Тёплый дождь

      Машина достаточно быстро неслась по трассе, и вроде стоило сконцентрироваться только на дороге, занесённой мокрым снегом. Но внимание водителя без конца перетекало на стенающего тихо пассажира, старательно пытающегося заткнуть самого себя. Руками дрожащими Минхо накрывал свой рот, чтобы убить рвущиеся из горла звуки, однако ничего не помогало. Он уже не плакал, словно силы закончились, а вот изнутри всё продолжало вырываться непринятием. Это резало слух Со. Потому что помочь и забрать темноту из души от потери родного человека никто не мог. Может, Чанбин и не хотел увидеть то, что увидел, но при каждом брошенном взгляде на свернувшегося в неудобную позу Минхо вспоминал, как тот смехом истеричным зашёлся. Только они вышли из дома, чтобы направиться в сторону города, так Ли, рассмотрев свои испещрённые глубокими линиями ладони, принялся посмеиваться. И этот смех превратился в воронье гоготание, настолько отчаянным и громким стал, аж не верилось, что человек способен был издавать подобные звуки. А потом снова заплакал, оседая в снег мокрый. И лишь Бан Чану каким-то неясным способом удалось успокоить его, усадить в машину. Конечно, Чан всегда для всех был старшим братом, однако в такой ситуации казалось, что вытянуть из распустившейся безысходности не являлось возможным. — Ты как? — тихо, чтобы не напугать, спросил Чанбин, остановившись на заправке. Отстегнул ремень безопасности и пододвинулся ближе, стараясь заглянуть в лицо посеревшее. Руку опустил на похудевшее бедро и сжал слабо, только реакции не видел в ответ. — Хён? — В норме, — хрипло, севшим из-за крика голосом. — Захватишь воды? — Конечно!       Прежде чем покинуть тёплый салон автомобиля, Чанбин, не осознавая, подвис на созерцании тёмных глаз, которые смотрели на него в ответ. Но не видели. Его выгрызала ненависть к самому себе, потому что он не знал, как утешить уничтоженного друга, как разделить всю его боль, чтобы хоть крошечную часть её забрать. Смог же пока только прислушаться к просьбе и отправился за водой. Из-за того, как поспешно они сорвались в путь, с собой не взяли ни еды, ни воды. Да и в целом ситуация до глубины души дотягивалась своей омерзительной трагедией и не позволяла здраво мыслить. Хотя прохладный воздух немного остудил искрящийся страх, петляющий по венам склизкими змеями, потому что столь близко к мраку ещё не доводилось быть. Из-за того, что всю жизнь каждый из близких считал своим долгом Чанбина отталкивать от этой стороны, причиняющей вред моральный, моментами и физический, он вызвался стать опорой для Минхо в эти мгновения. Отправиться в Сеул хотели все, однако Со не видел в этом необходимости. А более желал оградить от всего происходящего Бан Чана, который чрезмерно ярко воспринял слова о смерти родителя чужого. Потому и взвалил на свои плечи роль старшего, ведь раздумывал, что он подвержен был воздействию обстоятельств меньше всего.       Все его любимые люди, застывшие в мгновениях отчаянного крика Минхо, пережили свои уроки судьбы или её издевательства. И Чанбин никогда не был рядом. О гибели родителей Чана он узнал поздно, и то через третьи руки: корил себя, что не задавался вопросами открыто, хотя они существовали. О том, какая страшная и порочная история располагалась за сильной спиной Минхо не удавалось поверить и по сей миг: снова злость на себя, ведь сомнения и терзания за всё время общения возникали ни единожды. Новый комфортный человек, Ким Сынмин, тоже страдал. От своей грешной любви к Минхо, о которой пришлось услышать совсем недавно, пусть и под градусом крепких напитков. Эти двое вообще проходили без конца испытания с самого детства, обернувшись друг для друга самыми настоящими родственными душами, даже если оставались совершенно разными по характерам. А ещё был Джисон. С ним сложности возникали по причинам более личным. Не увидеть его жаждущих шагов по наклонной прямиком в разрушение определённо не получилось, только и лезть особо Чанбин не хотел после нескольких попыток донести, как сам всё чувствовал. Однако явно такого исхода он не ожидал. Теперь совесть грызла его кости ломотой: не спас, бросил на произвол, смирился с чужой глупостью. Раздражало и иное. В очередной раз ему соизволили сообщить самому последнему. Тяга Бан Чана держать его в стороне от достаточно тяжёлых и неприятных вещей, когда помощь оказать не являлось чем-то возможным, оправдывалась сохранением единственного счастья. Простота Со, его подход к жизни, улыбки и смех — ничего из этого отравляющими обстоятельствами убивать не желалось. Да и сам Чан не был осведомлён о драме, разворачивающейся годами у Минхо. И это всё губило и раздражало. Невероятно плохими друзьями ощущались все друг другу, кто сплотиться мог лишь ради позитива и веселья. Мерещилось, что вина за разросшиеся тайны как раз лежала на нём — его оберегали. — Заебало, — в прохладный воздух, аж пар рассеялся.       Рука сжала бутылку воды грубо, почти сминая. Угомонить чувства не выходило. Они просто сменялись в спектрах тоски, агрессии, горечи. Так ещё и заплаканные глаза Сынмина, кого не взяли с собой, хотя он чуть ли не главным героем травмирующей истории являлся, в воспоминаниях отложились чёткой картинкой. Но Минхо просто, насколько мог в своём состоянии, попросил его остаться и присмотреть за Джисоном. А уж Хан и вовсе не слова не произнёс, поражённый услышанным чрезмерно глубоко из-за своей восприимчивости. Да в целом, конечно, и говорить было не о чем. Громом среди ясного неба прозвучала новость, к которой по-прежнему не раскрывалось никаких дополнений. Либо же они умалчивались самим Ли — разбираться Чанбин намерен не был. Продумывал путь до арендованной квартиры, уточнил у мамы, в порядке ли всеми любимые коты, оставленные в квартире Хана, и просто вёз Минхо на прощальную встречу с тем, кто его, как подсказывало сердце, пытался подавить всю жизнь. Закравшаяся мысль о том, а не являлась ли смерть освобождением, ударила под дых. Более отвратительно Со ещё себя никогда не чувствовал. Может, прощения для человека он найти и не мог, только вот считать смерть, самоубийство, расплатой праведной оборачивалось чем-то поистине ничтожным. — Сколько ещё ехать? — поинтересовался Ли, стоило машине сорваться с места. — Чуть больше часа, если в пробках не застрянем, — смотреть на испещрённое взбухшими под кожей мелкими венками лицо, сияющее и гематомами, не хотелось. Потому взгляд Чанбин направил на дорогу. — Поспишь, и с утра со всеми делами будем разбираться. — Нет. Отвези меня домой. Ко мне домой.       Просьба звучала настолько разбито, отчего мурашки вдоль позвоночника гадко потекли, да и сам Чанбин в плечах сжался. Паршиво. Как и вложить в ладони ледяные отказ — было боязно. Слух улавливал странные стоны, скорее неосознанные, остаточные после истерики, которая, можно было и не пытаться додумать, разыгралась, пока Ли находился наедине с собой. — Мы можем разговаривать? — очень осторожный вопрос. Молча ехать становилось не по силам. — Наверное? Как… Я не… Мне нечего сказать.       Боковым зрением Со словил, с каким остервенением Минхо теребил и проворачивал кольцо на своём безымянном пальце. Оно сваливалось заметно, от падения и потери его защищала лишь широковатая кость фаланги. И за это пришлось зацепиться. Правда над словами раздумывать требовалось, потому что понимания того, что выстрелить смертельной пулей могло, не было. На месте Минхо и Чана Чанбин никогда не был. До икоты боялся этой неизбежности, потому просто гнал прочь все гадкие мысли. Его семья наполнялась любовью и её созидала, даже если в моментах прошлого отпечатались свои отвратительные ситуации и ссоры. Мама уважала папу, а папа был без ума от мамы, и они оба дарили свою любовь детям. Пусть принятие жило, что скорее всего в их отношениях царила привязанность и привычка, искренняя близость и дружба перекрывали всё. И потерять это сравнимо было бы со смертью всего трепещущего внутри. Чанбин старался не думать ни о чём таком, и у него это хорошо получалось. Только всё же окунуться в реальность судьба заставила. Не дала возможности разобраться со всем уже к сердцу принятым, так навалила проблем сверху. — Как так случилось, что вы с Джисоном обручились? — первое тупое, что в голову пришло. Из спутанных рассказов Чанбин так ничего и не понял. Или вовсе не собирался понимать. Ему нравилось, что двое близких друзей нашли друг друга, хотя картинки в голове не было. И с Минхо-то давно всё ясно было, а вот Джисон оставался тем, кто изумил. — И вообще, не понимаю, почему все всё знали, а я нет! — Что именно? — Минхо не оживился, но и от вопроса уходить не стал. Что тоже чудилось приятным. — Чан мне нашептал, что ты прям давно чего-то там к нашему малышу питал, — протяжное «м-м-м» прозвучало недовольно, потому Со смолк. — Ладно. Не буду тебя тревожить. — Я просто влюбился в него. Действительно давно, — спустя затянувшуюся паузу. — Но никогда не воспринимал это тем, что может стать частью моей жизни. А тут… Вот оно как сложилось.       Болванчиком, радостно, насколько обстоятельства позволяли, Чанбин закивал и принялся расспрашивать обо всём, что упустил из-за чьих-то жажд не посвящать в развернувшиеся события, однако получал достаточно сухие ответы. Давить не приходилось и не хотелось, потому что разговор затевался лишь ради отвлечения. Да и время скоротать желалось не в тишине напряжённой. К тому же, хоть и медленно, но Минхо раскрывался, описывая скромный быт после более близкого знакомства, отчего Со понимал: его чувства невыносимые. И как с таким жить удавалось, ему не было ясно. Тайная влюблённость обернулась настолько сильной, что откликалась и в его душе, чему оставалось лишь поддаваться. Будто тёплым пледом укутывало от каждого нового слова, раскрывающихся в красках эмоциональных. При этом и диссонанс существовал. Чанбин помнил, какую любовь Минхо постоянно искал, потому и мурашки раздражающие кожу принялись целовать, заставляя вздрогнуть. Только именно эту сторону порочности Ли отвергал рядом с Джисоном, пропитывался даруемой им нежностью, той заботой, на которую слабое создание было способно. И при первом взгляде на распустившуюся мягкость Чанбин себе места не находил, ведь хранил у сердца с сотню непониманий, а потом окунался в то, что два человека просто нашли друг друга в безумии мрачности мира. Мира такого, куда затянуло и его после многих лет существования в розовом коконе. — Мало что я понимаю, — выдохнул, не переставая улыбаться, Со, — но счастлив за вас! — Не думаю, что это смысл имеет, — голос начинал искажаться. — Ты о чём? — на мгновение, сбросив предварительно скорость, Чанбин одарил Минхо, свернувшегося в непонятную позу в кресле, озадаченным взглядом. — Он… Я думаю, что он… Ошибся? — Хён! — автомобиль перестроился на крайнюю правую полосу. — Что за мысли? — Ему нужно было за что-то ухватиться, — тон голоса становился до омерзения скрипучим. — Его чувства могут быть… Ненастоящими. О чём он сам не знает. Иногда просто хочется быть правильно любимым. Особенно, когда ты обречён. — Чушь!       Пока в мыслях Минхо отталкивал прочь от своего сгнившего сердца все слова Джисона о том, что тот чувствовал, какие эмоции переживал рядом с ним, в каких волнениях смущённых и трепете ласковом тонул, Чанбин занимался другим. Он погружался в подмеченные им моменты, касания, взгляды. Очевидным ему виделась тяга и жажда Хана до Минхо, и она не была завязана на похоти или, тем более, выгоде. Слишком хорошо Джисона Чанбин знал. Может, не соглашался с выбранным им путём жизни, порицал «любовь» к Миюн и его ведомость ею, но раскусывал искренность быстрее, чем сам Хан осознавал. А уж в отношении Минхо, кого априори нельзя было не полюбить, Со заметил откровенность каждой проявленной эмоции. То, как Хан смотрел, как тянулся, дабы касание заполучить, как отвечал на любую глупость Ли — это нельзя было подделать. И сомнения Минхо в чувствах обречённого на страдания Джисона задевали непосредственно самого Со. Где-то на задворках рассудка Чанбин понимал причины таких дум, однако смириться с этим оказалось сложнее, чем просто понять. Мерещилось, что у этого мира вообще не оставалось шанса на спасение. Только-только получалось дотянуться до фантомного спокойствия, как нечто неожиданное наносило удар в спину острым лезвием отравленного ножа. Так ещё и проворачивало рукоять, лишь бы причинить больше вреда и боли. К тому же, несмотря на все вскрывшиеся раны прошлого, Чанбин в себе чувствовал негнущийся стержень, а теперь и он надломился в нескольких местах. Свет перестал быть виден вместе с крохами надежды: хотелось сдаться и опустить руки.       Уверенность Минхо в своих же нелепых словах подводила к краю, а вот заставить его смолкнуть было не по силам. Чанбин просто слушал бессвязный бред и злился. Непонятно только на кого: на себя, на Минхо или же на бесчувственную судьбу, которая угомониться не могла, подкидывая отвратительные события. В какой-то степени повезло, что углубиться не получилось в столь громогласное отчаяние. Минхо, как Со и мечтал, стискивая руль в раздражении, заткнулся. Хватило вот ненадолго только. Боковое зрение уловило рваное движение: Ли схватился за грудь, словно её сдавило, и зашёлся частыми вдохами, судорожными и мерзкими по звучанию. Его буквально всего скручивало на небольшом сиденье, а руки хаотично двигались от грудной клетки к горлу, пока попытки полноценно вдохнуть и выдохнуть обрывались раз за разом неудачей. Зато хрипы сменяться начали на хныканье невнятное, прерывались низкими стонами досады, да возня становилась всё более истеричной. — Хён? Хён?! — машина продолжала тащиться по почти пустой трассе, и Чанбин не видел никакого островка для экстренной остановки, потому не переставал дозываться и жал на газ. — Минхо-я! — широкая ладонь опустилась на бедро Ли, пальцами сжимая плоть вместе с мягкостью спортивных штанов. Только вот реакции от Минхо не следовало.       Скулёж постепенно перетекал в громкий вой, нечеловеческий. Душераздирающий, проникающий в самые кости, отчего нога Со сильнее втопила педаль в пол. Прекратилась эта погоня с безумием в тот миг, когда дикий взгляд поймал долгожданный выделенный участок для остановки. По возвышающемуся над всем иным чувству испуга Чанбин дотянул автомобиль до этого островка и вылетел из салона тёплого прямо в кофте, лишь бы поскорее хоть как-то помочь Минхо. В голове было пусто настолько, что понимания не находилось, что именно тело собиралось сделать. Словно разум и физическая оболочка в один хладный миг потеряли согласованность между собой. И трезвость ума настигла тогда, когда вытянутый силой на свежий воздух Ли оттолкнул от себя. Да и пожалуй то, что принялось разворачиваться перед глазами, повергло в шок столь явный, заставивший застыть на месте и просто пялиться на чужое безумие.       Дрожь била отвратительная, икота от пробудившегося страха рвалась из глотки, пока глаза не выпускали из вида оседающего на мокрый снег Ли. Как он опускался на колени и хватался за голову, почти рыдая. Как он склонялся всё ближе к земле и заходился немым криком от количества взбунтовавшихся чувств. И ничего из этого Чанбин не мог переложить на себя. А хуже ему становилось в моменте осознания, что ничего подобного он ещё никогда в своей жизни не видел. Оборачивалось болезненным представление того, какие именно эмоции разбирали душу Минхо, так ещё и успокоить его не было будто чем-то реальным. Но всё же, переборов ступор, Со сделал несколько шагов вперёд и принялся дозываться до Минхо. Надеялся, что тот откликнется, к сожалению же, ничего не происходило. Светлая ткань штанов пропитывалась влагой снега тающего, но будто Минхо это вовсе не волновало. Он, как и Со, не был облачён в верхнюю одежду, отчего ледяной ветер беззастенчиво проникал под тонкий свитер, за которым прятались следы сумасшествия, порождённого тем человеком, по кому Ли сейчас убивался. — Я просто хочу жить! — на очередной зов воскликнул Минхо. — Хён…       Ли обернулся через плечо, и его взгляд поразил Чанбина до самого сердца отравленной ядом смертоносным стрелой. Наполненный непринятием, скорбью и непреодолимой усталостью. Только и здесь, казалось, помочь было нельзя. Но Со подходил ближе и вынудил Минхо оторваться от сырой, холодной земли, от которой веяло смертью и безысходностью. Совершенно неуклюже совершились объятия, где Ли позволил себе наконец заплакать в высвобождении, сжимаясь при этом отчаянно. Напряжённость тела была столь дикой, что Чанбин и поверить не мог в это. Весь Минхо представлял из себя натянутую до предела струну, готовившуюся лопнуть с минуты на минуту. — Я хочу жить, Бин! Хоть раз хочу просто пожить, понимаешь?!       Как бы ни хотел, Чанбин не понимал. Не мог вникнуть в чужие слова о тяжести каждого нового дня, где не было жизни, а лишь жалкое волочение существования. И этого Со тоже не знал. Слишком хорошо и профессионально Минхо облачался в нужные маски, чтобы всех обманывать. Оттого сейчас слышать о том, что каждый момент, где удавалось найти что-то хорошее, был лишь крошечным эпизодом, перебивающимся надоедливой рекламой, которая наизнанку выворачивала. Расставание мамы с отцом и её переезд стали отправной точкой для нового этапа жизни после долгих избиений, криков и ругани. Получилось окунуться в более приятное настоящее, где удавалось дышать полной грудью и лишь изредка получать заслуженную любовь папы. Неожиданный инсульт прошёл следом. Потеря возможности ходить. И всё, что успокаивало обнажённые нервы, разрушилось вновь. Тогда приходилось быть не только униженным в болезненной любви, но и стать рабом, по-другому описать всё Ли не мог. Спасала работа, общение с друзьями, однако и тут слишком резко многое принялось трещать по швам. Приходилось оставаться сильным вопреки всему и в те сложные дни, когда спина буквально не заживала, а следы сексуального насилия, на которое Минхо шёл сам, пестрели до нового раза получения боли уродством. Словно напоминали о том, как низко Ли пал. И весь этот хаос закончился, казалось, в миг заполучения правильной любви. Очень большую роль Джисон сыграл в том, чтобы Минхо смог отыскать себя настоящего и обернуться простым человеком, кто хотел заботы и нежности. Ничего из этого Чанбин, конечно, не видел, а знал из слов Бан Чана, да только не заметить перемены в Ли было достаточно сложным. Он стал другим: более ласковым и открытым, аж рассказал о себе истину. Пролил свет на тёмную сторону своей жизни. А теперь этот сияющий человек заверял самого себя во лжи всего, при том никого не обвиняя. Кроме себя, естественно. Придуманная реальность, где Хан просто путал влюблённость с желанием быть защищённым, губила его прямо сейчас, только отговорить о надуманности у Со не выходило. Ему самому было невыносимо больно. Так ещё и холод принимался губить остатки сознательности. — Я так устал, — снизойдя до шёпота, словно всё, что разворачивалось до этого момента, превратилось в ничто. — Больше не могу… Я просто больше не могу, — шелестел сбивчиво, отрешённо. — Не хочу больше надеяться на что-то хорошее. Устал. — Прекрати. — Хочу исчезнуть, — искренностью безумной, глядя в глаза стеклянные от изумления. — Устал быть проблемой. Хочу исчезнуть навсегда, — повторил он одними губами. — Не говори хуйни, — от воспалившейся досады и злости на невозможность уничтожить каждую ранящую мысль в дорогом человеке. — Ты неотъемлемая часть нашей жизни, а для кого-то и вовсе спасание. Если бы не ты, то, кто знает, что было бы с Чаном сейчас. — Это ничего не значит, — Минхо отстранился и опустил воротник свитера, оголяя пугающий в своей мерзости шрам. — Не было бы меня, был бы кто-то другой. — А Джисон?! — спорить Со определённо не собирался, но тешил надежду дозваться до сознания Минхо. — Он… Он так сильно влюблён в тебя! — Нет, это не так, — заладил снова Ли. — Нет. Это не так. — Поехали, — вздохнув несколько раз глубоко, дабы угомонить свою агрессию, призвал Чанбин. Сжал в своих широких ладонях похудевшие запястья Минхо и притянул его ближе, содрогаясь от холода. — Нужно ехать.       Неуклюже и рассеянно Ли кивнул и позволил усадить себя обратно в салон. Не рыпался, когда неловко и с невероятным стыдом, смешанным с потерей себя в пространстве, Со принялся стягивать с него грязные и мокрые штаны. Голые ноги Чанбин укутал мягким пледом и будто невзначай притронулся к их нежной коже, просто желая ощутить тепло. И в какое-то мгновение, стоило машине сорваться с места рывком, удалось подумать, что Минхо вымотался чрезмерно сильно и намеревался отключиться на оставшиеся сорок минут пути. Однако вместо этого, будто самого себя заткнуть не получалось, Ли зашелестел уничтожающее все остатки вменяемости: «Моего папочки больше нет!». Тогда уже тот самый стержень, на котором Со держался до этой секунды, разбился вдребезги. Пожалуй, для него это стало финальным аккордом, ведь убитый Минхо винил себя в смерти родителя. Одним днём он сам выбрал вариант сбежать от бесконечного насилия, чтобы быть с Ханом, попробовать стать обычным человеком, а теперь ненавидел себя за это. Казалась невероятной созданная отцом Ли связь: Минхо по-настоящему считал себя причиной всех проблем. Это он появился на свет неправильным. Это из-за него отец начал избивать и унижать маму, обвиняя в рождении «ублюдка больного». По его вине все происходящие события привели к инсульту. И он в итоге просто бросил родителя на сиделку, лишь бы забыться в разыгрывании спектакля счастливой жизни.       А уж опыт игры на сцене он имел огромный. Отчего умудрился поверить, что действительно впереди его могло ждать ясное будущее. Но в очередной раз, стоило поверить в это, как судьба нанесла новый удар. Только теперь это даровало непоправимый ущерб, приведший к тому, что более ничего не интересовало. Чанбин же не мог внять болезненной любви к тому, кто взял и убил в таком преданном создании весь свет с самого детства. Конечно, понять и жажду в поисках грубой, разрывающей заботы он тоже не мог, хотя совсем немного окунулся в истину при виде шрамов на сильном теле. Вероятно, в его лёгком мире не складывалось всё в единую картину, да только спасти Ли он желал. Теперь же попросту не понимал — как. И возможно ли это было вообще. Слышать о том, что Минхо так и не извинился за всего себя перед отцом, а сейчас изводился подобной мыслью, прожигало дыры тьмы под самыми рёбрами. Подливало в это уничтожающее всё пламя масло осознание, что все эти годы сам Со ничего не видел. Он верил в созданную картинку и тупо вёлся на поводу у близких. Может, это не было плохим со стороны Чана и самого Ли, только теперь вся реальность обрушилась разом на Со — невыносимо больно. Так ещё и услышать хныкающее «я же просил домой отвезти» вонзилось в сердце до жжения пульсирующего. — Так, сначала в душ, потом всё остальное, — Чанбин осторожно развязал уголки пледа, снова обнажая ноги Минхо. — Хорошо, — без сопротивлений и наставлений.       Только ни через пять минут, ни через десять из ванной не донёсся шум воды. Удивление совсем не настигло, когда Со отворил дверь и за ней, застыв, Минхо просто стоял и смотрел в пол. И впервые Чанбин перешагнул самого себя, совершая то, к чему всегда боялся притронуться: к чужому нагому телу. Слишком интимно, откровенно, особенно при взгляде пустом Ли, которым тот одаривал. Тошнота сама подобралась к глотке, стоило рассмотреть во всех красках стянувшийся мерзостью след порока на шее. А то, что со спиной было, вызывало неподдельный страх при вынужденном, более близком ознакомлении. С какой силой Минхо, ещё ребёнком, били. С какой ненавистью ему подарили хлёсткий удар, из-за какого растянулась огромная рана, до сих пор не собирающаяся заживать. Отвлечься не помог и короткий разговор с Баном, пока Ли принимал душ или просто стоял под потоком горячей воды. Пусть после отъезда в домике ничего плохого не произошло, осадок неприятный оседал на рёбрах и мешал сердцу нормально биться. — Ханни уснул, — осведомил Чан. — Мы почти не разговаривали, что, вероятно, к лучшему. Прогулка его сильно вымотала. — А Минни как? — в памяти было свежо воспоминание о реакции Сынмина на услышанное, и даже представлять не требовалось, как же его это задело. — В порядке? — Не уверен, — тяжёлый выдох. — Спать будем в одной комнате, так что я присмотрю за обоими. А как… Как котёнок? — Тебе лучше не знать, — в ответ на это Чан согласился. Ему хватало понимать, что Минхо в безопасности. Уж он знал не понаслышке о чувствах при потере родителей. Пусть отец Ли, как все считали, не заслужил переживаний. — Я позвонил сестре. Она завтра доберётся до меня, возьмёт машину и поедет за вами. Так что вещи там собирайте. — В последний раз, когда она нас развозила, мы чуть не умерли! — попытка в приятные воспоминания. — Она же профессиональный гонщик. — Всё будет нормально, — хмыкнул Чанбин и застыл, когда полостью обнажённый Минхо вышел из ванной, не удосужившись даже полотенцем утереться. — До завтра. Мне тут. надо… Идти.       Напоследок Чан прошелестел что-то поддерживающее и сбросил звонок, пока Чанбин бессовестно разглядывал похудевшее тело Ли. Ссадины и гематомы на лице; кожа на нём же в паутине почти чёрных венок изрисована была; шрам на шее широкий, отвратительный; вздымающаяся от судорожного дыхания грудная клетка — Минхо выглядел не собой. Измученной, сломанной куклой. Отчего Чанбин готов был себя же задушить, лишь бы не видеть этого всего, не подмечать. Но всё же подошёл ближе, приобнял за плечи и повёл в спальню, где успел подготовить постель. Ему искренне желалось стереть весь этот день из памяти, да только совершенно не получилось. Ни еда не была нужна, ни сон. Ничего не имело значения, лишь сжимающийся в небольшой комок Минхо, кто принялся тихо звать по имени, ведь Со слишком углубился в себя. — Отдыхай. Тебе надо поспать, — произнёс Чанбин мягко и пригладил влажные осветлённые волосы Ли, слегка запутав в плотных прядях свои пальцы. — С утра поедем к тебе. — Суни… Дуни… Дори… Надо к ним. — Моя мама была сегодня у Джисона, с твоими малышами всё в порядке, — от услышанного Ли попытался улыбнуться. — Скучают, конечно. — А моя мама даже не знает о том, что… — Ей не сообщили?! — Мне позвонила сиделка. Она же вызвала скорую и полицию. Получилось договориться, чтобы пока не сообщали, — бормотанием невнятным. — Не знаю, как ей сказать… — Давай ты поспишь? — Чанбин видел, как всё медленнее моргал Минхо, вероятно, намереваясь погрузиться в мрачный сон. — Всё утром. — Ханни? Ким Сынмин? Чанни?       С невероятной усталостью Чанбин вздохнул. Даже в таком состоянии Минхо думал обо всех сразу, но не о себе. Или же пытался переживаниями о близких заглушить растущую вину перед отцом. Перед мамой. На мгновение Со задумался, а был ли хотя бы один шанс на то, что Минхо сможет преодолеть свалившееся. Ясным оставалось одно: никакой ненависти к сломившему его человеку он не питал. И оно лишь всё усугубляло. — Я лягу на диване, а дверь оставлю открытой, — шептал засыпающему Ли Чанбин. — Если что, зови. Хорошо? — Бинни, — невероятно мягко, нежно, — не уходи. Пожалуйста. — М? Побыть с тобой ещё немного? — Чанбин опустился на край небольшой кровати. — Нет, — пустой взгляд прицельно в душу. — Можешь лечь со мной.       Почему-то данная просьба отразилась дрожью, но отказаться не виделось хотя бы на секунду правильным. То, что под одеялом покоилось нагое тело, которое, вообще-то, требовало к себе ухода, каким одаривал обычно Сынмин, напрягало. Будто что-то слишком нереальное, запретное. Потому, скомкав Ли вместе с одеялом, Чанбин улёгся рядом. И всего лишь за несколько мгновений ощутил всё то, что его поразило: Минхо прижался, уткнулся лбом в грудь и засопел, нашёптывая стихающее «спасибо». Его тепло проникало через ткани и притрагивалось к коже настойчиво, при этом и отчаяние оставалось запредельным. Оно тоже ощущалось слишком ярко. А когда его удалось испить до дна, Чанбин наконец позволил себе заплакать. Сжал крепче мягкий кокон из друга и одеяла и тихо разрыдался.       Он не мог поверить, что всё действительно обернулось таким.