Тёплый дождь

— Болит? — совсем тихо. — Взгляни на меня.       Сквозь слёзы, застилающие пеленой глаза, Джисон посмотрел на нависшего над ними Бан Чана и неловко помотал головой. Хотя осознавал, что ему никто не поверит. Дорога домой выдалась очень долгой и сложной. Казалось, что отсутствие Минхо буквально сказывалось не только на внутреннем состоянии, но и на физическом. Несмотря на то, что автомобиль сестра Чанбина вела аккуратно и без конца справлялась о самочувствии, сама располагала к себе, чем позволяла окунуться в прошлое, где Хан являлся частью дружеского коллектива. Всё равно же тело болело и сгорало. Обнимающего Бан Чана хотелось оттолкнуть, потому что он чуть ли не душил. Взгляда тёмных глаз Сынмина приходилось избегать, ведь в нём Джисон ловил порицание какое-то, и верить в подобное совершенно не желалось. Именно из-за разыгравшегося воображение и пробуждённого страха, когда руки Кима дотрагивались до затянутой слабо тонким корсетом спины, Хан содрогался сразу. Старался отодвинуться, словно чужие ладони обжигали. А дома, когда сильные руки прижимали, стискивали, когда Бан Чан удерживал с осторожностью, чтобы устроить в уютной постели. Когда коты стянулись, радостные, успевшие соскучиться, стало только хуже. Боль разрасталась вдоль всего позвоночника, отчего уже не ощущалось даже привычное жжение в месте операции. Так ещё и ломить все кости начало под натиском воспламеняющейся температуры, на что уже сетовал Бан: винил себя за поездку, повлёкшую болезнь. Те крохи света, на которые возлагалась огромная надежда, угасли под натиском вновь разворачивающихся событий. — Сейчас я попрошу Сынмина помочь, — сдавленным шёпотом, пока рука небрежно стягивала шапку с выбритой головы, обнажая взору отрастающие волосы, торчащие забавным ёжиком. Губы собирались расплыться в улыбке, но всё, что произошло, дёрнулись их уголки. — Мама и сестра Чанбина сейчас принесут продукты и всё необходимое, а мы побудем с тобой. — Не надо Сынмина, — глупость прозвучала быстрее, чем Хан её осознал. Сомкнул же веки в горечи, позволяя слезами скатиться по щекам. — Что? — ласковой дрожью, источаемой рукою, Чан погладил по мягким щекам Джисона да кожей впитал жёсткость щетины. — Ничего. Зови.       В какой-то неразберихе Чан кивнул, не в силах что-то выяснять, потому что долгая дорога вымотала всех. Новости от Чанбина окрашивались совсем не утешительными красками, и уж если его сестра, вечно улыбающаяся и подыгрывающая любому событию, поникла, то свидетелям случившегося вовсе было не по себе. Пойманная возможность в совместном отдыхе обернулась очередным провалом, что, конечно, тоже влияло на состояние, а не только недосып и тревога. Отчего Хан постарался просто принять свою участь, да и боль в спине буквально не давала и шанса на то, чтобы думать о чём-то более глобальном, чем желание, чтобы поскорее отпустило. Но всё же на Сынмина он не смотрел. Протянул ему свою руку свободную, пока другой наглаживал волнительным урчанием разрывающегося Дори. И внимание старался всё отдать лишь ему, изредка перенаправляя взгляд к краю кровати, где, клубком свернувшись, спали Суни и Дуни.       Они встретили парней достаточно нервными, дёргали хвостами и громко мяукали, изучая своими мокрыми носами запахи, осевшие на каждом. Такое их состояние Джисон очень хорошо разделял: имел бы хвост, злобно бы лупил им по постели в агрессии на безжалостную жизнь. Только пока что он не имел даже собственных ног, чтобы сорваться к дорогому человеку, чьё изуродованное плачем лицо и вспоминать не жаждалось, хотя подсознание достаточно красочно его вырисовывало. Этому оставалось только судорожно выдохнуть и прикрыть веки: бессилие. В очередной раз сердце разбилось о скалы, а тёплой волны, которая бы собрала осколки и соединила вновь, не было. На безводье приходилось лежать и гнить. Ли Минхо не находился рядом. — У тебя учащённый пульс и повышенная температура. Как в целом самочувствие?       За размышлениями о бесполезности своего существования Хан не заметил, как Сынмин уже проделал свою работу. Вероятно, что на несколько мгновений удалось и вовсе задремать. По крайней мере так ему ощущалось. Свой пустой взор Джисон, повернув голову, устремил на парня и в очередной раз вздохнул. Тот тоже выглядел потерянным и измученным. Опухшие веки говорили о пролитых слезах, искусанные губы, где мелкая кожица была буквально содрана до крови, твердили о попытках сдержать звуки, которые порождались проживаемыми эмоциями. И осознание этого не сделало то, что могло бы подарить: легче не стало. Знание, что все вокруг так или иначе переживали и страдали, не умаляло личной трагедии. Не отпускало и при надкусывании мысли о том, что Сынмин был в курсе всего, являлся свидетелем многого и в какой-то мере защитником Минхо. С самого детства. Хан же находился по другую сторону этого всего. Нет, он думал, что будь он хорошим другом для близких, то тоже убивался бы от истории Бан Чана и его родителей. Но сейчас она обернулась лишь отголосками прошлого. Сынмин проживал всё в моменте. Брал часть чужих чувств на себя, так ещё и своими захлёбывался, и это отражалось на его внешнем виде. Только как утешить и поддержать, Джисон искренне не представлял. Ему хотелось отплатить благодарностью за то, каким Ким спасением для него стал там, в больничных стенах. Однако расползшаяся натянутость будто останавливала, давила на горло, отбирая возможность вымолвить хотя бы слово. — Лучше, чем было час назад, — тихо, без преувеличений. Боль немного угасла в красках. Являлось ли это виной того, что по венам текло, или же просто домашний уют повлиял — понимания не отыскивалось. Да и было всё равно. Стало легче физически. — Спасибо. — Мне нужно поехать туда, — Ким опустился на кровать и как-то нежно погладил обнажённую кожу руки, к которой была подведена капельница. — Мне уже мама звонила. — Хорошо, — всё, что получилось ответить. — Я вернусь позже. Или с утра. Для хёна напишу список, как и что тебе давать, в какое время. Если вдруг… — Всё в порядке. Ты можешь не объясняться, — касания не останавливались, и они расслабляли. — Мы поставим тебя на ноги, я знаю это, — попытался разрядить сгущающуюся напряжением обстановку Сынмин. — Скажи, — на выдохе и с паузой, словно решение требовалось принять, — ты меня ненавидишь? Презираешь? Не знаю, ты чувствуешь неприязнь? — С чего ты это взял?! — вопрос получился достаточно громким, чтобы Джисон зажмурился, сам Сынмин всполошился, а коты испуганно вскинули головы. — Я что-то сделал не так? Тебя обидел, может? — Нет-нет, ничего такого, — бормотанием. — Просто, — Хан прикусил нижнюю губу и продолжал сощуренными глазами изучать лицо парня. То ли ответы хотел найти, то ли рассмотреть тот самый странный взгляд, который на подобные мысли и наталкивал. — Извини. — Нет! Если уж ты начал, то говори! Я никак не хочу тебя ранить или задевать, ты ведь очень важен Минхо.       И тут что-то захрустело под рёбрами. Кончено, было слышно, как надломился голос, исказился из-за возросшей паники в непонимании. Вероятно, и эмоции перебивали одна другую, потому что более яркого всплеска чувств, демонстрируемого, Хан от Кима ни разу не видел. Так ещё и дрожащими руками он ухватился за ту руку, которая покоилась на постели, пестря синяками и отёками небольшими, переплёл пальцы. Необузданный страх отражался в широко распахнутых глазах, какими Сынмин осматривал всего Джисона, застывшего в подушках. И что с этим делать, Хан не понимал. Только ясным стало одно: Ким не мог его бросить из-за Минхо. Но всё же не сразу до головы дошло предположение, почему он делал это. Нянчился, тратил свои силы и время — самый важный ресурс. Ладно, помочь несколько раз из-за просьбы близкого друга. Вероятно, оказать поддержку в той же больнице. Но стать ручным щенком, бегущим по первому зову? Пришлось прям подумать о причинах, потому что, очевидным было, Ким не собирался ничего говорить. Просто продолжал смотреть стеклянным взором и поджимать губы в испуге.       Всё встало на свои места без особых усилий, когда удалось переложить чужие чувства и действия на самого себя. Беспрекословно, жертвуя чем-то, иногда и со слепотой сердца, что-то совершать человек был готов ради любимого. Ради того, кто ценен и дорог, чтобы порадовать. Вопреки личным желаниям и жаждам, просто для осознания счастья и спокойствия создания, в душе поселившегося. И стоило распуститься ярким бутоном красивейшей розы этому принятию, как для Джисона мир потускнел. Рядом с ним сидел тот, кто, как думалось, испытывал к Минхо то же самое, что и его сердце. Сопоставить Хан мог это лишь с тем, что пережил по отношению к Миюн: всегда шёл на разные необдуманные вещи ради неё, просто слепо следуя фальшивым чувствам. Тогда вот многое мерещилось иным, каким-то праведным даже, пусть всё внутри всегда и сигнализировало против. Слишком ведомым был Джисон, оттого и смог распробовать полностью слова Сынмина. Если ему дорог был Минхо, то и всё, что имело ценность для самого Ли, автоматически становилось важным Киму. Достаточно лёгкое уравнение вышло, аж губы тронула искажённая горечью улыбка. Медленно и осторожно, чтобы не доставить себе ещё больше физической боли, которая воедино слилась с душевной, Хан вытянул свою руку из чужой хватки и посмотрел в потускневшие глаза. Всё оказалось невыносимо очевидным. И сразу отыскивались ответы на задаваемые вопросы в голове. Конечно, отчего-то желалось услышать словами истины, чтобы их произнёс Сынминм, словно это окончательно бы встряхнуло. Именно поэтому Джисон бестактно и спросил: — У вас с Минхо что-то есть? Было? — Сынмин таращился в ответ ошарашено и молчал. Просто приоткрывал рот, но тут же смыкал губы вновь. — Поэтому ты… Понимаю, — улыбка. — Ревность? Или что-то схожее. Я проживал это. — Это не так, — низкой тональность, что совсем голосу Кима не было свойственно. — Он просто мой друг. — Ложь.       Чего своим поведением добиться в итоге хотелось, сам Джисон не знал уже. Он испугался. Очень сильно. Хотя и не понимал к чему страх пробуждался. Что Минхо его бросит? Или что он, пока Хан отлёживался в койке больничной, спал с Сынмином? Или того, что всё было от начала и до конца какой-то игрой. Только при этом осознавал, что картина не была цельной тогда. Казалось позорным считать чувства Минхо ненастоящими. Аж тошнить начинало от самого себя. Уязвимость обращала его в отвратительнейшее существо, падшее так низко, аж способным стало оскорбить самую отзывчивую нежность, которую только доводилось испытывать. Ли Минхо не поступил бы с ним подло. — Между нами ничего нет. Не было. Не будет, — отчаянием. — Да, он мне дорог. Больше, чем просто друг. Но на этом всё. — И он знает, — утверждением. — Знает. И просит его простить. Всегда просил, даже когда пьяный в хлам притаскивался, — Ким руки в замок сцепил, голову при этом понурив. — Это только моя проблема, с которой я не подхожу к нему. — Это же больно, — смягчился Джисон, потому что ему поистине стало легче от чужих слов, пусть подобное чувство угнетало. И это виделось чуть ли не грехом. — Жить так. — Было бы больнее, если бы сложилось иначе, — откровение прозвучало тихо. Сынмин поднялся на ноги, оправляя на себе одежду в нервозности. — Я бы не вытянул его. Со мной он не обрёл бы шанс на то, чтобы больше не причинять себе… Блять… — Я обо всём знаю. Обо всём, — сделал упор на последние слова Джисон. — После более близкого знакомства с тобой он переменился. Я, пожалуй, никогда не видел его таким счастливым, — улыбка тоскливая. — Для меня это самое ценное, что есть. Видеть, как он улыбается. Что он нашёл своего человека, наконец-то. Ты спас его. Спасал.       Скомканно, чтобы, вероятно, как думал Джисон, расставить все точки и прекратить недопонимания, Сынмин вещал о том, как в порывах хорошего настроения Минхо говорил о нём. Тогда, давно, когда они уже прекратили общение после единственного далёкого сотрудничества. В те дни, когда Хан гнал прочь от себя образ понравившегося человека, парня, пока Ли приходил на концерты и погрязал всё глубже в собственном пороке. И, конечно, Ким не мог предположить, чем этот интерес обернётся в итоге. Потому и был удивлён и раздражён, стоило увидеть Джисона в руках Минхо в клинике. Ревность пробудился безудержная, грубая, неистовая, только на неё Сынмин не имел никаких прав. Да и всегда желал Ли он совсем не так, как можно было бы представить. В нём жила жажда обладать, подчинить. Чтобы Минхо смотрел так же, как и сам Сынмин смотрел на него.       Слишком ужасная мечта безумного собственника. А оборачивалась она ещё более уродливой в те моменты, когда изувеченное тело приходилось обрабатывать и видеть во всей нагой красе. Ким бы не примирился с поиском Минхо подобного рода приключений, потому что внимал истине: он не избавил бы его от этого. Если бы Ли принял его чувства, о которых, скорее всего, знал очень и очень давно, то ничем хорошим бы это не закончилось. Странным виделось полагать, что Минхо перестал бы срываться, ведь в Киме его душа не отыскивала необходимое. До банального всё было просто — Минхо не полюбил бы его. Никогда. Он продолжал бы искать то, что помогало ему существовать. Возненавидел бы себя ещё сильнее за каждую измену. Сынмин их отношения видел заведомо обречёнными, хотя себе не врал ни в одну из секунд. Попробовать запретный плод он неимоверно сильно желал.       А от всего услышанного уже у Джисона мурашки рассыпались по коже. Пожалуй, он понимал Сынмина слишком хорошо, однако не сопереживал так, как следовало бы. Знал эту зацикленность на одном человеке и знал, что это выбор. Посочувствовал же в словах и интонации. Всё же подобное ранило изнутри и медленно убивало, только спасти себя можно было лишь собственными руками. Ким Сынмин же хотел тонуть дальше, хотя принялся заверять, что примирился и успокоился. В нём почти ничего не осталось от прежних чувств, в моментах же вспыхивала зависть и ревность. Просто теперь эти чувства негативные перебивали появившиеся в жизни Чанбин и Чан, чему он несказанно радовался. И удалось достичь какого-то равновесия, пусть к Джисону иногда нечто тёмное воспламенялось оставшимися воспоминаниями о былом, как всё рухнуло в бездну. До учащённого биения сердца Сынмин боялся за Минхо. Что тот сорвался бы куда-то, к кому-то. Кто мог бы сотворить с ним выходящее за какие-то рамки приемлемого для пережитого уже. В последний раз Ким отчётливо осознал, что Ли могли просто убить. Настолько его тело не было живым, а только пестрело следами насилия и безжалостного избиения. Чему сам Минхо был напуган, хотя обычно принимал всё, даруемое незнакомцами. — Мы все с ним сейчас, — не менее испуганно заверил Джисон, приподнимаясь в подушках на локтях через боль, когда капельницу убрали. — Разве это не должно помочь? — Думаю, поможет. Теперь все знают о нём, — разочарованным выдохом. — Все видели, что он сделал. — Что он сделал? — изумлённо, чему Сынмин дёрнулся и поторопился броситься собираться. — Сынмин?!       Брошенное «ничего» породило после себя тишину, пока Ким делал заметки на листочке под пытливым и ошеломлённым взглядом Джисона. Сердце того застучало истерично, аж ударами отдавало куда-то в глотку. Отчего общее состояние резко ухудшилось, а боль перестала терзать и быть значимой. Мозг не собирался генерировать ни одну нормальную мысль, которую хотелось выразить, а вошедший в комнату измученный Чан и вовсе отобрал желания додумывать. Хан всё знал. Осознавал, что что-то произошло и думал об этом ещё с того дня, как Минхо увезли. Просто на какой-то период получилось «отключиться» от реальности. Но свежая рана на спине, которую ощутить подушечками пальцев дозволили. Спрятанное за свитерами тело и постоянное избегание глубокого диалога — всё говорило само за себя. Только понять, что же именно было сделано, не чувствовалось будто возможным. Один вариант был хуже другого, но в них не было измены. Сбитые костяшки рук. Разбитое лицо. Теперь казалось, что это лишь вершина айсберга. Раз за разом Минхо добирал увечьями нехватку внимания, чего по сей момент Джисон не понимал. Он просто принимал это. Внять тому, как можно ощущать себя желанными и любимым во время получения травм и боли — виделось безумным. Однако вспоминалось и то, как открыто Ли оборачивался ласке. Его, Хана, ласке. Все нашёптывания о новых чувствах тоже обрели сейчас яркие краски и зашевелились под рёбрами, пока смыкались веки, а дыхание становилось спокойным.       Касание Бан Чана к щеке не вывело из состояния погружения в свет. Важным мерещилось хотя бы на миг отвлечься и не думать, не анализировать. Чужой шёпот же сбивал. В шелестящих фразах Джисон улавливал наставления и указания от Сынмина, чему Чан просто соглашался и что-то уточнял. А потом оба парня отошли к двери, пришлось потому и слух напрячь, чтобы расслышать ещё более тихое бормотание. Ким делился тем, что сболтнул лишнего, в ответ же получал успокаивающие нежности. Хан уверовал, что если бы разомкнул тяжёлые веки, под которыми застыли слёзы, то увидел бы привычную ласку от Чана. В секунды странного времени он подумал о том, что Бан проявился по-особенному к Сынмину. Или же это сделал Чанбин. Однако всё быстро сошло на нет, когда услышанным оказалось: «Минхо совсем не в порядке». И после этого Сынмин заверил, что позаботится о нём, если ему позволят осуществить это. Дверь после этого громко хлопнула, и раздались шаги: пятками об пол звучно. Это тоже заученным было. Бан Чан злился или тревожился. — Как ты? — мягко, ласково. — Как сам думаешь? — почему-то вырвалось само, и Хан открыл глаза. — Извини. — Не проси прощения, — Чан уселся на кровати. — Тебе очень тяжело. Понимаю. — Мне нормально, — резко. — Вам всем тяжело. Тебе. Всегда было. — Я люблю тебя, малыш, — совсем тоскливо, отречённо. — Но да, ты прав, мне тяжело. Я хочу отпроситься на час у тебя. Можно? — Ты не мой раб. Ты можешь уйти вообще. — Ханни, ребёнок, — очень устало, не желая ругаться и выяснять отношения. — Я просто отвезу маму Чанбина домой. — Езжай. Только поставь тут моё единственное средство передвижения.       На тихую просьбу-приказ Чан кивнул и погладил худую щёку Джисона снова. На вопрос, почему ни Со, ни Ли не отвечают на звонки, раздосадованно плечами пожал. Когда в комнату зашла и мама самого Чанбина, атмосфера, казалось, накалилась сильнее. Тихо, взволнованно, она предложила вкусную, ещё теплую еду, но Хан тактично отказался — ничего не хотел. Думал поскорее уснуть, чтобы наступил уже новый день, где хоть что-то переменилось бы к лучшему. И когда, после поцелуя в лоб, остался наедине с тишиной и спящими котами, страх атаковал с новой силой. Одна мысль сбивалась другой, а чего-то общего не вырисовывалось. Целый день спокойствия, игр на улице, созерцания снега и просто ощущения жизни, исчез, будто его и не было. Тепло Минхо погасло тоже, и теперь всё ощущалось ненастоящим. А было ли это? Принять снова ванну, ощутить прикосновения нежные, увидеть смущённую улыбку — вот, к чему пробудились жажды. Достичь этого не виделось чем-то реальным хотя бы наполовину.       Усталость брала своё. Телефон, под подушку засунутый, молчал. Коты ушли в домик. А Джисон живым трупом продолжал лежать на огромной кровати и смотреть в потолок. С некоторой страстью, которая в кровавой обёртке дарила боль, он пытался шевелить пальцами на ногах, однако на его желания откликалась лишь правая. Может, если бы не всё случившееся, если бы ему сделали необходимый массаж, он смог бы почувствовать бы больше. Довольствовался же тем, что имел. Руками не такими уже слабыми, какие они были в первые дни после операции, Джисон проник под одеяло и заскользил по своему телу: от грудной клетки к тазовым косточкам. Пальцами он нажимал то тут, то там, прислушиваясь к ощущениям. Задышал устало и судорожно, когда предпринял первую попытку приподнять свой корпус. Сейчас это далось достаточно тяжело, а секунды, в которые спина оторвалась от постели, обернулись часами, не иначе. Но руки успели ухватить за бёрда и сжать их с силой. — Чувствую, — облегчением. — Надо интенсивнее заниматься.       Расстроенный взгляд Джисон направил в сторону окна, за которым рассыпалась непогода. Тёмное небо извергало из себя мокрый снег, постепенно обращающийся в дождь, и зимняя сказка во дворике небольшого дома осталась лишь больной фантазией. Неожиданное мурлыканье котов, донёсшееся из домика, позволило немного расслабиться: он не один. Но в целом образовавшаяся дыра под рёбрами жгла и увеличивалась, потому что страх не отпускал ни на мгновение. Мысли то и дело крутились вокруг признания Сынмина. Приходилось нехотя возвращаться к словам о том, что Минхо что-то натворил. А ещё распускалась безликая печаль от непонимания всего. Не находилось даже крошечного представления, как же жить дальше. Учиться всему с нуля, когда сил снова не было, потому как происходили уничтожающие выстроенный трудом фундамент для нового дома в подсознании события. Это понимание породило дрожь тела, и Хан закрыл лицо руками, только бы отвлечься от желания заплакать. Несильно похлопал себя по щекам и потёр опухшие веки, выволакивая душу в реальность посредством причинения дискомфорта. Потерял ещё и счёт времени, что подкосило ощутимо. Ему хотелось в туалет, да и душ мечталось принять, чтобы смыть с себя впитавшийся запах салона арендованной машины, который, казалось, осел на коже. Взором Хан обвёл стоящее рядом с кроватью инвалидное кресло и губы надломил в отвращении. То ли к нему, то ли к себе. Сейчас самостоятельно перетащить своё тело туда для него виделось невозможным. Мало сил, хотя вес становился больше, а руки сильнее из-за осторожных тренировок. Однако он по-прежнему был беспомощным. — Бесит, — выдохом озлобленным. — Но сам виноват. Да.       Джисон принимал свою вину. Если бы имел голову на плечах, а на ней ещё и уши, которыми бы услышал всё, что говорили вокруг, то давно бы прекратил вести деструктивный образ жизни. И покинул бы Миюн, которая к нему проявлялась, когда ей того хотелось. Вестись на собственную фальшивую веру всегда чувствовалось неправильным, но так Хан жил. Догадывался и об изменах со стороны жены. Возможно, был даже свидетелем оных. Себя в дурмане принятого яда он плохо помнил, но урывки воспоминаний иногда воспламенялись яркими картинками в голове. Только раньше от себя их Джисон отталкивал, прогонял прочь, ведь молился на такую искреннюю любовь, которую испытывал, хотя просто обзавёлся зависимостью во всех смыслах. А сейчас всё становилось до банального простым. Только эта затянувшаяся с подросткового возраста ошибка привела к тому, что теперь многое смысла не имело. Да и самая огненная страсть, музыка, выступления, перестала греть и спасать. Джисон потерял вообще всё.       Намереваясь себя немного пожалеть, чтобы утешить, с острой болью в спине, Хан перевернулся на бок, благо привязанный к изголовью кровати пояс халата остался на месте. За него руками Джисон и хватался. С трудом, но осилил это испытание, которое ранее давалось проще и быстрее. И вот подушка Минхо оказалась в его руках, прижатой к лицу, однако запаха на ней не было. Лишь аромат геля для стирки сохранялся, и расстраивал даже такой банальный момент. Вроде расплакаться показалось не таким и плохим решением, как хлопнула входная дверь. Взор моментально взметнулся к дверному проёму. Ожидание увидеть уставшего Бан Чана перекликалось с радостью: в туалет хотелось очень сильно, да и внимание чужое требовалось, которое отвлекло бы от реальности злой. Но вопреки представлению, в комнату зашёл Минхо. Замер на пороге комнаты на несколько мгновений, осматриваясь, лениво сбросил на пол свой рюкзак и неровным шагом подобрался к кровати, перед которой тотчас опустился на колени. Устроил свои руки на её краю и уставился на сжимающего руками подушку Джисона. — Луна, — тихо позвал Хан, убеждаясь, что всё не сон. — Моя Луна.       Дрожащая рука потянулась вперёд и костлявые пальцы мгновенно запутались в высветленных волосах, небрежно убранных какими-то розовыми заколками дальше от посеревшего лица, усыпанного мелкими венками. — Я задержался, прости, — голос хриплый, сорванный. Кричал. И кричал много. — Ты не должен просить прощения, — сердце сжалось от осознания, что Минхо испытывал вину за то, что оставил. — Как всё?.. — Прости, — вновь. — Не хочу сейчас об этом говорить. — Малыш…       Тонкий палец утёр с лица слезу, потёкшую горечью. И на тепло к коже Минхо улыбнулся надломленно. Он помешкал пару секунд, наслаждаясь лаской бережной, прежде чем поднялся на ноги и забрался в постель, чем вынудил Джисон завалиться обратно на спину. Склонился и просто поцеловал. В невыносимом отчаянии, на какое ему тут же ответили. Соприкосновение губ оборачивалось всё более яростным, требовательным, и будто уже в тот миг всё стало понятным. Но руками Хан обвил Ли за шею, дабы не позволить отстраниться, пока проталкивал свой язык ему в рот, ощущая привкус коньяка и сигарет. Продолжал целовать развязно, перехватывать инициативу, хотя беспомощно поскуливал, однако от мягких губ оторваться не горел желанием. — Я сейчас испорчу момент, конечно, — стоило Ли отстраниться на мгновение, дабы отдышаться после утоления дикой жажды, произнёс Джисон, — но если я сейчас не окажусь в туалете, всё закончится плохо.       На такую искренность Минхо сначала застыл, ошеломлённый, а потом рассмеялся, роняя снова слёзы. Скорее непроизвольно, чем вообще осознавал это. Осторожно откинул тёплое одеяло в сторону и поднял на свои руки облачённое в спортивный костюм тело. И впервые они оба вернулись в исходную точку своего близкого знакомства. Джисон уже умудрился позабыть всё эту рутину в формате комфорта, потому что Минхо был рядом. Только его взгляд всё цеплялся за утеплённый свитер, пока мысли так и крутились вокруг слов Кима и воспоминаниях о шраме. Ничего он не спрашивал и не уточнял. Позволил себя вымыть и укутать в полотенце огромное, посмеялся с тихих ругательств на разбросанные везде сумки с вещами, до которых ни у кого не дошли руки, чтобы разобрать, и облегчённо устроился в полусидячем положении в подушках. Свет торшеров по обе стороны кровати приятно омывал спальню, отчего проступающий из окна мрак просто рассеялся. Обнажённое тело приятно согревалось вытащенным из шкафа одеялом электрическим, пока само оно ждало другое тело, собираясь прижаться поскорее и оказаться приласканным.       Приходилось пока тихо ждать, потому что и Минхо закрылся в ванной комнате, где пропал на долгие, как ощущалось, часы. Себе занятие Джисон нашёл достаточно быстро. Хотя уже и отвык погружаться в написанные истории, вытянутая из портфеля Ли книга поглотила с первых страниц. Чем и даровалось не такое и тоскливое времяпрепровождение. Его слегка разбавил звонок от уставшего Бан Чана, заметно успокоившегося, когда дошло осознание, что с Ханом рядом был Минхо. И что Минхо в относительном порядке. Точнее так сказал Джисон, ведь смог рассмотреть пусть и уничтоженное, но спокойствие. Зубная паста, казалось, так и не перебила привкус алкоголя. На что Чан только хмыкнул и высказал желание остаться у Чанбина, чтобы передохнуть. Чему Джисон без раздумий согласился. Он не был один. Даже больше. У него был Минхо.       Пересмотрел он своё мнение почти сразу, как только сбросил вызов. В то мгновение, когда Ли, бледный и измученный, совершенно другой, вполз в комнату. Тёплое свечение торшеров облизывало его отрешённое лицо, по щекам которого опять лились слёзы. Виделось всё так, что он на грани истерики, просто сдерживался. Его тело было обнято чёрным свитером, достаточно длинным, определённо принадлежал он не Минхо. Кисти рук были спрятаны в рукавах, а низ ткани доходил до середины бедра голых ног. И увиденные босые стопы, чуть повёрнутые друг к другу носками на ледяном полу, пробудили в Хане температуру, о которой из-за всего введённого в организм, он попросту забыл. — Иди сюда скорее, — позвал Джисон и отложил на столик книгу с очками. Откинул одеяло, приглашая, и продолжал смотреть на надломленные губы и приподнятые брови. — Малыш.       Без промедлений, дрожа, Ли подчинился и подвалился под чужой бок, утыкаясь тут же лбом в грудную клетку, ведь Джисон сразу же обнял. Прижал, насколько мог. Вот только дрожь не утихала, а плач становился всё более громким. Так ещё Минхо и не откликался на зов. Притискивал руки к себе и плакал, вздрагивая от каждого прикосновения к своей шее через горловину свитера. — Не бросай меня, пожалуйста, — сдавленно, хрипло. — Прошу. Не оставляй меня. — Я и не… Не собираюсь, — твёрдо, пока пальцы руки запутались в волосах светлых. Мокрых после душа. — Минхо-хён… — Умоляю, — Ли приподнялся, лишь бы посмотреть в округлившиеся глаза своим красным взором, — если ты откажешься от меня… Я умру. Я не переживу. Прошу…       Весь он содрогался. Всё его тело. Тряслась и нижняя губа, потому что Минхо не смыкал рот и продолжал просить не оставлять. А Хан просто сидел в подушках, потерянный, и созерцал немыслимый приступ. Таким Ли не был даже той ночью, когда рассказывал о себе. Совершенное безумие. Даже свет не проникал в его взор, где зрачок подло сожрал сладость карей радужки. — Ханни… Это я убил его. Понимаешь? — шёпотом. — Если бы я не родился таким… Мои родители были бы счастливыми… — Тише! — уверенно, в приступе ужаса, Джисон схватил Минхо за руку и потянул на себя, почти укладывая его на своё тело.       Он считал, что ему нужно было просто отвлечь Ли сейчас, а не заставлять его углубляться в мысли о случившемся. Хотя бы до утра. В своём страхе он не смог бы оказать полной помощи, вероятно, и вовсе усугубил бы всё. Поэтому принялся гладить плачущего Минхо, говорить всякие глупости и заверять, что никогда не оставит, потому что любви к нему полон. Поймав смягчение на словах о любви, Джисон заговорил самые возвышенные фразы, так своё сердце открывая, хотя и понимал, что сейчас даже половина в голове Минхо не осядет. Однако взял его левую руку с свою, обвёл большим пальцем кольцо, кричащее о том, что Ли всецело и полностью принадлежал лишь ему одному, и продолжал признаваться в чувствах. — Что я могу сделать для тебя? Сейчас. Что мне сделать?       Поинтересовался Джисон, как только Минхо затих у него на груди. Тогда Ли поднялся и возвёл свой взгляд к растерянному лицу Хана в очередной раз за вечер. И вместо ответа Минхо потянулся за поцелуем, при этом ладони устроив на плоской груди, усеянной пробившимися жёсткими волосками, массируя. И на требование в нежности грубой Джисон ответил. Ухватился за затылок Ли, направляя тем самым его лицо к своему, и впился в пухлые губы. Без особых прелюдий Хан принялся грязно целовать Минхо, с языком, на что Ли отвечал стонами и не менее развязно. Он подтягивался ещё и выше, чтобы не посметь отстраниться ни на миллиметр. Вылизывал искусанные губы и бессовестно принимался тереться бёдрами о зажатое между ног одеяло, что от Джисона не укрылось. Сам возбуждался от столь порочных действий, ведь так далеко они не заходили. Не переходили грань мягкости, а теперь сожрать друг друга пытались. Изучали рты, пускали слюну, сталкивались языками и прихватывали губы друг друга чуть ли не жестокостью. И рукой одной, которой до этого Джисон удерживал пальцы Минхо у себя на груди, он занырнул под ткань одеяла, дабы тут же притронуться к горячим бёдрам и заскользить по гладкой коже. В следующий миг чтобы наткнуться пальцами подрагивающими на твёрдый член. На что уже Ли сразу откликнулся звучным стоном, достаточно сиплым и громким. Голову откинул при этом и сжался в плечах, но от груди Хана ладоней не отнял. — Ханни, ты мне нужен, — мольбой прозвучало, пока Джисон бессовестно продолжал трогать Минхо, наглаживая влажную и нежную кожу головки большим пальцем. — Пожалуйста.       Самым открытым образом Минхо сменил позу, чуть облокачиваясь спиной на сидящего у изголовья кровати Джисона, и откровенно развёл ноги. Показал, чего хотел. Что Хан и делал, беспечно трогая толстый член, сочащийся предэякулятом. — Ты такой мокрый, — совершенно бездумно. — Минхо… — Ханни… Ниже, — Ли перехватил чужую руку и направил её туда, где хотел ощутить касание. К анусу. — Здесь. — Я… Я не могу, Луна. Так нельзя…       Вот чего в первый порочный поцелуй Джисон испугался: откровенной жажды. Тогда он уже понимал, к чему это шло. Его нежный, пугливый Минхо, смущающийся возбуждения, сгорающий со стыда во время близости на кухне, стал очевидно голодным до своего привычного способа спасения. Но Джисон ничего не мог ему дать, даже если и принялся поглаживать сжимающийся сфинктер, который, к удивлению, был влажным. И, дабы убедиться в проскользнувшей мысли, осторожно протолкнул указательный палец внутрь узкого жара. — Ох, блять!       То, каким громким Минхо отозвался стоном, буквально поразило и оглушило, пропуская по телу волну неистового возбуждения, что виделось абсолютно неуместным. Только противостоять тому, как Ли закрывал свой рот руками и начинал двигать бёдрами, лишь бы насадить себя, сводило с ума. — Луна, — позвал Хан снова, — я не смогу тебе дать ничего. Я инвалид. Я не был с парнями. И я просто… Блять, обещал же тебе. — Если… Ес-л-ес-если ты дашь согласие, я всё сделаю сам, — пустым взглядом прицельно в душу, как только неловко голову повернул. — Прости. Я омерзителен.       Ли поторопился подняться, словно протрезвел при виде потерянности, да его за запястье схватил Джисон, разгорячённый и испепелённый порочностью. Он действительно обещал Минхо помочь в том, если подобное потребуется. И видеть его, тяжело дышащего, заплаканного, нуждающегося — было тяжело. — Если моё бесполезное тело поможет тебе, то воспользуйся, — смиренно, хотя себе Джисон представлял их первый раз совсем не таким. Другим. И можно ли это, что предстояло, вообще было сексом назвать. — Хён… — Нет, нет. Ты… Ты не понимаешь, — Минхо уселся рядом, задирая свитер, обнажаясь. — Я хочу тебя. Хочу по-другому. Но… Немного боли надо. — Я не смогу причинить тебе её. — Ты просто сделаешь вот так, хорошо?       Ли стянул с себя ткань, впервые представая перед Джисоном полностью нагим после всего. А ещё он дозволил своей уязвимости быть замеченной: Хан хотел закричать, когда рассмотрел всё зажившее уродство на шее. И проскулил отчаянием, когда его руку Ли взял в свою и к ней направил, демонстрируя то, чего желал в своём сумасшествии. — Когда я попрошу, сожми её. И… — Я сделаю, как ты хочешь. Прошу, — искажение в голосе сочилось ужасом. Хотелось, чтобы всё закончилось, но отказать, оборвать, остудить пыл Джисон не мог. — Я извинюсь. Потом извинюсь. Просто, — Минхо отвёл взгляд, задыхаясь, — а если мне понравится по-другому… Я стану нормальным? Я постараюсь быть нормальным для тебя.       Первый нежный поцелуй впервые за очень долгое время распустился отчего-то болезненным принятием. Не такую близость Джисон всё ещё мечтал проживать, однако отдался яду любви, впрыснутому в вены. Перед ним раскрылся Ли Минхо. Его Луна.