Лисье ухо

      Достав одну из разноцветных коробочек, я пробежался глазами по мелким строчкам накладной в поисках нужного наименования. Второй час я сидел над грудой нового товара, пахнущего специями и дорожной пылью, но не смог осилить даже половины списка. Водя ручкой по строчкам с названиями, которые были все одинаково похожи по звучанию, я вновь и вновь перелистывал страницы накладной, безуспешно силясь найти нужное.       — Сева, дорогой, оставь работу. Отдохни, — произнёс мой бизнес-партнёр — пожилой индиец — и, зайдя в торговый зал, поставил на прилавок кружку с мутной жидкостью, пахнущей густым и сладковатым ароматом специй.       Откинувшись на спинку стула и прогнувшись в пояснице до хруста, я потянулся и шумно зевнул. Сдвинув очки на лоб, с силой растёр лицо руками.       — Амар, отпустишь меня на час раньше сегодня? — сделав глоток чая, я слегка поморщился и сфокусировал взгляд на вошедшем. За шесть лет дружбы, я так и не смог проникнуться чаем с молоком и пряностями.       — Зачем спрашиваешь, дорогой? — широко улыбаясь, оголяя белоснежные зубы, сильно контрастирующие с его смуглой кожей, отозвался мужчина, забирая со стола накладную и кладя её поверх товара в коробке. — Иша всё сделает.       — Придётся мне взять несколько отгулов, чтобы с домом разобраться. Я там уже шесть лет не был. Даже не знаю, как там всё сейчас, — обхватив ладонями кружку, я посмотрел через стеклянную дверь магазина на проходящих мимо людей, спешащих с работы домой. Город к вечеру оживился.       — Сева, почему столько грусти на лице? — спросил Амар с выражением откровенного непонимания, — ты возвращаешься в родительский дом, в котором жил с детства. Разве это не праздник?       — Нет, не праздник, Амар, — отозвался я, переводя взгляд на собеседника, — в родном доме туалет на улице, вода в колодце, а отопление — печка, которую нужно топить дровами. Ну, или чем там ещё топят? И на дорогу придётся тратить два часа в каждую сторону. Что-то не особо праздником пахнет.       Индиец легонько качнул головой из стороны в сторону и окинул меня снисходительным взглядом.       — Родной дом, Сева, это большая ценность. — И, почесав гладкий подбородок, задумчиво спросил: — Печку топить?       — Да, Амар, топить печку, — подтвердил я, — всю зиму.       — Русский зима холодный очень, — он слегка поёжился и в подтверждение своих слов, складывая перед собой ладони лодочкой, подышал на них.       — Ну, ты, конечно, молодец. Выбрал север России для переезда. Теперь мёрзнешь по полгода.       На мою иронию Амар хитро прищурился.       — Русский зима красивый. Снег красивый. И Ольга очень красивый, — немного помолчав, добавил: — Очень Ольга люблю.       Услышав неловкое признание, я не смог сдержать улыбки. Каждый раз, когда Амар упоминал о своей русской жене это не могло не вызывать умиления. Ради неё он оставил свою солнечную Индию и перебрался в наши северные края и этим поступком вызывал у меня неподдельное уважение.       — Ты, Сева, тоже свою любовь найдёшь. Может, в своей деревне и найдёшь, тогда и радости будет много и печку будешь с удовольствием топить.       — Очень сомневаюсь, дорогой, — передразнивая собеседника, хмыкнул в ответ я, — там на всю деревню жилых домов от силы штук двадцать осталось.       Нашу беседу прервал звон колокольчика над входной дверью. В магазин зашёл Иша, сын Амара. Каждый вечер после занятий в институте он приезжал в магазин и помогал нам.       Он был выше отца почти на голову, кожа заметно светлее, чем у индийцев, а глаза, какого-то невероятного янтарно-ржавого цвета. Каждый раз я невольно залипал на его внешность, поражаясь тому факту, как взяв родительские гены, природа самым неожиданным образом смешала их, оставляя самое лучшее.       — Здорово, Сев, — широко улыбаясь, он крепко сжал мою ладонь в приветствии. В отличие от отца, Иша никогда не складывал ладони перед грудью в приветственном «намасте», а здоровался исключительно по-русски. Прожив с рождения в России, внешность единственное, что выдавало в нем индийскую кровь.       — Ну, раз вы меня отпускаете, тогда я погнал, — допивая залпом остатки чая, я отнёс кружку в подсобку и, вернувшись в зал, на ходу натянул куртку.       — Не торопись, дорогой. Решай дела, столько, сколько нужно, — Амар по-отечески похлопал меня по плечу, провожая до двери — позвоню, если будут вопросы.       — Да, на связи, — кивнув на прощанье Ише, я вышел в суету вечернего города.       Пиликнув сигнализацией и открыв багажник старенького “сузуки”, я обречённо вздохнул, скользнув взглядом по сумкам с вещами. После недолгого колебания, я всё-таки закрыл дверь и, усаживаясь на водительское место, завёл машину.       Спустя полчаса красной диагональю мелькнула табличка, оповещающая, что город остался позади, и я прибавил скорость, выезжая на загородную трассу. Вдоль дороги потянулись бетонные заборы каких-то баз, крупные посёлки, убранные от урожая поля. Миновав придорожное кафе, как последний оплот цивилизации, я свернул на второстепенную дорогу. Поток встречных машин всё больше редел, и вскоре меня слепили светом фар лишь редкие фуры и лесовозные тягачи.       Прошло шесть лет, как я последний раз проезжал по этой дороге, но, к своему удивлению, я помнил каждый её километр. В самом начале по обеим сторонам дороги тянулись пролески, окутанные мраком и прохладой приближающейся ночи. После начинались брошенные дачные посёлки, от которых остались лишь столбики от шлагбаумов да полусгнившие домики. Посёлки разделялись болотами, покрытые кочками тонкой осоки и цветущими по весне ирисами. Фары выхватывали клочки вечернего тумана, наползающего сероватой дымкой от придорожных канав и заболоченных полей. Меня охватило какое-то детское волнение. Колючий холодок пробежал под одеждой. Что-то мистическое было в этой белёсой дымке, что-то пугающе таинственное. Мысленно я отмахнулся от накатившего меня чувства, напоминая себе, что это всего лишь явление природы, происходящее из-за разницы температур.       Через каждые несколько километров на обочине попадалась остатки автобусных остановок, как свидетельство когда-то присутствующей в этом месте цивилизации. Эхилкан, посёлок, в который я направлялся, был тупиковый и размещался вблизи речки Солони, окружённой сопками и непролазной тайгой. Пока работала птицефабрика, до поселения ходил рейсовый автобус, работала школа и несколько магазинов. После разорения деревня стремительно начала чахнуть. Закрылась почта, транспортное сообщение прекратилось, школу расформировали, на всё поселение остался один магазин, торгующий всем, как говорится «от бинта да ваты». Люди перебирались в город, продавая дома за копейки. Я и сам сбежал от деревенской жизни, поступив в институт. Навещал бабку на каникулах, а после получения диплома наведывался к ней несколько раз в год. Шесть лет назад, когда бабки не стало, я последний раз приехал в родной дом и, заперев все двери, уехал с намерением никогда в деревню не возвращаться.       Я давно считал себя городским человеком, и вся эта поселковая романтика меня не привлекала. Несколько раз я порывался продать дом, но в последний момент что-то меня останавливало и, в конце концов, я плюнул на эту затею.       Справа мелькнул ржавый указатель с названием, и чувство необъяснимого волнение перед предстоящей встречей с домом охватило меня. Я крепче сжал пальцами руль, сбросил скорость и через триста метров въехал в деревню. Миновав бывшее здание почты, свернув на узкую улочку. Колёса зашуршали по грунтовой дороге, и я направил машину к знакомым воротам.       Выйдя из машины, я вынул из бардачка связку порыжевших от времени ключей, и в свете фар найдя нужный, вставил его в замочную скважину. Надавливая на него, пытаясь провернуть, почувствовал, как в ответ что-то скрипнуло, захрустело, и ключ остался в том же положении.       «Заебись», — выматерившись вслух, я вернулся в машину.       Среди хлама в бардачке отыскал синий баллончик автомобильной смазки и обильно смочил замочную скважину. Подождав несколько минут, я вновь попробовал провернуть ключ. Механизм опасно захрустел под давлением, но поддался, и ржавая воротина слегка отошла.       Ухватившись пальцами, я с силой потянул на себя половинку и с жалобным скрежетом ворота нехотя распахнулись, приминая траву нижним краем. Что-то треснуло, скрипнуло, половинка ворот наклонилась и оперлась металлическим углом в землю.       Подсвечивая себе фонариком, я осмотрел петли. На нижней образовалась внушительного размера трещина. Прогнивший от времени и отсутствия ухода металл не выдержал давления. Половинка ворот опасно повисла на верхней петле, и было очевидно, что ещё пара таких манипуляции и верхняя петля также не выдержит. Распахнув ворота на столько, сколько было достаточно для проезда, я загнал машину во двор.       Чернеющий силуэт дома, будто с укором взирал на меня из глубины участка. По одной стене от земли до самой крыши тянулся ковёр лимонника, оплетая часть крыльца и заползая на козырёк. Вдоль забора расположился покосившийся дровяник, сарай в котором хранился инвентарь и баня. В сумерках чернеющие дверные и оконные проёмы выглядели пугающими, и я неосознанно поёжился. Любое моё действие, даже собственное дыхание, казалось оглушительно громким в окружавшей дом тишине.       Под ногами скрипнуло деревянное крыльцо, брякнула связка ключей. В отличие от ворот, с дверным замком сложностей не возникло, и разбухшая от влажности дверь, вздрогнув от рывка, отворилась.       Открыв дверцу электрического щитка, я щёлкнул автоматами. Над крыльцом заморгал жёлтым уличный фонарь и, спустя пару неуверенных вспышек загоревшись непрерывно, очертил тусклое пятно перед входом.       В доме было тихо. Он будто замер в ожидании, не веря, что в его владениях вновь находится живой человек. Последовательно вдавливая пальцами клавиши выключателя, я приоткрыл дверь, ведущую из сеней в кухню. Над головой вспыхнула лампочка, раздался хлопок, и я рефлекторно пригнулся и зажмурился. Уже успевший забыть о существовании ламп накаливания, я не ожидал такого поворота событий. От резкого звука и моих взвинченных нервов внутри неконтролируемо вздрогнуло и завибрировало.       «Ну ты и ссыкло, Сева», — саркастично хохотнул голос голове.       Всё ещё с опаской косясь на перегоревшую лампочку, я дёрнул дверь и прошёл в кухню.