Тёплый дождь

      Последующие насколько недель не особо многое поменяли в жизнях всех, кто оказался вплетённым в непростую ситуацию. Перемены, конечно, были, но никто значительными их не мог назвать. Бан Чан и Чанбин зависали в студии, полностью погрязнув в не самой приятной работе. И за это Джисон чувствовал вину. Парни работали на заказ, а не ради собственных мечтаний и желаний. Они создавали музыку незнакомым людям, теряя себя и свою индивидуальность, хотя могли бы сиять на сцене, как и было раньше. Но оба отказались выступать без него, ведь лишь их трио виделось целостным, а Хан не мог дать в ответ ничего. Хотя предложение от Со о выпуске небольшого альбома звучало. А Джисон даже в лирику способен не был. Сидел часами на своей утеплённой лоджии, окружённый котами, и смотрел в пустой блокнот. Ни одна строчка не слетала с ручки. Все мысли были заняты тем, что произошло за всё это время. Потому сознание и не созидало, лишь уничтожало. Медленно это вводило в кровь яд бесполезности: пока все были заняты делами, Хан паразитировал на этом. Да, деньги с прошлых песен продолжали капать на счёт, который разросся весьма благоприятно за утерянное время жизни. Толку же от этого не было. За него платили, ему всё покупали и не смели попросить вернуть долги. Скорее могли уйти в агрессию, если Джисон свой рот по этому поводу открывал. Однако оставалось болезненным иное — одиночество.       Того же Сынмина, с которым не до конца были налажены странные отношения, тоже не находилось рядом. На полчаса, максимум час, он приезжал после своих смен, делал всё необходимое, и сбегал домой: его мама не могла оправиться от самоубийства человека, которого знала всю жизнь, и весьма резко сдала в здоровье. А Джисон видел свою вину и здесь. Не мог поддержать банальными словами, ведь казалось, что каждое слово, слетающее с губ, не имело чувств. А таковым оно не являлось. Ким принимал тихий шёпот и благодарил, мог даже по голове погладить, да и о самочувствии справлялся исправно, искренне, выглядел же призраком без красок. Отчего сердце безумием стучалось в груди. Только Джисон не понимал причин того, почему настолько отвратительно губил себя мыслями и образовывающимися чувствами горечи. Может, потому что Минхо был странным, не своим? Нет, их отношения не изменились, наоборот. Постепенно оба познавали друг друга. Интересы, увлечения, то, что сердцу дорого. Например, Джисон делало счастливым знание того, что Ли обожал плюшевые кофты, которые приятны к коже были. И именно их теперь Хан и заказывал доставкой, правда выбирая лишь те, которые Минхо принимал: с высоким воротником.

А может, влияло отсутствие значимых, хороших перемен?

      Возможность, пусть и слабая, двигать ногами дала толчок к более частым разминкам и массажам. Однако и тут не всё было просто. Неприятным, но терзающим стало то, какая неистовая боль могла пронзать от шеи до копчика. Именно она вынуждала выгибаться на кушетке и орать в голос, срывая его. А после каждого «успеха», где удавалось сгибать и разгибать ноги, даже если одна из них не слушалась так, как того желалось, Минхо уходил в соседнюю комнату. Потому что Джисон не был доволен результатом, не мог с этим смириться и разрывался в эмоциях, корил свою ничтожность и думал, что зря привязывался к Ли сильнее. Привязывал к себе и его. Это случалось не так уж и часто, только накопительный эффект наносил отвратительный ущерб обоим. Попытки сдержаться не всегда имели успех ни со стороны Хана, ни со стороны Ли. Только Минхо бесился беззвучно и сам по себе, Джисон не смолкал и смешивал себя с грязью, прося из раза в раз прощения за свою никчёмность.       И хоть понимание Джисоном ситуации было всеобъемлющим, это меняло не очень многое. Он добирался до приоткрытой двери на новом кресле и смотрел на то, как Ли уничтожал весь свет в себе. Мог сидеть затяжными минутами, обнимая себя. А мог плакать навзрыд и причинять себе боль физическую, грубую, о которой Хан и подумать не мог в формате самоповреждений, только всё видел. Не лез. Не знал, как же ему помочь в этом безумии. Чаще Минхо оборачивался нормальным. Конечно, он не был весел, только просто принимал всё, что происходило. Занят был продажей родительской квартиры, отчего уже дом Джисона обрастал вещами. И это всё нравилось, будто жизнь в его обители начинала распускаться сильнее. Просто Минхо ничего не распаковывал. Хранил в ящиках и коробках, ссылаясь на усталость. Что приходилось принимать. Потому что это было единственным, о чём Минхо просил. Ему удалось стать собой, насколько оно возможным было: смущённым, трудолюбивым, уделяющим вниманием всем вокруг. Его удавалось чувствовать, словно он живой человек, а не просто оболочка. К сожалению, и это не так много меняло. Хан переживал, однако понимал, что подобные события требовалось пережить. Несмотря на наличие разговоров, общения, где все тайны всплывали наружу, Ли молил о времени для себя. Именно в эти часы он выпускал эмоции и позволял себе быть слабаком: с Джисоном он себе такого не позволял. Из-за чего, принявший уже каждое событие к сердцу, Хан принял и это. Наблюдал со стороны, но не нарушал своих обещаний, лишь тихо бесился и не находил ответов, как помочь.       Зато было дозволено иное. Касания. Ласковые, не подразумевающие под собой похоть. Под покровом ночи Джисон мог прижиматься к Минхо и оглаживать его. Чему Ли поддавался. Задирал свитер, хватал за руку Хана и направлял её к груди: так Джисон понял, где именно Минхо чувствительный. Поэтому и сжимал мягкую плоть, ласкал соски, наслаждался с упоением тихими стонами. Спускался по животу к паху, проникал под ткань штанов спальных и касался возбуждённого члена. Он делал всё осторожно и спокойно, прислушивался к дыханию Ли, его реакции. Сам громко и прерывисто дышал ему в заднюю сторону шеи, проклинал чёртов свитер, под которым пряталась увядшая красота сильного тела, и удовлетворял Минхо. Удовлетворялся этим тоже. Ведь Ли шелестел скомканное «мне очень хорошо», что становилось чуть ли не высшей наградой. Только и об этом они не разговаривали. По утрам после столь глубоких и интимных ласк, не распускающихся часто, делали вид, будто ничего не произошло. И даже с этим разбираться не было сил: оно просто принималось истинной необходимостью. — На следующей неделе у тебя приём в другой больнице, — в спальню, где в уютной кровати сидел Джисон с ноутбуком, на котором снова горел пустой лист текстового документа, Минхо ввалился шумно. — Обследования и осмотр.       На услышанное, конечно, кроме тяжёлого выдоха, поначалу ничего не прозвучало. Порой казалось правильным просто остаться в клинике навсегда, потому что от путешествий по врачам уже начинало подташнивать. До сих пор никто ничего дельного не мог сказать. Фиксировались улучшения, изменения в теле, подвижность ног, однако вероятность подняться с кресла и пойти закреплялась за самим Джисоном. После каждого посещения больницы Минхо успокаивал его, заверяя в том, что в подобных ситуациях медики не хотели просто брать на себя ответственность. Они не могли сказать, что пациент никогда не встанет на ноги. Не могли сказать и обратного. Оба из вариантов собирались привести к своим последствиям, с чем Ли уже сталкивался. И даже в таких обречённых условиях существования Минхо не позволял опускать руки, хотя каждый раз Хан намеревался отказаться от всего, особенно в моменты того, какой грубостью его сжирала огненная боль. — Это хорошо? — Хан приспустил толстую оправу очков по переносице, чтобы посмотреть на уставшего Ли. — Да, конечно, — спортивная сумка тяжестью упала на пол. — Может, порекомендуют какой-то реабилитационный центр. — Хочешь меня сдать? — вопросительно Джисон приподнял брови. — О, несомненно. Хочу избавиться от тебя и забрать твои миллиарды, — смеющимся тоном пробормотал Ли и подкрался к постели, бессовестно забираясь на неё. — Ты поступишь так с бедным инвалидом? — ноутбук был закрыт и отложен, чтобы позволить поцелуям осесть на губах. То, что в них не чувствовалось алкоголя, уже радовало. Но привкус сигарет сохранялся весьма неприятный. — Ты бы хоть переоделся. — Бедный инвалид? — через поцелуи, смешанные с попытками стянуть куртку. — Такой бедный, что уделываешь меня в армреслинге? К тому же, — шёпотом, — ты неплохо сгибаешь свою ногу.       После этих слов, будто в подтверждение, Джисон слегка откинул одеяло в сторону и, хоть и неаккуратно, медленно, но согнул свою обнажённую ногу, ступнёй проскользив по простыне. А её тут же коснулась прохладная рука Ли, проходясь от согнутого колена до осторожно двигающихся пальцев, пока грубоватые волоски щекотали кожу ладони. И уже после Минхо склонился, неуклюже рассевшись на кровати, взял в свои руки худую ногу и принялся гладить, иногда и поцелуи по острой коленке рассыпал. — Ты в хорошем настроении? — поинтересовался мягкостью Джисон, рассматривающий с какой осторожной улыбкой Ли продолжал бережно разминать мягкую плоть. — Да, — выдохом горячим. — Поделишься? — вопрос повис в воздухе, прежде чем Минхо потянулся вперёд, чтобы осторожно навалиться сверху на постепенно здоровеющее тело. — Ты насквозь мокрый!       Стоило руке проникнуть под ткань свитера, Хан ощутил, насколько кожа Минхо была потной. И тот только ухмыльнулся, извинившись. Так торопился домой после зала, что проигнорировал необходимость сходить в душ. Поэтому оторвался от Джисона с неохотой и, ничего не произнеся, отправился смывать с себя тяжёлый день. Чему оставалось только удивляться и поражаться: настолько довольным Хан давно не видел его. К сожалению, у этого была обратная сторона. Подобное быстро заканчивалось. Однако решил сохранить хорошее настроение и поднялся на постели с некоторой легкостью, подмечая про себя же, что тренировки домашние уже дали невероятные плоды. Поэтому и пересесть в кресло, стоящее около постели, теперь не оборачивалось столь невыносимым испытанием. И как только он это сделал, у его ног, которые удалось приучиться идеально ставить на специальные подножки, оказался Дори. Упёрся лапками в металл и громко замяукал, призывая так взять себя на руки. Уж ему Хан вообще ни в чём не отказывал. Маленькая пушистая отдушина всегда находилась рядом с ним, пока Суни и Дуни могли расположиться на подоконнике кухни, откуда им нравилось наблюдать за своими мисками.       В тёмной кухонной зоне Джисон лёгким щелчком зажёг свет, старательно прислушиваясь к тому, как шумела в ванной вода, а на коленях урчал кот. Всё мерещилось очень домашним и уютным, так ещё и в моменте того, как взгляд упал на левую руку, где наконец расположилось кольцо, хотя ещё немного сваливалось с пальца, сердце забилось учащённее, звонче. Пусть ничего официального не было сделано, да и не часто получалось вообще заговорить на тему брака или чего-то подобного, Хан ощущал всё таковым, будто уже многое свершилось. Засыпать в объятиях тёплого человека. Просыпаться в них же. Получать удовольствие от чужого тепла и отдавать своё. Делить общение на двоих и тишину. Да, многое шло не так, как того хотелось, но Джисон просто пытался брать от этих мгновений самое светлое. Откладывал в памяти, дозволяя сознанию считать, что новый этап жизни уже начался. Какие-то вещи пугали, особенно частая слабость и вероятность невозможность подняться на ноги в будущем. А ещё отдаление Минхо за то время, которое он мог брать для себя. Несмотря на то, что рядом оказывались близкие, иногда мерещилось, как выдуманный мир рушился и вот-вот грозился исчезнуть вовсе. Однако низко, в безмолвном отчаянии, потопить ощущениям Хан себя не давал. Отвлекался на мелочи. Например, как в мгновения сгущающейся ночи, ставил чайник и вытаскивал с нижней полки кухонного гарнитура упаковку с лапшой. Выучил, что ничего иного Минхо в такое время точно не предпочтёт. — Хорошо устроился, — вновь спрятанный в свитер, только уже светлых оттенков и подаренный Джисоном, и тёмные штаны, Ли вошёл в кухонную зону, убирая блонд заколками от лица, дабы избавить себя от дорожек воды, по нему бегущих. Поленился сушить волосы. — Удобно тебе? Занял хозяйское место?       Он склонился над Ханом, поцеловал его в щёку, а лишь потом потрепал ласково Дори по ушам, начёсывая. Мягко сокрушался, что тёплый кот занял то местечко, куда перед сном сам Минхо любил голову укладывать, чтобы его погладили, убаюкали. А теперь и сам так делал. В заметно отросшие чёрные, с проблесками седины, волосы вплёл свои пальцы, почёсывая Джисона, словно четвёртого своего кота, под завидующее мяуканье подлетевшего к его ногам Дуни. — Что, соскучился? — мягкий смешок издал Хан, когда Ли склонился, дабы пухлого кота поднять на руки. — Или ты снова есть хочешь? — Я их кормил, — заверил Джисон. — По составленному тобой расписанию. — Спасибо, — Минхо устроил Дуни возле миски с водой, и тот принялся жадно её пить под ласковый смех. — Тебе самому было лень подойти? Нужна была ручная доставка? — рыжий хвост в этот момент плавно дёрнулся, как бы в согласии. — Заливаю лапшу? — Джисон снял с подставки закипевший чайник, когда с его коленей сбежал Дори, направившийся обратно в спальню: внимание у него отобрали. — Да, давай, — в ответ пожимание плечами. — Это… А есть, что выпить? — Хён! — громко Хан поставил чайник на столешницу и развернулся в кресле лицом к Минхо. — Извини…       В полнейшем безмолвии, сложив руки на груди, Джисон наблюдал за тем, как без особого энтузиазма Ли ел. Это убивало, ведь он знал, что заваренная лапша — первый приём пищи за день. Губило и то, как Минхо с трудом сдерживался, чтобы не выпивать, и новый день был всего лишь десятым «чистым» подряд. Хан привык к тому, что если с утра, когда Ли куда-то уходил, он брал ключи от машины, то вечером он обязательно приходил трезвым, хотя мог быть совсем не в настроении. Если же ключи оставались в ключнице в коридоре — вечер обещал быть не самым приятным. Нет, ссоры не распускались, но Минхо подолгу закрывался в себе и мог часами сидеть в ванной комнате, а приходил в спальню только тогда, когда Джисон притворялся спящим. Пусть подобное не случалось весьма редко, чтобы прям в хлам, но продержаться без выпивки дольше трёх дней практически не удавалось. Только Хан знал по своей хреновой жизни, что такими образом ни от чего не сбежать. Оставалось радоваться воле Ли, которая была намного сильнее, чем собственная, хотя Минхо определённо являлся более убитым. — Расскажешь новости? — попытка в разряжение атмосферы. Джисон приблизился к столу и устроил раскрытую ладонь на внешней стороне бедра Ли, принимаясь поглаживать. — О, точно! Через пять дней сделка по продаже квартиры будет завершена! — Ого! — обрадовался Хан, пока рассматривал еле-еле заметный румянец на щеках Минхо. — Это по-настоящему крутая новость! — Немного меньше, правда, выручу. Но зато не надо больше пытаться искать покупателей. Не хочу, если честно, ездить туда. — Понимаю. Договорился с риэлтерской фирмой? — Да, солнце, — чтобы отвести внимание от того, что коробка с недоеденной лапшой была отодвинута, Минхо переключился на Джисона, заманив его на свои колени. — Будем ложиться спать?       Крепко, насколько мог в боязни причинить не менее хрупкому Минхо боль, Джисон обвил его за шею, прижимаясь. Внюхивался в аромат геля для душа и согревал под рёбрами чувство трепетности. Ему до мурашек нравилось вот так обниматься, подмечать широкие ладони на своей спине, гуляющие поглаживающими движениями. То, каким тёплым Ли был и отзывчивым до ласки, до поцелуев. И Хан мог всем собой поклясться, что никогда не испытывал большего удовольствия от близости, чем с Минхо. В целом он уже забыл, как жил раньше, кем был. И не хотел вспоминать. Ни то, что было, ни то, чем жил. Быть с близкими, гладить котов, смеяться с глупостей, начать всё с нуля. Пожалуй, последнее нравилось больше всего. Если раньше Хан ненавидел произошедшее с собой, теперь считал совершенно иначе. Перезапуск всего, даже если оно стоило возможности ходить, а поначалу ничего, кроме смерти, и вовсе не желал, обернулся тем, что теперь мир обрёл новые смыслы. Сердце чувствовало, что требовалось потерпеть ещё чуть-чуть, вернётся и вдохновение. А спустя ещё немного, вернулся бы и полностью прежний Минхо.       По крайней мере так чудилось, пока день сменялся днём. Прибегающий в лучах яркого солнца Чанбин мог помогать с тренировками, позволившими укрепить верхнюю часть тела. Сынмин продолжал колоть обезболивающее и ставить капельницы, параллельно обсуждая какие-то бытовые вещи. Постепенно он тоже обретал человеческие черты лица, на котором и серость сходила, что радовало. Вероятно, не очень правильным было такое, но Хан радовался и тому, что Ким редко сталкивался с Минхо. Постоянно Ли был где-то и занимался делами, хотя уже планировал просто взять небольшой перерыв, чтобы уделить внимание собственному здоровью, но всё ещё без конца метался от квартиры к квартире. Так и у мамы часто бывал, о чём до сих пор разговор не заходил: Джисон просто знал это, принимал. Иногда заезжал Бан Чан, чтобы просто побыть рядом, как в самом начале этого сложного пути новой жизни. Придвигаясь к нему, будучи им обнятым, Хан проваливался в безмерное спокойствие, пусть совсем не понимал, какой магией Чан обладал, раз одними касаниями отбирал всё тёмное из души. Поэтому лелеял ощущение умиротворения и тихо убаюкивался мягким голосом. В мгновения же опустошения после недолгой близости накатывала неприятная волна горечи, ведь воспоминания неостановимым потоком накрывали, утапливая с головой.       В часы одиночества, которые скрашивали уютные коты, Хан думал о том, какие вокруг него сильные люди. Он почти сдался, хотел действительно уничтожить себя из-за собственной ошибки и личного выбора неправильной жизни. Его виной было всё с ним произошедшее, от него оно зависело, он мог сделать так, чтобы такого инцидента не произошло. В судьбах же Чана и Минхо никому и ничего по силам не было. Даже раздумывая над тем, что оба пережили, Джисон попросту не мог этому внять. Гибель родителей Чана и то, как Минхо спасал его изо дня в день. Им приходилось сражаться с целым миром страданий в одиночестве, и тут никто не мог прийти им на помощь. История самого Ли и вовсе повергала в неистовый ужас, стоило занырнуть в неё глубже, будучи потерянным в тишине квартиры. Пока у самого Джисона рядом находилось столько близких людей, то Минхо руку помощи протянуть было некому. С первой «ошибки», которую так воспринял отец, ему приходилось противостоять всему без чьей-либо поддержки. Теперь, до сжимающегося болью под рёбрами сердца, мечталось защитить Минхо. Показать, что всё может быть иначе. По крайней мере очень медленно Хан двигался в эту сторону. Пока попытки разговорить Ли оставались скорее заигрываниями, однако Джисон достаточно глубоко успел изучить повадки и поведение при тех или иных вопросах и темах. Ему больше не приходилось сосредотачиваться на острой боли, на самом себе. Личные жажды отошли на второй план. Да, до раздражения медленно, но успехи в его восстановлении приходили. Да и моральное состояние неплохо выровнялось, когда становилось возможным не быть придурком, потопляющим себя в ужасах пережитого.       Вот и в мгновения очередного вечера, лишь бы не погружаться в страхи о будущем, ещё не очень ясном, он вновь сидел над блокнотом в своей спальне: небольшое оборудованное рабочее место с удобным столом позволяло расположиться за ним в инвалидном кресле. Рядом с открытым ноутбуком, на котором крутились старые песни, написанные в бреду фальшивой любви, дремал Дуни, в чью мягкую шёрстку Джисон время от времени запускал руку. И себя успокаивал, и коту ласку дарил. Вдоль позвоночника отвратительно импульсами плясала гадкая боль, приемлемая уже, не такая, какую приходилось раньше терпеть, зубы сжимая до треска. Совсем скоро, по привычному расписанию, должен был вернуться Минхо, и его Хан ждал. В этот раз даже еду заказал заранее, потому что надеялся вечер провести иначе от обычного. Хотел этого всей душой. Понял, что желаниям сбыться не суждено, когда входная дверь громко хлопнула, а Ли в комнате не появился. Ничего нового: не было настроения. Зато под рёбрами птицей с переломанными крыльями затрепыхалось сердце. Пробудился ужас от представления того, что вновь мог быть принят алкоголь. Или ещё что-то похуже. Как той ночью. Тогда, в первую грубую близость, Минхо руководили не только больные желания, но и лёгкие отравляющие таблетки.       Неопрятные чувства, сдавливающие глотку кошмарами фантазий, утихомирились в шторме под плотью, стоило горячим рукам опуститься на плечи и проскользить ими дальше к груди. Конечно, неожиданности Хан вздрогнул, ведь не слышал, как Ли подкрался к нему. Но расслабился почти мгновенно, потому что руки принялись массировать затёкшие мышцы. К тому же, в истеричных попытках принюхаться, Джисон не нашёл пугающих его запахов, лишь аромат привычного геля для душа. Толстовка, застёгнутая почти до горла, начала душить. А шапка и вовсе показалась неуместной: вдруг Минхо захотел бы потрепать его по волосам? Но именно она скрывала то, чем доволен Джисон не был. Отращивал волосы, только они всё равно переливались серебром болезненности. — Солнце, — позвал Минхо почти беззвучно. — Что такое? — Хан повернул голову, чтобы взглянуть: ничего нового не увидел только. Снова чёрный свитер, снова заплаканное лицо. Попытки это замаскировать были, вероятно поэтому Ли и не пришёл сразу в спальню. — Что случилось?       Когда был совершён шаг назад, дозволивший развернуть кресло, Минхо сразу опустился на колени, лишь бы поскорее устроить свою голову на коленях у Хана. Музыкальные пальцы тут же вплелись в мокрые после душа волосы, а Ли заплакал тихо, не сдерживаясь. Поэтому повторять свои вопросы Джисон не стал, просто спокойно дожидался, пока старшему удалось бы выпустить всё скопившееся. — Я больше не вернусь туда. Никогда туда не вернусь, — заговорил Минхо, и огладил рукой острые колени Хана. — Я свободен.       Сразу стало понятно, о чём шла речь. Продажа квартиры была завершена. Огромный и отвратительный этап жизни подошёл к своему завершению, но почему-то Джисон не чувствовал в словах Ли облегчения. Отчего грубостью и сердце стучать в гуди начинало, будто жаждало проломить слабую грудную клетку, чтобы продемонстрировать огромное кладбище умерших надежд, спрятанное под ней. Растерянность, вызванная резкой переменой эмоций, была поймана почти мгновенно. И какой-то безвольностью Джисон оказался на руках у Минхо, а после и на кровати, где к нему сразу прижались, дрожа неистовостью. Как-то скомканно, задушенным голосом, Ли начал бормотать о том, насколько же устал от всего, аж не смог порадоваться тому, что дом его страданий более никогда не распахнёт перед ним своих дверей. То место, откуда не удавалось сбежать в кошмарах, осталось в прошлом. В страшном, уродливом, порочном прошлом, за которое было стыдно даже перед собой, потому что оно оставило свои отпечатки на настоящем. Такие глубокие, отразившиеся следами не только в душе, но и на теле. И со всем этим надо было как-то жить дальше ради того, кто обернулся личным солнцем, кому требовалась поддержка. По крайней мере пока.       Очень тихо Ли шептал и о том, что около часа этим днём не мог уйти из квартиры, потому что его не отпускали воспоминания о том, что в тех стенах когда-то жило. Слишком хорошо он помнил, каким счастливым ребёнком был. Каким любимым был. Как отец обожал с ним играть и гулять. Отводил в школу и мог забирать после занятий. Как мама готовила вкусную домашнюю еду, перед сном целовала в лоб, а ещё на полочке возле кровати иногда оставляла тёплое молоко и печенье. Говорил он и о прогулках, о походах в кино и в парки аттракционов. Потому и не смог сдержаться в чувствах, ведь всё невыносимо ярко всплывало в сознании, отравляя и без того грязную кровь. Проплакал слишком долго в машине, прежде чем решился подняться домой. Туда, где всегда ждали любящий человек и троица вечных соратников — самое уютное место. Признавался спутанными словами Минхо в вещах таких, которые невыносимой яркостью откликались в сердце Джисона: он тоже не помнил, кем был. Не находил вариантов, как хотя бы наполовину можно было бы вернуться к прежнему себе. К той своей стороне, которая умела веселиться, отдыхать, отключаться от негатива и взращенных жажд. Слишком много ещё оставалось не до конца познанным, особенно правильная близость душевная. Незнание хранилось и к представлению о том, как жить дальше, когда основной источник его силы в борьбе с каждым новым днём умер. А любимая мама, по сути отказавшаяся много лет назад от такого сына, больше не жила в Корее. И пока на какой срок со своим, вероятно, будущим мужем она уехала, понятия не отыскивалось ни у неё, ни у Ли. Всё, что хорошего она сделала для него, по мнению Хана, принесла извинения и не посмела взять ни одной воны с продажи квартиры. — Мы просто попробуем начать всё с самого начала. Вдвоём. С СунДунДо, — Джисон перевёл взгляд на кошачий домик, откуда на него смотрели сонные мордочки Суни и Дори, ведь Дуни оставался рядом с работающим ноутбуком. — С нашими друзьями. Вот такая у нас странная, большая семья. И мы справимся. — Думаешь, у меня получится? — дрожь чужого тела заставляла Хана дрожать в ответ. Ему мерещилось всё таковым, что перед ним раскрывалось обычно спрятанное в соседней комнате. Минхо открывался. — У меня, такого слабака? Того, кто даже не может подарить тебе полноценную заботу? Поставить тебя на ноги? — Луна! Что ты говоришь?! — возмущением грубоватым. Пришлось даже приподняться на локте, чтобы слегка нависнуть над полностью потерявшим себя Ли. — Ты самое сильное создание, кого я только знаю! Ты для меня так много делаешь! — Ханни… — Отпусти отца. Отпусти воспоминания о нём, — понимание жило, на чём основывался страх. И, хоть слова и прозвучали, Хан знал, что это всего лишь слова. Но надеялся на свой зов, думал об отклике в сознании Ли. — Постепенно мы сможем… — А если нет? — за столь долгое время Минхо отпускал себя и говорил о том, что проживал. — Я нашёл в тебе так много, но что если оно меня не спасёт? Я уже причинил тебе вред, — сам Хан не считал так, но первая близость обернулась дырой в сердце. — Когда Чан увидел меня в том, что я творил… — Он всё видел? — изумлением. Пониманием, что речь шла про спрятанное за тканью свитера.       Очень кратко, без попыток углубиться в прошлое, Минхо поделился тем, что сделал с собой. Откуда и чем оставлено было уродство на шее. О реакции Бан Чана рассказал, о том, какую помощь тот ему оказал, но как не мог его понять и смотрел с осуждением. Хотя, как чудилось Ли, его обязаны были похвалить. Что он сдержался. Что он не соврал Джисону. Что он справился самостоятельно, пусть и чудовищно плохо.       Пока Хан ничего не понимал. Ну не мог он переложить на себя то, что дорогой сердцу человек пережил. Почему у него возникали эти порочные жажды, мысли. Как вообще можно прийти к тому, чтобы причинить себе вред. А потом его накрыло. Так, словно он что-то употребил. В его вены вплелось воспоминание о том, как он смотрел на кухонный нож в руках Миюн, когда она ему готовила, и думал лишь об одном: всадить лезвие тонкое себе в ногу. Лишь бы почувствовать что-то. Понять, что он ещё живой. И, вероятно, Минхо испытывал что-то схожее во вспышках безумия. — Ты можешь рассказать мне? — по-прежнему нависая, поинтересовался шёпотом Джисон. — Рассказать, что ты испытываешь? Почему ты считаешь, что вся любовь к тебе заключается в боли?       Вопросы глупые. Определённо причиняющие дискомфорт Ли. Но Джисон хотел его понять. Изначально весь рассказ он принял просто истиной. Принял всего Минхо. Только теперь многое переменилось. Ему требовалось всё услышать, чтобы знать, как помочь. Поэтому, надавив и испугавшись этого, Джисон нежностью огладил впалые щёки, а потом и вовсе склонился ниже с поцелуями. Отпускал себя и позволял Ли раскрыться сильнее. В каждом прихватывании губ буквально ощущал крик о помощи и неверие в то, что такая мягкость — его реальность. И если бы Хан мог, он возбудился бы от жара, который получал в ответ на поцелуи, на касания к собственной груди, однако просто целовал и ласкал в ответ, прежде чем ему помогли устроиться у изголовья постели. — Не знаю, как об этом говорить. Может ли хоть кто-то это понять. — Я пойму, — заверил Джисон. — Приму, — на это Минхо улыбнулся грустью и уселся так, чтобы быть лицом к лицу, чем заставлял Хана впиваться взглядом в горловину свитера чёрного. — Хорошо, — Минхо выдохнул и бережно притронулся к молнии на толстовке Хана, расстёгивая её, даже капюшон скинул и шапку стянул, чтобы наконец выполнить чужие невысказанные желания. — Я попробую.       Прошли мгновения вечности, прежде чем Минхо заговорил, потому что теперь Джисон не торопил. Глупо сжимался в плечах и смыкал веки от каждого касания, выжидая. И когда Ли заговорил, то он сразу передумал: от этого нельзя было спастись. Своим чистым сердцем Минхо настолько глубоко любил отца, что воспринимал его действия — любовью. Мерой воспитания, потому что до совершеннолетия действительно верил, что сам неправильный. А после того, как позволил себя уничтожить в том клубе, в нём многое переменилось. Боль приравнивалась к любви и её проявлениям. Только в спокойные для себя дни, ему она не требовалась, Ли выживал за счёт занятости. До момента ударов ремнём по спине. А когда он доводил себя до отчаяния, в котором помогло бы раствориться чужое проявление, то бросался судорожно кого-то искать. И этот кто-то, уничтожая его до основания, избавлял от всего. Да, тело приходило в негодность. Да, могли пройти недели лечения после секса и избиений. Однако та лёгкость, которая образовывалась после страха, затмевала всё. Именно её порочность позволяла подумать о том, что сам он ценен и нужен. Особенно если по утру после уродства совершённого видел сообщения с просьбами о новой встрече. Его хотели. Пусть Ли и понимал, что это всё неправда. До очередного падения в бездну. Так ещё он вещал и о том, что ему никогда не было стыдно. В моменты воспаления жажд ему на всё хотелось наплевать, только бы подарили шанс ощутить себя желанным. Поэтому даже перед Чаном он поначалу не испытывал и капли смятения: ему просто было не до этого.       А в последний раз, когда безумие гнилыми зубами впилось ему в глотку, он всё сотворил с собой сам, имитируя то, что «спасало». Отсюда и шрамы. Отсюда и понимание всех вокруг, ведь теперь каждый знал. И понять это всё равно было нельзя, потому что Джисон и рядом не находился с подобными ситуациями, зато принимал Минхо. Всего его. И начинал продумывать варианты излечения, если Ли отказался бы от специализированной помощи. А с такими вещами ему вряд ли бы хоть кто-то помог, наоборот, причинили бы больше боли, порицая. Хуже на душе стало, стоило затяжной паузе, в которую оба смотрели друг другу в души, закончиться. Сейчас подобное сказать не являлось пугающим, ведь человека, этого створяющего, уже не было в живом мире: — Он трогал меня, — шёпотом надломленным. — В смысле? — Хан всё понял, но надеялся, что ошибочно. Не хотел верить. — Он не только бил меня. Он… Он причинял мне боль пальцами, насухую, лишь презерватив использовал. Может, думал, что это покажет мне, что моя задница не предназначена… Для… Блять… — Минхо закрыл лицо руками, громко задышав. — Для проникновения. — Скажи, что это ложь твоих воспоминаний! — мольбой. — Нет. Мне исполнилось семнадцать, когда он первый раз это сделал. — Пиздец. Хён, это пиздец. — Наверное. Но я рад, что он не отправил меня куда-то на лечение. Может, не всё так плохо?       Ответить на это совершенно было нечего. И если уставший Минхо смог уснуть после того, как выпотрошил всего себя, рассказал больше, чем дозволял знать раньше, то Джисону снились кошмары. Его рассудок подлейшим образом воспроизводил фальшивые моменты того, как Ли причиняли боль. Всё оборачивалось невозможно и паскудно ярким, отчего и пробуждение настигало чуть ли не каждый час. Где-то в середине ночи, более не вытерпев бесполезного лежания на кровати, породившего боль в спине, потому что таблетки вовремя не оказались принятыми, Хан с тоской посмотрел на стоящее на расстоянии от постели кресло. Но затея добраться до него быстро угасла, когда Минхо поднялся на ноги и ушёл на кухню, а спустя несколько минут вернулся с ячменным чаем и обезболивающим. О чём Джисон и спрашивать не стал, принимая к сердцу то, что любимый им человек почувствовал его даже в такое время. Осторожно выпил пилюли, наблюдая за тем, как в полумраке спальни Ли ещё и кресло поставил на то место, куда Хан уже привык дотягиваться. Однако сбежать не позволил. Устроил удобно на боку, подложив длинную подушку под живот и ту ногу, которая самостоятельно сгибалась очень плохо, накрыл одним из одеял. Чтобы уже после этого подвалиться сзади и обнять со спины. И лишь подобное позволило Хану наконец уснуть до самого утра.       В неожиданной занятости с разбором вещей не получалось отследить, как летело время. Хотя Джисон скорее под ногами у Минхо и Сынмина путался, чем помогал им, но ему слишком сильно желалось находиться рядом с парнями. Из разговоров становилось ясно, что Ким сблизился ещё сильнее с Чанбином, и они даже выпивать несколько раз вместе выбирались. Зато Чан не отсвечивал совсем. Задерживался в студии, а потом пешком возвращался в арендованную им и Со квартиру, чисто чтобы поспать пару часов. И почему-то это неприятно кололо сердце, вероятно, Хан очень скучал по самому близкому другу, кто стал первой опорой в новой жизни. Кто привёл в его дом Минхо. Да и в целом грусть плескалась под рёбрами и могла раздражать, потому как унять её было нечем. Графики ничьи не совпадали, собраться вместе не получалось, а питаться одним лишь «скоро потусим дружно» надоедало. Оставалось же просто это принимать. Тем более почти все силы, чтобы меньше о чём-то переживать, Джисон вкладывал в занятия.       Очередное посещение клиники не дало ничего, собственно, как и всегда. Сосуды ног были в порядке, анализы тоже. Единственным бонусом, хотя таковым это видел лишь Минхо, стало назначение посещений реабилитационного центра. Больше возможностей и больше времени на специальные занятия, которые могли подарить и больше результата, только Джисон такого настроя Ли не понимал. С чего он столь резко переменился, ведь совсем недавно руки готов был отгрызать медицинским работникам, которые не так касались, не там притрагивались, не с той силой надавливали. Нервозность вышло подметить уже после непростого разговора, к теме которого оба по сей момент не возвращались. И Джисон списывал всё как раз на это. Сам не знал, как вёл бы себя, если бы открылся вот так. Да и в целом он по-прежнему с трудом понимал, как его Минхо эти вещи, с ним сотворяемые, переживал долгие годы. Отдавался незнакомцам, а потом буквально разлагался от того, что с ним делали. Что он мог делать с собой: и именно оно продолжало прятаться за воротниками чёрных свитеров. А в новом дне ещё и под белой рубашкой сверху. — Мы не домой? — без настроения спросил Хан, заметив, что машина свернула не туда. — Не-а. — Ты уже решил меня сдать в центр? Ну хоть бы вещи позволил собрать, — дулся Джисон, повышая тон голоса до хныкающего. — Хей, — на светофоре Минхо остановил машину, — ты обижаешься? Поверь, сейчас это действительно вариант. — Раньше ты считал по-другому, — руки оказались сложенными на груди сразу после того, как капюшон толстовки был натянут на чёрную шапку.       Отвечать Ли ничего не стал. Бережно погладил по худому бедру, заставив Джисона веки сомкнуть от того, что он чувствовал касание. И автомобиль тронулся вновь. Улочка сменялась улочкой, и Хан вообще переставал представлять, куда они могли направляться. Конечно, он знал, что ни в какой центр они не едут, потому что собирались только вечером обсуждать график посещений, да и необходимые вещи нужно было докупить. Однако тревога никуда не исчезала и при этом осознании. — Почему мы тут остановились? — волнение отражалось на дрожащих словах из-за непонимания. А то, что Минхо снова не ответил, а просто вышел из машины, заставило напугаться сильнее. — Минхо?! — когда пассажирская дверь открылась, Джисон, не отстегнувшись, потянулся вперёд к рукам Ли и впился в них. — Что ты хочешь сделать? — Мы идём на свидание.       Мягкая улыбка на пухлых губах заставила Хана потеряться в эмоциях, и он просто обмяк. Позволил себя отстегнуть и взять на руки, вытаскивая из салона, вот только инвалидное кресло осталось дома. И то, что Минхо до выбранного им кафе нёс его на руках под чужие взгляды, вынуждало стыдливо прятать лицо. Щёки горели неистовым смущением, и всё равно отрицать то, как подобное нравилось, невозможным обернулось. — Просто расслабься, — посоветовал Минхо, устроив Джисона на удобном кресле, — давай вкусно поедим и поедем домой?       И, пожалуй, Хан, пережив уже с Ли столько разных событий, мог поклясться, что влюбился ещё сильнее. Ему откровенно наплевать было на вкус еды, всё его внимание осталось на Минхо, который ел с удовольствием. Взгляд скользил по узким запястьям и тонким пальцам, подмечая, что кольцо тоже сваливалось. Ни собственная, ни чужая худоба не привлекала, однако надежда на то, что постепенно тела готовились прийти в норму, проявляла себя. В мимолётные мгновения, когда Ли о чём-то говорил, но Хан его совершенно не слушал, получалось подмечать черты прежнего Минхо. Неровная улыбка, обнажающая передние, слегка выпирающие зубы. Сморщивание носа, когда Минхо к чему-то принюхивался, ещё и рот при этом открывал — кот. Забавные движения плечами и неловкие повороты головы. Мягкий голос, будто мурлычущий. Сияющие глаза, в которых жаждалось взять и утонуть, насколько они были огромными, обрамлённые длинными и густыми ресницами. Казалось, что довелось изучить Ли заново. Осознать, каким невероятным творением он был, когда жизнь, наконец-то, соизволила стереть с его лица слёзы и серость горечи. — Почему ты не ешь? Тебе здесь не-н-е-е нравится? — запнулся Минхо, поймав на себе пристальный взгляд. Чудилось всё таким, что мог истлеть ещё один крошечный миг, и из широко распахнутых глаз Ли покатились бы слёзы. — Пр-р-рости, я думал… — О, нет! — громче, чем стоило бы. — Нет, Луна. Нет! Всё очень вкусно. Просто ты такой красивый. Боже, блять, Иисусе, какой ты красивый!       Минхо застыл. Смотрел на заведённого Джисона и покрывался румянцем, да таким ярким, что он пополз заметностью и по шее с ушами. А Джисон просто любовался этим. Ему нравилось то, что он видел перед собой. Нравилось, что они снова поменялись местами. Нравилось, что они могли разделять на двоих свои эмоции. И как же он обрадовался услышанному, которое Минхо побаивался озвучить. Но в машине всё же рассказал о причинах занятий в реабилитационном центре — ему предложили работу. Да, театр его всё ещё ждал, но туда Ли совершенно не хотел возвращаться. А вот по рекомендациям, которые в его адрес повыписывали те, с кем он раньше сотрудничал, его пригласили хореографом в одну из танцевальных школ. Поэтому и решился спросить разрешения на это, заранее на всякий случай узнав о возможности продолжения занятий. — Я буду составлять свой график так, чтобы получалось тебя отвозить, а потом забирать. Там можно брать уроки как дневные, так и вечерние, поэтому всё-всё буду согласовывать с тобой, — заверял он, сжимаясь в плечах, стоило заехать на подземную парковку дома. — Малыш, — ласково, с теплом в тоне голоса, — я люблю тебя. И я так счастлив знать, что ты будешь заниматься тем, что тебе нравится.       Ничуть не лукавил о своих чувствах Хан. Действительно всё в нём кричало радостью, и многое нашло свой смысл. Где-то в чёрной глубине души Джисон воспринимал происходящее тем, что Ли просто устал на себе тянуть его бесполезность, только не признавался даже себе в этом. Теперь же от сердца отлегло. Минхо по-настоящему его любил и показывал это действиями. Выкидывал такие манёвры, от которых голова шла кругом, потому что раньше совершенно ничего подобного не удавалось переживать. Ещё со времён мягкого предложения и той прогулки, если её вообще так назвать можно было, Джисон понял, что Ли — его самое огромное желание и счастье. Его лунный свет, способный озарить любую непроглядную ночную тьму своей нежностью.       А после такого хорошего дня, где чувства мягкости заполнили собой каждую клеточку, они собирались просто посмотреть аниме и пообниматься. Побыть рядом. Точнее, так думал Минхо, а Джисон умудрился припрятать под подушкой мазь от шрамов. После горячего душа он сидел в лёгком свечении торшеров, как обычно у изголовья кровати, и поглаживал соскучившегося по ласке Суни, кто устроился под боком и громко мурлыкал. Ли же суетился, всё подготавливая. Установил столик кроватный, на него ноутбук. Принёс в комнату таблетки и воду, чтобы не бегать лишний раз, и нажал пробел, запуская оппенинг. — Серьёзно? «Всадник без головы»? — забавным смешком. — Вроде договаривались «Паразита» посмотреть. — Я передумал. Тебя что-то не устраивает? — Минхо склонил голову, как-то будто по-кошачьи, и улыбнулся, зная, какой ответ последует. — Нет, конечно. Просто вкусы у тебя интересные, — лёгкими похлопываниями по постели Хан приманивал Минхо, чтобы тот уже забрался на неё. — Иди ко мне, Луна.       Но вместо выполнения просьбы Минхо медленно одёрнул футболку и размотал с шеи платок, откидывая его в сторону. Обнажился. И только после этого забрался в кровать. Уселся между ног Джисона, как тот и хотел, и уставился в экран. Он погрузился в сюжет почти мгновенно, пока Хан смотрел на то, что осталось отвратительными следами на его нежной коже. Подушечки пальцев притронулись к грубым рубцам, зажившим уродством, отчего Ли повёл плечами, но даже не обернулся. Позволял притрагиваться руками, а после и губами, лишь выдыхал судорожно, а вот Джисон сгорал. Хотел стереть всё, чтобы оно перестало порочить красоту и нежность. — Мы можем убрать это, — предложил он, когда досконально всё изучил пальцами и губами, потому что видеть было больно, — если пожелаешь. — Нет, пусть будет, — не отвлекаясь от просмотра, Минхо сразу ответил честностью. — Не хочу убирать.       Когда лёгкий поцелуй, распустившийся на шее, перерос в прихватывание кожи, Минхо шумно выдохнул. Так ещё и язык влажный своим кончиком прошёлся по длине шрама, чтобы вновь увенчаться ласковым поцелуем. Руки с плеч спустились уже к талии, пальцы неловко прихватывали ткань футболки, и Хан сильнее потянул Ли на себя, вынуждая усесться спиной к груди, пока сам тонул в подушках, раскиданных у изголовья кровати. Он обнимал, продолжал целовать и цеплялся за горловину футболки, чтобы открыть доступ себе ещё ярче. То ли хотел утешить, то ли сам утешался и старался забыться. — Почему ты хочешь это оставить? — интерес не отсвечивал глубиной, словно заведомо всё лежало на поверхности. Только Джисон хотел услышать. Ему было необходимо, чтобы собраться всеми силами и уже встать. Выполнить данное им обещание и защитить. — Луна, почему? — Мне требуется напоминание того, что я натворил, Ханни, — Минхо повернулся и тут же получил поцелуй в щёку. — Пусть оно не позволяет мне о моём грехопадении забыть. — Снимай футболку. — М? Зачем? — Позволь мне увидеть всё полностью. Сейчас, — просьба была болезненной, но оказалась озвученной. И к ней прислушались. Минхо стянул ткань и предстал перед Ханом полностью нагим. — Блядство.       Когда перед глазами оказалась испещрённая рубцами спина, у Джисона спёрло дыхание. Он смотрел и не мог поверить. Не мог поверить, что огромный шрам тянулся почти через всю спину и перекрывал дарованные ранее отметки порочности. А Минхо делал вид, что его это вовсе не волновало, и даже не отреагировал на прикосновения к спине, сосредоточившись на аниме. Однако, когда в очередной раз его потянул Хан на себя, он улёгся, немного ниже, чем стоило бы, потому что особо удобной для своей поясницы позу назвать он не мог. Всё сбило то, что руки Джисона заскользили по груди, лаская. И эта нежность не заканчивалась, возбуждала и призывала к стонам, потому что непознанное. И всё же именно это затмевало то, что хранило на себе тело Ли: оно получало заботу, о которой и мечтать не приходилось. — Я так сильно хочу тебя, — горячим шёпотом выдал Джисон, кружа пальцами возле приспущенной резинки штанов. — Хочу тебя. — Ханни, — через скомканные стоны, — Ханни, я не готов. Не сегодня. Прости… — Нет, — сопротивлением звучным, — ты не понял. Я хочу тебя. Хочу навсегда и всецело. Как друга, как партнёра, как любовника. Я просто хочу тебя.       Тогда Минхо отбросил всё и повернулся к Джисону, чтобы поцеловать его. Завалился глубже вместе с ним в подушки и благодарил. Потому что впервые начал осознавать, что всю свою жизнь попросту ошибался. Лишь сейчас ему довелось испытать, что же такое быть желанным.