Тёплый дождь

      Зов слабого голоса заставил подорваться на месте. Понимания того, как слух поймал это скуление тихое, не находилось, но Минхо поторопился в спальню, трусясь от отвратительных ощущений после резкого пробуждения. Перед глазами то и дело всё темнело, плыло, а перебираться приходилось по стенкам, лишь бы не упасть. Сразу при входе в спальню, Ли включил неяркий торшер, побоявшись разорваться бархат комнаты верхним светом, ведь весь уют для единственного человека омывало только мягкое свечение трёх ночников, расставленных на тумбочках возле кровати. Петляя, стоило сфокусировать взгляд на продолжающем стенать Джисоне, Минхо подобрался к постели и сразу осмотрел светлое бельё на наличие крови: его не отпускало увиденное тогда, в больнице. Оно же и подарило миллиард опасений, предположениями возникающих в голове от каждого пугающего звука, что слишком часто срывались с бледных губ. Ушедшие дни не преподносили в сознание поначалу и капли успокоения, пусть к совету Сынмина Ли и прислушался. Парни поделили обязанности, время на заботу о Хане, даже график совместных ужинов составили, дабы каждый мог заниматься и своими делами, отвлекаться, при этом помнить, что рядом всегда находилась поддержка.       Существенно ничего для Минхо не менялось только. Мысли сжирали его неустанно и добирались до подгнивающей души, где никакие цветы более не собирались распускаться красотой. Он продолжал изводиться домыслами, ругать себя за те или иные действия, за страх перед телом Джисона, за вырывающуюся наружу слабость, хотя клятву давал в совершенно другом. Старательно, в добавок ко всему, отдалялся ото всех и замыкался в себе, просто чтобы сохранить мнимое спокойствие. Достаточно сложно ему давалась новая жизнь, пусть, казалось, именно так всё и собиралось сложиться при любом из финалов игры в героя. Он сам целенаправленно к этому шёл — помочь Хану. Однако сердце пыталось разбиться каждый раз при виде бледного лица, где не прослеживалась знакомая нежность или живой румянец. Грудь сдавливало с силой такой, отчего дыхание начинало прерываться, и приходилось позорно сбегать прочь, приводить себя в чувства. Та любовь, та мягкость, которые Минхо взращивал годами к Джисону, как к недосягаемой звезде личного счастья, сейчас губили. Теперь даже припомнить не удавалось, каким же было чувство появления всё новых и новых альстромерий под кожей, лепестки которых бережностью быстро качающий кровь орган сокрывали. Выстроенный в голове мир попросту продолжал разрушаться и причинять нестерпимую боль, переходящую в лютую ненависть к своему естеству. Потому что желалось до воя дикого обнимать, целовать, касаться за рамками банальной заботы, со страстью чтобы. Только одного взгляда на истощённое тело хватало, дыбы тошнота к горлу подползла из-за низости помыслов. Ли удушить себя думал под натиском проживаемых эмоций. Он не понимал, не мог осилить в себе осознание отвращения к тому, что видел. Позорно ему мерещилось, что именно он сотворил столь явное уродство со сладкой кожей и сохраняющейся до операции рельефностью. Более даже надежды не существовало о восстановлении. Ли не верил в возможность перемен хрупкости, чьи руки даже ложку не всегда удержать способны были.       Конечно, несмотря на собственное грехопадение, он продолжал делать всё, что в его силах. Следил и за правильностью заботы по отношению к Хану и всему ему принадлежащего со стороны друзей. Разрабатывал новые методики гимнастики и массажа, а мир оставался на месте, словно никакое действие не тянуло за собой последствие. Да, подмечал набор веса постепенный, еле заметный. Да, почти кричал от радости при вздохах слабых о пробуждающейся чувствительности. Да, плакал ночами на лоджии, представляя, как Хан встанет на ноги. А потом наступал серый рассвет. А потом Минхо снова ненавидел себя. Данное обещание, дозволение довериться всецело и полностью разрушались на глазах. Он являлся слабаком. Его чувств не было достаточно, дабы излечить израненное физически и морально существо, вопящее от боли так, аж в петлю залезть хотелось. Просто раньше Ли думал, что ему всё по плечу, ведь в нём поселившаяся и принятая любовь способна была горы свернуть, просчитался же. Как и в том ошибся, что разрешил все свои проблемы, воспетые в нём отцом. Их последствия приходилось прятать под всеми возможными кофтами, лишь бы ненароком не засветить. Только жажда опять ощутить себя любимым кем-то, нужным кому-то, заставляла вспоминать о вещах страшных, в данный момент мерещащихся отвратительными, потому что до грани ещё оставалось благоразумие. К шее, куда дотянуться было проще, чем до отвратительных засечек собственного безумства на спине, добавились и руки. Минхо не соблюдал никаких правил, когда шёл в спортивный зал, где уничтожал боксёрскую грушу вместе с кожей на пальцах и костяшках.       И, наверное, без преувеличений, он сошёл бы с ума, несмотря на предпринятые меры и контроль со стороны близких друзей, если бы не Чанбин. Приложенная сила, с какой Со затолкал в машину и увёз Минхо за город, победила над попытками убить остатки света и превратиться в пустую оболочку. Лишь тогда отпустило. Лишь тогда довелось внять иной стороне себя: его могли спасти без насилия над телом. Те сутки, в которые пролилось бессчётное количество горьких слёз, вырвалось отчаянием море криков и сгорело столь много порочных, сжирающих изнури чувств, помогли. Возможно, в других обстоятельствах Ли бы попытался сжить себя со свету, потому что вновь видел в себе бесполезное ничтожество, способное только ныть и страдать. Даже если подобные выводы существовали лишь в его голове, пока каждый близкий ему осознавал наличие причин для проявления себя нуждающимся в поддержке. Принимали они и тяжесть такого поведения для Минхо, потому что привык разыгрывать заученную за прожитую жизнь роль, будто все дни он проводил на сцене перед преданным зрителем, а хоть в чём-то открыться готов был одному Сынмину. Чанбину же удалось остановить старания на костре неприязни сгореть заживо. Хотя и для него каждое мгновение мраком на сердце оседало. Собственной любовью он убил темноту в душе Минхо, заверяя, что лишь благодаря ему у Хана, у всех них появился шанс на исправление ошибок прошлого. Да и мечталось, после стольких вспоротых острым ножом тайн друг о друге, начать всё с нуля. Говорить, проговаривать, знать, поддерживать, не отпускать руки в трудный момент. Потому за ту, как ощущалось, чудовищно долгую ночь, Со ни разу не отошёл от Минхо и обнимал, прижимал к себе, позволяя выпустить накопившийся кошмар совершенно иным способом. Пусть в итоге голос оказался сорванным.       Поэтому сейчас, по прошествии одинаковых на вкус дней, притрагиваться к Хану не виделось пугающим. Даже при условии того, что по сей момент Минхо так и не решился на откровенный разговор. А сказать требовалось очень много, ведь с каждым новым днём ком невысказанности разрастался, торопясь похоронить под собой тот вспыхнувший огонёк нереальной, взаимной влюблённости, о которой лишь мечтать приходилось когда-то. Вероятно, прошлое, все мгновения, прожитые бок о бок до операции, тоже удерживали на плаву, стоило взгляду упасть на соскальзывающие с пальца кольцо. Его тело тоже приходило в непригодность. Постепенно мысли переставали биться о безобразные скалы ненависти, однако любая мелочь могла вывести из себя. Ведь переживания никуда не исчезали. Сынмин, даже если и не хотел, давал не самые утешительные прогнозы. Боль, пожирающая Джисона, разрывала его в криках, отчего жаждалось просто сбежать. Лишь бы не слышать, не видеть, не впитывать истину. Да и личная жизнь, выходящая за рамки этой квартиры, напоминала о себе ударами под дых. Отец свихнулся. Мама заболела. На работе, с которой так и не отпустили спокойно, возникли проблемы. Чем заставляло задуматься: а стоило ли оно всё этого? Когда на подобном получалось рассудок поймать, Минхо без раздумий бил себя по лицу. Отрезвлял так. Прежде чем шагал, уверенный, что о Хане позаботятся, в зал, дабы снова рассадить руки в кровь. Потому что внимал правде: замкнутый круг боли, пороков и страхов не собирался размываться, но будто каждая новая секунда стирала грязные границы. Значит, когда-то должно было произойти то самое чудо. — Сейчас сделаю укол, подожди, — попросил тихо Ли, без сомнений зная, в чём же именно было дело, — тише, солнышко. — Почему это так невыносимо? — глотая слёзы. — Будто оно всё разрезает изнутри…       На услышанное Ли только губы поджал, потому что не был уверен, что хоть раз в своей жизни испытывал схожую боль. Он видел много, слышал крики этой агонии мучительной достаточно, чтобы сделать вывод — лишь сильные люди могли вынести сие адское наказание, вложенное в руки просто так, в издевательской натуре судьбы. Ему бы точно не удалось справиться, а крошечный, измученный худобой, событиями, переживаниями Джисон именно это и делал. Сжимал челюсти чуть ли не до треска зубов, но не просил убить себя, как когда-то молил такой же, как Ли, слабый человек. Хотя Минхо не выдержал бы, если Хан однажды, опутанный ужасом и отчаянием, произнёс бы подобные слова. — Всё, вот так, — стягивая с рук перчатки одноразовые, — станет легче скоро.       Хан, перевернутый на живот, промычал в подушку, дожидаясь, когда его вернули бы в исходную позу безвольного человека. Вздрогнул от мягкости рук, которыми Минхо притрагивался и устраивал в сидячее положение, чтобы осмотреть и провести все заученные ритуалы: температура, пульс, давление. Только сейчас, несмотря на текущие из глаз слёзы, Джисон не отводил взгляда от выверенных движений и сосредоточенного лица, смиряясь с пульсирующими волнами боли. Обычно вот так рядом располагался Сынмин, источающий мягкие волны уверенности и спокойствия. Они тоже не разговаривали особо, пока дело не доходило до описания самочувствия и каких-либо ощущений. Что Хана спасало, ведь и одно слово вымолвить, требовало и без того отсутствующие силы приложить. Иногда Ким сам что-то рассказывать начинал, будто улавливал воспламеняющуюся усталость от всего. А совсем редко, когда дома были лишь они вдвоём, когда снотворное и обезболивающее дозволяли почувствовать тягу к тяжёлому сну, Сынмин тихо-тихо пел. Очаровывающий, пробирающийся под кожу, истлевающую серостью, голос возносил куда-то далеко. В нём хотелось захлебнуться, прежде чем воскреснуть и вынудить Бан Чана уже сделать с этим искусством хоть что-то. В поразительно искренние моменты Джисону даже удавалось вспомнить, кем он был до всего этого. Какую тягу питал к созданию музыки, отчего, пока идеальные ноты заполняли его душу, просыпалось вдохновение позабытое. Жаль угасало вместе с приходом сновидений больных.       Теперь же ему довелось очутиться в самых уютных днях прошлого. Такого прошлого, куда ворвался потрясающий человек, окутавший запредельной для его, Джисона, мира нежностью. Подаривший надежду на радость, на счастье, на ранее непознанные эмоции. Вложил в ладони возможность испытать то, о чём за бесполезную, пропитанную наркотиками и вредными привычками жизнь даже подумать не приходилось. Мысль в голове билась птицей оголтелой, только на учившейся летать, что подтверждение всего пройденного пути, что оно всё было реальным, лежало в небольшой коробочке на тумбе. И потому взгляд проскользил по рукам Минхо, подмечая кольцо на пальце безымянном левой: сердце застучало быстрее при этом. Его Луна не снимала украшение, которое стоило бы вручить лично. И это придавало сил. Как и понимание, что он вернулся домой после того, на что согласился сам. Находился рядом с любящими людьми, но просто не хотел до этой секунды жить из-за болей, из-за отсутствия веры в себя. А сейчас глядел на мягкого, изменившегося не в лучшую сторону Ли и разрывался сотней проснувшихся чувств. Сам пробудился, вспоминая обо всём ярком, хорошем. О сцене, выступлениях. О поцелуях, об искрящейся жажде в венах. Жизнь в нём начинала возвышаться над всем холодным, мёртвым. Получилось мысленно вернуться и к тому, о чём думалось на больничной койке. Ему нужен был Минхо, до дрожи. Все его проявления себя. Его коты. Его забота. Его любовь. Его голос. Его тело. Его шрамы. Весь Ли Минхо. Пусть взгляд, подмечающий перемены опечаливающие, продолжал изучать профиль потрясающего лица, а мозг додумывал порочные выводы этих самых изменений, Джисон хотел его. Поглотить. Потрогать. Ощутить. Только бы вернуть те дни, где они вдвоём собирались стать друг для друга местом спасения и защиты. Где они готовились познать каждую мелочь, особенность, черту характера, соединиться в страстной жажде душ на нормальную жизнь.       Пристальное изучение взором чёрных в полумраке комнаты глаз Ли чувствовал кожей. Отчего ладони спешно и непроизвольно начинали потеть, ведь эта живая близость сводила с ума. Настоящая и спокойная, не требующая быстрого завершения ради непонятно чего. Тепло постепенно здоровеющего тела, более осознанное присутствие, а не банальное нахождение, попытки в касания, от которых Минхо по-прежнему орать хотел и на стены лезть. Он оставался до этой минуты верным своим ощущениям в надобности сохранять дистанцию, да и видел, что Джисону совсем не до чего. Пусть медленно его состояние улучшалось, игнорируя приступы боли, сил не хватало даже на то, чтобы доесть маленькую порцию еды самостоятельно. Между обязательными процедурами, массажами и приёмами пищи Джисон просто спал, окружённый котами мурчащими. Словно вместо своего хозяина они пытались обнять изуродованное всеми свалившимися на плечи обстоятельствами существо. Но даже такое представление радости не приносило. Этой возникающей тишиной как раз Ли и пользовался, дабы опустить себя на социальное дно, где удобно размещался в иле мерзком без возможности оценить реальность и предпринять что-то правильное. — Хён, — с трудом утерев с лица подсыхающие дорожки слёз, позвал Джисон, когда Минхо в сынминов блокнот внёс пометки об изменённом состоянии. — Хён. — Не становится легче? — сразу спросил Ли, чьи губы искривились в горечи. — Могу дать ещё таблетку. Укол нельзя. Перед сменой Ким Сынмин уже делал, — вглядываясь в рукописный текст, прокомментировал он. — Отпустило немного, — Хан привык к боли настолько, что ему хватало разрушения острого спазма, дабы продолжить существовать без стенаний и плача. — Что тогда? — очень ласково, с шумным выдохом Минхо притронулся к бледной щеке Джисона, чуть поглаживая покрытую щетиной трёхдневной кожу. И сразу после заправил выбившуюся прядь спутанных волос за аккуратное ухо. Хан сам знал, как же неопрятно выглядел. — Плохо? Что-то хочешь? — Попросить, — тоже была привычной такая манера общения. С паузами долгими. — О чём?       Руки Минхо от тёплой щеки не отнял, да в глаза круглые смотрел с пристальным вниманием, желая увидеть там привычный огонёк задора, хотя бы маленький. Но почти ничего не находил, ведь всё в некогда горящем взоре потопил океан черноты. До знакомства с таким необычным в проявлениях эмоций творением природы, Минхо и подумать не мог, что глаза людские способны были всё показать и рассказать. Без слов. А теперь осознавал, внимал тоске и печали, аж мурашками покрывался от непроглядной тьмы во взоре любимых глаз. Более Ли ничего не произносил, выжидал, когда Джисон сможет сам озвучить просьбу, пока ощущал ошалелое биение ожившего сердца. Оно спятило, слетело с катушек от воспоминаний одного порочного вечера, в закатном свете которого Минхо рассмотрел Джисона впервые непозволительно близко. Чрезмерно интимно. Умиротворённым, немного опьянённым, совершенно очаровательным. А потом поцеловал с огненного позволения, почти требования. И этот неловкий, детский будто, поцелуй сейчас опалил губы эфемерной нежностью. Если бы тогда ему сказали, что после случившегося шанс на любовь к человеку, которого душа хотела себе с момента первой встречи, окажется не выдумкой, он бы не поверил. Слишком привык к миру, где Хан с женой, а сам он в постели незнакомца, готового изнасиловать, искусать, причинить море физической боли. Таким оборачивалось его существование. А теперь ради человека, за которым дозволялось судьбой только со стороны наблюдать, Минхо оставил всё. Бросил всё. Ненавидел себя за чувства неправильные, за страх. О чём в данный волнующий момент совсем не жалел. — Вернись ко мне, — неожиданно. — Что? — Вернись сюда, в эту постель. Не оставляй меня одного, — дрожащей рукой Хан накрыл руку Ли, покоящуюся на щеке воспламенённой нежностью. — Ханни, послушай… — И котов верни, — улыбка неровная коснулась губ. — Знаю, что вы пытались меня отгородить от шумов и всего такого. Но я хочу вернуть всё обратно. Как до операции было. — Я не уверен, — глотка сжалась от волнения, — что могу быть здесь. — Почему?       Под сопровождение шуршания тканей Джисон потянул Минхо на себя. Точнее ему казалось, что он тянул, а по факту просто дёргал за тонкий свитер с высоким воротником, чем вынуждал Ли улечься рядом. Неловкие секунды сменялись минутами безмолвной возни, прерывающейся лишь на тихие стоны-вздохи. Так ещё Ли и расплакался тихо, когда устроенный на боку Джисон улыбнулся ему, сощурив смягчившийся взор. Их лица располагались непозволительно близко друг к другу, и если сам Минхо сокрытым тенью оставался, ведь лежал спиной к торшеру. То Хана свечение облизывало и поглаживало, подчёркивая яркую улыбку, вызванную долгожданными касаниями к спрятанному за спортивный костюм телу. Именно этому сдерживаться не оставалось сил, так ещё и до глубины души трогали слёзы Минхо, осторожно прижимающего ближе, теснее, лишь бы дарить свой обезумевший жар. Джисон сдался позорно и немного, сокращая крошечное, аж дыхание ощутить кожей можно было, расстояние между лицами, подался вперёд. Его мягкие губы притронулись к потрескавшимся губами Ли, и это действие заставило заскулить от досады. Обоих. — Всё хорошо, — выдохнул прямо в губы Хан, потому что Минхо затрясло, как при острой лихорадке. — Если ты не хочешь быть здесь, ты можешь уйти. Но очень нуждаюсь в тебе я. — Ханни, солнышко, — не вытерпел и Ли, срываясь в очередной осторожный поцелуй. Совсем трепетно он прихватывал нижнюю, потрясающе пухлую губу Джисона, пока тот отражал касание, цепляя верхнюю. Скомканные, чмокающие звуки обрастали красками с каждым новым соприкосновением горящих жаждой губ. В эти поцелуи он стонал звонко, потому что Джисон ногтями отросшими впивался в его грудную клетку, комкая не только ткань, но и уродуя кожу. На это же было плевать. Боль не отрезвляла. И в одну из ласк Минхо притронулся кончиком языка к разомкнутости влажных губ. Скучал. — Ханни! — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — судорожно, через мелкие поцелуи, сильнее ногтями в кожу впиваясь. — Я люблю тебя. — Ханни. — Минхо-я. Я хочу тебя. Хочу быть с тобой. Хочу видеть тебя. Хочу чувствовать тебя, — руки оглаживали грудь. — Ханни, — надломленно. — Мой Ханни. — Ещё поцелуй! — этому терпкому приказу Ли не ослушался и поцеловал снова. И снова. Пока Джисон не заскулил в его губы. — Прости, — лбом Минхо упёрся в лоб Джисона, задыхаясь от чувств переполняющих. — Я так облажался. Так сильно облажался. Думал, что всё будет проще! Прости меня! — Всё хорошо, — повторил Джисон. — Нет, Ханни. Мне очень страшно. — И мне. И мне страшно, — через слабость в теле, Хан опустил руку на высветленные волосы Ли, путая в них пальцы, дабы приласкать. — Эти дни я чувствовал себя плохо. Очень, — ранее он не признавался в этом, — даже разговаривать не хотелось. Только спать. — Ханни… — в очередной раз. — Ты нужен мне. Пожалуйста. Я хочу засыпать с тобой и просыпаться с тобой. — Прости меня. — Знаю, что ты… Тебя… Я выгляжу гадко. И тебя, вероятно, очень это пугает. Но это всё ещё я. — Это всё ещё ты, — эхом исказившимся. — Просто, если тебе по силам, Луна, будь со мной.       На просьбу отвечать Минхо не стал. Руками с талии соскользнул к верху спины, чтобы ещё теснее прижать, показать, как же сильно скучал и сам. Слова не поменяли многого под рёбрами, не утешили страхи, не убили тревоги, но дали понять, что Джисон нуждался в этой близости. Наверное, меньше, чем сам Минхо, но лишь у него хватило смелости признаться. И губило понимание, что Хан всё чувствовал, особенно это вибрирующее волнение перед его телом. Ведь Ли старался не касаться без надобности, отводил взгляд, тяжело вздыхал при каждом увиденном обнажённом участке посеревшей кожи. Невозможно подобное было контролировать. Отчего уверовать в собственную беспомощность и слабость удалось. Но поцелуй забрал попытку утопиться во мраке дум. Вновь и вновь губы соприкасались в нетерпеливых желаниях, позволяя отпустить и забыть. Многое перестало иметь значения в позднюю ночь, лишь важны были они, их эмоции. Ощущения и чувства. Ничего больше. — Хочу кушать, — боязливо. — Нет. Я хочу есть. Я голоден. — Ох, малыш, — с приглушённым счастьем. — Я приготовлю сейчас. Пожождёшь? — Забери меня с собой, на кухню, — попросил Джисон. — Буду тихо наблюдать за тобой. Ведь я очень соскучился.       И с улыбкой на исцелованных губах Минхо кивнул. Поднялся сам со смятого белья, взял с бережностью Хана на руки и поплёлся в уютную помещение, где принялся за отвлекающее от всего занятие. А готовить для проголодавшегося Джисона ощущалось чем-то позабытым. Эта ночь обещала быть долгой и готовилась раскрыть каждое запертое на ключ чувство.