Тёплый дождь

      Лишь шумный выдох сорвался с губ Минхо, когда в его несуразных объятиях Хан резко обмяк, а похудевшие руки соскользнули со спины, более не цепляясь пальцами за ткань водолазки. Тяжёлая голова лежала на широком плече, отчего расслышать шумное сопение было возможным и чувствовалось чем-то сладостным: уснул. И это вызвало лёгкую усмешку у Ли. Скорее, как ему показалось более правильным для объяснения в своей голове случившегося столь неожиданно, Джисон попросту отключился. От избытка алкоголя, пропитавшего каждую клеточку его ослабленного тела, и негативных эмоций, взросших в душе из-за собственных выводов и дум. Бережно и аккуратно Ли ухватился за чужой затылок, путая пальцы в пушистых и скомканных волосах от нетерпения лёгкого желания прикоснуться теснее, как только уловил тихую вибрацию своего телефона. Он устроил Хана на диване более удобно, поправил плед, что нагло оголил спрятанные за тканью брюк бёдра, и невзначай притронулся подушечками пальцев к нежной коже шеи, при этом мягко рассмеявшись. — Доставка еды… Очень вовремя, — шёпотом, будто мурлыча, распел он. — Потом обязательно покушай. Я попрошу Чана проследить за этим.       Ему, конечно, не ответили, но Минхо мерещилось столь важным произнести эти слова и в тот же миг посмотреть на умиротворённое лицо Джисона, не искажающееся в горьком плаче. А чуть позднее стало необходимым и то, чтобы безмолвно стоять возле широкой кровати, где закутанный в тёплое одеяло лежал Джисон, и созерцать спокойствие, воспетое в робкой нежности. Хан выглядел абсолютным мальчишкой, маленьким, несуразным, и Минхо определённо дал бы ему лет семнадцать, если бы не знал точный возраст. Мало того, что Джисон в принципе обладал более миниатюрной комплекцией тела, чем сам Ли: и рост; и фигура с узкой талией и узкими бёдрами; даже развернувшиеся и покатые плечи, на которые Хан тратил много времени в зале — так теперь ещё и вес сбросил, за каким потянулась наработанная годами мышечная масса. Лицо чистое даже от повседневного макияжа, заметно болезненное, бледное, осунувшееся. Без намёка на румянец или привычный сияющий блеск - не до ухода за кожей. И сам прекрасный тон смуглости и сладости будто иссяк. Стёрся. Остался смытым слезами безысходности и печали.       Воспоминания сами расцвели в голове, непроизвольно и с каким-то безжалостным рвением обретали яркие краски. Почти полностью обнажённое тело рисовалось измученным, усыпанным следами аварии, а кожа оставалась испещрённой затянувшимися повсеместно шрамами и ссадинами. Ноги были худыми, хотя в них ещё теплилась жизнь и твёрдость мышц из-за тренировок, посещаемых, как думал Ли, исправно; верхняя часть тела тоже казалась сильной, хотя заметно видоизменилась, особенно в зоне рёбер. Медовый холст некрасиво обтягивал собой кости, выставляя напоказ болезненную худобу. И даже прикосновение, пускай и случайное, к тазовым косточкам, выпирающим из белья, чудилось пугающим. Первое, трепетное от давнего мученья, ощущение под своими ладонями жара чужой кожи, столько близкое и неуверенное, произошедшее ещё в больничном кабинете, навсегда осталось запечатлённым под сердцем шлейфом обиды и сожаления. Минхо искренне старался не смотреть тогда на Джисона, но взгляд сам порочно притягивался к хрупкому телу и скользил по нему в изучении.       Уже тогда Ли желал просто укутать Хана в тёплое, огромное одеяло, усадить к себе на колени и начать укачивать, словно маленькое дитя, тем самым даруя ему свою заботу. Шквал чувств обрушился на рассудок, будто по кусочкам растащить хотел то красивое и сладкое, что все долгие годы Минхо лелеял и согревал в душе. Ему всегда до боли в сердце было обидно за тех людей, на чью долю выпадали столь безжалостные испытания: Джисон, вероятно, и вёл пагубную и неправильную жизнь, но не заслужил того, что имел сейчас. И ранее сказанные слова о том, что они оба не знали друг друга, казались правдивыми. У обоих хранилось много секретов от этого мира, однако Минхо отчётливо осознавал - у Джисона не было никого, кроме Чана и Чанбина. Ведь ни один близкий, родной, любящий человек не оставил бы в беде, даже если бы перед этим произошла невообразимая размолвка. А здесь солнечное создание потухало на глазах, вот только из его окружения никого рядом не находилось. Будто в один скомканный вселенной момент Хан превратился в пустое место.       Судорожное дыхание вырывалось из приоткрытых губ, брови надломились «домиком», чуть сведясь к переносице, а кадык нервно дёрнулся в горле, будто своей остротой хотел кожу прорвать. Сожаление било отчаянно в висках вместе в грубоватыми ударами пульса, отчего постепенно начинала болеть голова. Тонкими пальцами, чуть подрагивающими от явного волнения и переизбытка чувств, Минхо откинул с чистого лица парня несколько непослушных прядей волос, осторожно заправив их за ухо. От той яркой и мерцающей счастьем звезды, какой представал Джисон на сцене, выступлениях и в интервью, не осталось ничего. Круглые глаза, обрамлённые длинными, пусть и прямыми ресницами, более не горели теми искрами радости и задора, что так сильно вдохновляли Минхо когда-то. Наблюдая за своим маленьким идолом лишь издалека, Ли всегда искренне любовался каждым плавным движением, невероятной улыбкой, нежным теплом, исходящим от всего Джисона, и его огнём жизни. Согревал это в душе и сердце, будоража вены искрами тоски, но никогда не сожалел, что не имел достаточно сил и смелости дотянуться до столь восхитительного солнца. А теперь это всё будто истлело, канув в пучину приятного прошлого, которому более не суждено было воспылать привычным жаром: как раньше уже просто не могло быть. Но от заунывных мыслей, в кои разум Минхо пустился с садистским удовольствием, его отвлёк звук открывающейся двери. Торопливо, будто сотворял нечто незаконное всё это время, он сбежал из спальни и прикрыл за собой дверь, прежде чем лоб в лоб столкнуться с Бан Чаном. — Зачем ты спаиваешь моего ребёнка? — Чан устало завалился в кресло на лоджии, потягивая горячий чай из несуразной кружки с изображением хорошего друга — Чанбина. Это одновременно вызывало и удовольствие, и тихий смех с каждым новым глотком.       Минхо с нескрываемым озорством наблюдал за этим, ведь у него дома стояла точно такая же. Со Чанбин был очень талантливым парнем, добродушным и заботливым, но вовсе не оригинальным: он подарил всем близким друзьям такой вот очаровательный подарок, участи в получении которого Ли избежать не смог. Однако он не жаловался, наоборот, чрезмерно дорожил такими вещами, как и проведённым временем с теми, кого считал частичкой своей души. А Чанбина так и вообще любил до беспамятства, ведь именно с ним Ли находил самые постыдные приключения, о коих потом прознавали в театре, где устраивали нехилую такую взбучку главной звезде сцены. Друзей у Минхо было немного, да и с ними поддерживать связь порой не представлялось возможным. Или же не хотелось вовсе по тем или иным причинам. Поэтому только эти славные моменты, как сейчас, и позволяли ему продолжать чувствовать себя приземлённым, живым, а компания Бан Чана ощущалась для Минхо всегда чем-то особенно уютным и приятным. Словно, спустя долгое время, он оказывался дома. Именно так Ли мог описать своё состояние рядом со старшим, с кем не нужно было прятаться за миллиардами заученных ролей и плоских масок. — О ком речь? Хан Джисон вполне себе взрослый парень, — усмехнулся Ли, поймав на себе осуждающий взгляд. — Что? У него жизненного опыта намного больше, чем у нас с тобой будет. — Для меня он всё тот же мальчишка, который пришёл к нам в свои шестнадцать и верил в то, что быстро всех поставит на место своими навыками. А что ему этот опыт, о каком ты говоришь, дал? Инвалидность? Сомнительное превосходство, — парень надулся, чуть недовольно зыркнув на друга. — Я просто помог ему снять стресс, — пожал плечами Минхо, — помогу и тебе, если пожелаешь. Сока не осталось. Но могу предложить водку. — Откуда в этом доме вообще водка? Хан не так часто и пил, но водку — никогда. — Проснётся, обязательно у него спроси. Это же столь важная информация, — издал Минхо цокающий звук и откинулся на спинку дивана. — Ой, замолчи, — Чан шутливо пихнул друга в плечо, с трудом дотянувшись. — Кстати, через несколько дней я возвращаюсь домой, поэтому у меня к тебе появился немного странный вопрос, — не без интереса Ли взглянул на друга и кивнул. — Ты бы не возражал, если бы я попросил тебя пожить здесь? Могу договориться с Чанбином о том, чтобы вы менялись, если не будет возможности приехать. Но оставлять Джисона одного мне бы хотелось. — Такие вопросы нужно обсуждать с Ханни, не думаешь?       Немного недоверчиво Минхо смотрел на давнего приятеля в попытках разобрать его, скорее всего, хитрую задумку. Предложение было интересным, ведь удовлетворяло как минимум одну каждодневную потребность Минхо — сокращение времени пути на работу. От дома Джисона ему было ехать до репетиционного зала чуть ли не в два раза меньше, чем от собственной квартиры. Но явно не Бан Чану нужно было решать данный вопрос. Хотя, чего греха таить, Минхо был бы рад помогать Джисону и просто светился бы от счастья находиться с ним рядом. Однако именно это красочное в своей неправильности осознание, что только об этом он и мечтал невообразимо долго — оказаться настолько близко, отчего рукой к коже прикоснуться можно было бы — пугала до неожиданной икоты. Пусть во временном проживании в другом месте, а не в своей уютной квартире, и возникала одна неприятная проблема, с решением какой у Ли знатное количество нервов истратится, но ему уже жаждалось и не терпелось, чтобы всё обратилось именно в этот исход. В краткосрочное совместное нахождение рядом. — Он точно не будет против. Хоть уже и обвыкся жить со многими вещами, но тот же душ ему самостоятельно принимать невозможно. Да и готовить он не сможет, поэтому попросту перестанет есть, — покачал головой Бан. — Заказать доставку поленится. Превратит дом в хаос, потому что убираться не сможет. А нанять ему сиделку… Пока не рассматриваю этот вариант. — Ты прям мамочка, — звонко рассмеялся Ли и с упоением созерцал то, как старший загибал пальцы, перечисляя всё, чего Джисон, словно настоящий ребёнок, не делал бы без контроля близкого человека. — Я подумаю, когда ты поговоришь с ним. Всё зависит от решения Джисона. — Спасибо, — Бан Чан заботливо оглядел друга, — правда. Надеюсь, что твой приятель прояснит ситуацию, и ты, наконец, сможешь приняться за терапию. Если нужна будет операция, то деньги — не проблема. Я просто хочу, чтобы Ханни вновь встал на ноги. — Я тоже. Мечтаю поскорее увидеть, как он вновь засияет на сцене. Как будет отдаваться выступлению, как его взор будет гореть намного ярче, чем сам Сириус на чистом, ночном, усеянном миллионами звёзд небе. Скучаю по его улыбке, — щекочущим шёпотом говорил Минхо, чуть сомкнув веки от представления приятной глазу картинки. — Такой солнечный. — Боже, ты так влюблён… — Чего? — Минхо резко обернулся к другу всем корпусом, стряхнув с себя негу трепетных воспоминаний. На его точёном лице застыло непонимание. — А? — Видел бы ты свои глаза, когда сейчас говорил о Джисоне. Да какие слова-то подобрал, будто лирику для песни пишешь, — добродушно хмыкнул Чан, только сразу посерьёзнел. — Чёрт, всё настолько далеко зашло? — Знаешь, мне пора! — Ли с нескрываемой нервозностью подорвался на ноги. — Счастливо оставаться! Завтра набери меня, когда вы проснётесь. — Чего так засуетился? У тебя нет ни репетиций, ни занятий. Посиди со мной, — лукавая улыбка не сходила с лица. — Меня ждут дома, ты же знаешь, — Минхо посмотрел на друга исподлобья и тяжело проглотил скопившуюся слюну. — Извини, да, — уголки губ надломились в тоске, — тебя проводить? — Найду выход сам. Доброй ночи. — Пока, малыш Минхо.       Последнее, что услышал Ли — задорный смех друга. Иногда он правда задавался вопросом, почему же судьба свела его именно с ними, но когда по сердцу разливалось приятное тепло, то всё будто становилось на свои места. Эти чувства, тот крошечный огонёк радости и умиротворения, что теплился под рёбрами и легонько щекотал, оставались единственными причинами куда-то продолжать двигаться. Поэтому, перед тем как завести машину, Минхо несколько долгих минут смотрел в то окно, откуда тянулся приятный свет неоновых лент: видимо, Чан ещё сидел на лоджии. Но вскоре свечение угасло, а в соседней комнате, наоборот, разлилось, чуть касаясь окна. Наверное, парень включил ночник, ведь холодный блеск мерещился слишком слабым и хрупким.       Автомобиль нехотя тронулся с места, срываясь до яростной скорости в черте города — лишь бы не думать зажималась педаль газа всё сильнее. Слова друга бились слепыми бабочками в голове, будто не могли найти выход и сгинуть во мраке ночи. Влюблён. Конечно, Чан не был слепым, да и разговоры после нескольких бутылок соджу всегда становились более развязными. Минхо был уверен, что много раз говорил о своих чувствах к Джисону старшему, хотя не мог припомнить этого в красках. Именно сизая, неосязаемая любовь, какую Ли прятал в себе уже так много лет, терзала его глубокими ночами и ранними рассветами. Он до сих пор помнил её яркие цвета, когда она только начинала бутонами альстромерий распускаться внутри. Лепестки были настолько мягкими и нежными, отчего обволакивали юное сердце бережно, согревая в неизведанных доселе чувствах и эмоциях. Вот только нельзя было позволить этой красоте вырваться сквозь кожу наружу: в ответ Минхо бы никогда не получил даже мимолётного взгляда или невесомого прикосновения. Он это знал. Смиренно принимал. Заталкивал свою любовь глубже и глубже, вырывал цветы с корнями, но те прорастали снова, хотя более их цвета не были красивыми и яркими. Они чернели и серели, приобретая траурный оттенок боли и отречения. А потом снова концерт. Сцена. Широченная улыбка и звонкий голос, сменяющийся низкими нотами. Задорный смех и всеобъемлющий восторг от выступления. Альстромерии тогда приобретали привычную нежность на короткий промежуток времени, пусть и причиняли дикий дискомфорт.       Ведь после каждого концерта Минхо наблюдал за тем, как Джисона целовала та, кого давно выбрало трепетное сердце - ведь брак был заключён с шумом и празднованиями. И Ли не суждено было хотя бы просто прикоснуться к своей яркой звёздочке. Ведь Хан ласково целовал свою жену в ответ и смотрел на неё так, как Минхо смотрел лишь на него. С любовью.