заслужит великой чести попасть в Лувр.       — В Лувр! Квазимодо! Ты смеешься?       — Вовсе нет. За него попросит очаровательная Изабелла, к которой принцесса проникнется нежными чувствами, а так как у Анны мягкое сердце, хотя и закованное в броню — она не станет возражать против присутствия горбуна. Я чувствую людей, Клод. Я почти полностью уверен, что так и будет, если ты поможешь мне, конечно.       Клод закусил щеку изнутри. Все это звучало очень похоже на заговор, но он совершенно не понимал его сути. Квазимодо при дворе короля… и почему принцесса Анна должна вдруг проникнуться нежностью к Изабелле? Почему Жан настолько уверен?       — Что это за игры, Леви? — спросил он.       — Я не могу сказать.       — В таком случае скажи, чего ты добиваешься? — и на грани слышимости Клод шепнул, — Уж не трона ли?       Жан расхохотался, ломая тишину на куски.       — Нет, нет, друг мой, не переживай, я заносчив, каким был всегда и каким ты меня помнишь, и все же не настолько. Мне не нужно чужого, мне нужно мое. Мне нужен мой Монсегюр и моя Мирпуа. Мне нужно мое имя — не де Леви-Флоренсак, а де Леви. Вот, что мне нужно. Что касается того, что получишь ты…       — Не стоит, — отказался Клод. — Если ты веришь в успех своего предприятия, я прикажу Квазимодо сделать так, как ты говоришь, и впоследствии буду следовать твоим указаниям.       — Ого, — усмехнулся Жан. — Неужели сутана вправду добавляет святости? Ты никогда не был таким альтруистом.       — Я и сейчас не стал им. Я лишь возвращаю долг, — помолчав, Клод решился добавить, — Изабелла спасла мне жизнь.       Брови Жана взлетели вверх, но он ничего не сказал и не спросил, за что Фролло был очень ему благодарен.       — Что ж… раз так, я счастлив иметь такого друга, как ты, и обещаю, что ты все равно будешь вознагражден, — Жан приподнял бокал вина.       Клод побарабанил пальцами по столу.       — А если ты не выиграешь свою игру, а проиграешь — что мы получим в награду тогда? Виселицу? Костер?       — Тебе не стоит переживать. Ты останешься цел, — отмахнулся Жан. — Что до меня… я знаю, на что иду. Я готов рискнуть. Я никогда не рискую, не имея при себе достаточное количество козырей — вспомни, как весело нам было играть в карты!       — А Изабелла?       — Что Изабелла?       — Если ты проиграешь, что будет с ней?       Жан отпил глоток вина.       — К сожалению, она будет весьма опечалена. Как ты видишь по нашим с ней фамилиям, мы не родные друг другу, а единоутробные, но это ничуть не меняет ее нежной привязанности ко мне, совершенно взаимной.       — Ты понял, о чем я, де Леви.       — Фролло, ты плохо обо мне думаешь, если считаешь, что я не позаботился о безопасности своей единственной сестры, — упрекнул его Жан. — С Беллой все будет в порядке, что бы ни случилось, даже если меня вздернут на Гревской площади.       Это немного успокоило Фролло, но не совсем. И все же грядущие события приятно взбудоражили кровь: он долго жил, как в болоте, не жил даже, а существовал. Молитвы, мессы, чтение, скудная еда и сон — и все. Приходящий просить денег Жеан раздражал, но также Клод ловил себя на том, что завидует его свободе, его полной жизни, чего у старшего Фролло не было.       Изабелла появилась дуновением свежего ветерка — прелестный зимний ангел, она раскрасила будни архидиакона своими красками, она принесла ему спасение, она заставляла его душу трепетать в благоговении, какое он испытывал в юности, преклоняя колени перед иконами. Сопровождать ее Клод согласился бы не то что в Лувр — в геенну огненную.

***

      Кардинал де Бурбон налил в бокал вина, задумчиво глядя на то, как в алой жидкости отражается огонек свечи.       Получив письмо от брата, он обрадовался, но другое письмо вызвало вовсе не радость, а тревогу — меньше всего кардинал хотел бы ввязываться во что-то подобное, и до последнего надеялся, что его дочь проживет спокойную жизнь, удачно выйдя замуж и не доставляя ему никаких проблем. Зря надеялся; за грех прелюбодеяния приходилось расплачиваться.       Или наоборот. Сын Жоффруа де Леви был хватким парнем, кто знает, до чего могла довести эта его прыть? Когда в стране вот-вот сменится власть, случиться может что угодно.       Да и отказать Жану кардинал не мог. Не только потому, что его практически загнали в угол, но и потому, что… он подумывал об этом еще с тех пор, когда увидел Изабеллу воочию. Взрослая, красивая, она была очень похожа на свою мать Габриэль, но и собственные черты Карл де Бурбон в ней узнал — и впервые испытал нечто сродни отеческих чувств. Несмотря на то, что зачатие ребенка было грехом, ребенок все же оставался плотью от его плоти.       Пора было наконец признать это вслух.

***

      Флёр-де-Лис раскинула руки в стороны, как птица — крылья. Ветер ударил в лицо порывом, растрепал золотистые волосы, дернул подол платья. Она стояла на перилах моста, а внизу под ногами катились черные волны Сены.       Иного выхода она не видела. Мать снова начала упрекать, плакать и требовать согласиться возобновить помолвку с Фебом, Феб не давал Флёр-де-Лис покоя, изводя ее своими попытками извиниться и тем самым становясь ей все более омерзительным, а когда Флёр-де-Лис заикнулась, что хотела бы, как и Изабелла, попробовать стать одной из фрейлин, что могло значить для нее много больший успех, чем замужество с капитаном городской стражи и привлекало ее куда больше — мать решительно отринула все уговоры дочери, а Фебу о таком Флёр-де-Лис и говорить не собиралась, заранее зная ответ.       Итак, либо постылый муж, либо стены монастыря, либо Сена. Господь осуждает тех, кто самостоятельно лишает себя жизни, даже хоронят их не на кладбище, и не отпевают, и не найти им покоя в смерти — потому Флёр-де-Лис и колебалась, не решаясь ни шагнуть вперед и полететь в воду, ни слезть с перил и пойти домой.       Ночь была лунной, как назло, и ее фигурку легко могли заметить те же подчиненные Феба либо он сам, но до поры мост оставался пуст. Флёр-де-Лис должна была наконец сделать выбор.       Раз… два… три…       — Сегодня прекрасная ночь, не так ли, мадемуазель?       Флёр-де-Лис вздрогнула — голос был знакомый. Из темноты, как и в первую их встречу, к ней шагнул мужчина, назвавшийся Жаном — тот самый, что однажды избавил ее от назойливого внимания Феба. Он снова был одет в черное, из-за чего казался созданием ночи.       — М-м… наверное, — растерянно ответила она, ибо он ждал ответа. Хотя кто разговаривает с человеком, который намерен броситься с моста?       Жан расслабленно оперся о перила у ее ног.       — В такую ночь приятно совершать прогулки. Вы чувствуете? Ветер уже доносит ароматы лета.       — Кажется, — нервно сказала Флёр-де-Лис. Если бы она прыгнула сейчас — это было бы крайне глупо с ее стороны. Не прерывать же светскую беседу, в самом деле?       — О, это волшебство лета! Жизнь так прекрасна, мадемуазель! Представьте себе… Скоро взойдет солнце, рассеяв утреннюю дымку, и раздастся звон колоколов Нотр-Дама, перекликаясь с пением птиц. На рыночной площади закипит жизнь: сочные фрукты, ароматные специи, яркие ткани, оживленные разговоры, веселые песни и призывные крики торговцев…       Он так красиво рассказывал, что Флёр-де-Лис заслушалась, живо представляя себе все это. На глазах сами собой выступили слезы: неужели она больше не увидит рассвет?       — Гулять одной в такой час опасно, мадемуазель, — продолжал Жан в том же тоне, словно они вправду прогуливались рядом. — Позвольте, я провожу вас домой, — он повернулся, протягивая к ней обе руки. Можно было не сомневаться, что он легко подхватит ее, если она сделает шаг к нему — обратно за край.       — Я… как я могу? — у Флёр-де-Лис все-таки вырвалось рыдание. — Я… я… я…       — Не хотите замуж? — участливо подсказал Жан.       — О, нет, нет, не хочу!       — Совсем или же именно за того наглеца, которого я имел честь отогнать от вас?       — Именно за него! — горячо подтвердила Флёр-де-Лис. Обычно она не стала бы откровенничать о таком с чужими людьми и тем более с мужчинами, но на пороге смерти ей стало все равно. — Он клянется мне в верности, но на деле не пропускает ни одной юбки! Он грубый распутный повеса, он не понимает ничего ни в красоте, ни в изяществе! Он сделает меня глубоко несчастной, а монастырь станет мне лишь могилой, так не лучше ли скорее…       — Вы ведь отказали ему. Он слишком настойчив?       — И он, и моя матушка! О, они оба сведут меня со света! Матушке непременно нужно, чтобы я вышла замуж!       — И непременно за Феба?       — Иногда я думаю, что хоть за самого дьявола! — вырвалось у Флёр-де-Лис. Жан тонко усмехнулся.       — Я не дьявол, мадемуазель, но что вы скажете, если вместо вашего капитана королевских лучников на вас женюсь я?       — Что? — опешила Флёр-де-Лис.       Ее туфелька неожиданно поскользнулась на перилах. Она взмахнула руками, покачнулась… и ее пронзило понимание: если она двинется назад хоть на дюйм — ее примут холодные объятия Сены, если вперед, вновь-таки, хоть на дюйм — она упадет в руки Жана. Решение нужно было принять за секунду — и она приняла.       Двинувшись вперед, Флёр-де-Лис выбрала не Жана, а жизнь. Он подхватил ее, сам от этого опустившись на одно колено, прижал ее к себе, покачивая, как ребенка.       — Ну, ну, мадемуазель, не плачьте…       Только тогда Флёр-де-Лис поняла, что из ее глаз льются слезы, и зарыдала громко, по-детски, пряча лицо на плече почти-незнакомца и ничуть не волнуясь по этому поводу.       Кроме отчаяния, на периферии сознания она испытывала и смутную радость — еле заметную, как солнечный луч за тучами.       Она все-таки сможет увидеть рассвет.