Тёплый дождь

       Всё, что мог в своей растерянности и в своём состоянии Джисон — наблюдать. Пока, после заверений о будущих извинениях, Минхо возился с тем, чтобы устроить самого Хана удобнее, он изучал собственную погибель. Огромный, отвратительный след на шее. Достаточно широкий и будто ровный: не понимал, как и чем было сотворено. Отвлекался же от раздумий и воображения. Отдавался совсем иному. Подвергаясь пороку возбуждённому рассудком и телом, жаждал большего, словно оно могло освободить от предстоящей пытки. Ему мерещилось необходимым только лицезреть и ещё спину, втоптать дабы своё сердце в грязь сильнее, ведь, очевидно, что Минхо вытворил подобное с собой не по наигранной прихоти. Вероятно, в порыве кристального сумасшествия, от какого Хан не защитил. Однако Ли не поворачивался шрамами, располагаясь лицом, но и не смотрел, скрывал свой чёрный взор. Настолько безжизненный, что оставалось лишь догадываться, принял ли он что-то или догнался алкоголем за продолжительное отсутствие в спальне.       Своё внутреннее «я» Джисон однозначно потерял во всех жужжащих рассуждениях о насущном. В созерцании красивого тела, вздувшихся вен на посеревшей коже, рвано двигающемся кадыке. Отрицать истину виделось неправильным. Даже в таком безумии Минхо оставался внеземным. Даже в таком безумии, которое собиралось произойти, Джисон растворялся в источаемом тепле. Взгляд уставший улавливал ломку и дрожь, словно у наркомана; фальшиво болезненное проглатывание слюны, с надломлением мягкости на бледном лице. И вроде промелькнула мысль о боли в горле, только утихла одним мгновением, когда прохладные ладони вскользь прошлись по выпирающим тазобедренным косточкам. В первую очередь, несмотря на состояние, Ли позаботился о самом Хане. Устроил в подушках удобнее, прикрыл ноги слабо чувствительные одеялом, огладил руками горячее от температуры тело: то ли из-за развивающейся простуды, то ли из-за возбуждения. И дыхание у Джисона замедлилось, прежде чем сойти на нет. Когда Минхо, оглядев его обнажённого, направил свой взгляд на подёргивающийся и выделяющий естественную смазку член, прижатый к впалому животу. Во всём распускающемся мерещилось странным быть настолько взведённым, но тело, вопреки думам, кричало, как желало Минхо. И стоило Ли притронуться подушечками холодных пальцев к горячей головке, невесомо, аккуратно сначала, так Джисон застонал. Протяжно, словно не испытывал ничего подобного раньше, пока большой палец бессовестно принялся размазывать мутную жидкость по нежнейшей коже. И лишь спустя несколько затянувшихся боязливым изучением минут Ли осторожно обвил кольцом из пальцев плоть и прошёлся по всей длине, несильно надавливая на взбухшие вены. — Толстый, — на низком уровне слышимости выдохнул Минхо, чем заставил Джисона прикусить губу от смущения болезненного. Взгляд же Хан отвести не мог от сосредоточенного Ли, бережно проводящего уже раскрытой ладонью по горячему члену. — Будет ли?.. Или нет…       Сгорбившись, сидя на коленях и упираясь одной рукой в матрац, второй Минхо сдавливал всё ещё аккуратно горячий орган и изучал его блестящими глазами так, будто это была особенность какая-то. Несколько раз, сжав более ощутимо кулак, Ли провёл по всему стволу вверх-вниз, дабы размазать предсемя по всей тонкой коже. Отчего Хан захотел завыть: слишком бережные касания, хотя всем собой удавалось прочувствовать чужое безумие. Так и взор тоскливый не хотел отвлекаться от порочного рисунка на шее, даже если Джисон пытался не думать вообще. Чем ярче он что-то представлял, тем больше вопросов у него появлялось, и виделось чуть ли не самым верным схватить Ли за руку и оборвать происходящее. Заставить всё высказать. Вытряхнуть душу наизнанку, как уже бывало. Однако обещание оставалось весомым аргументом «против». Если Минхо, каким-то созданием диким обернувшемуся, требовалось взять привычное, то лучше позволить ему это здесь, с ним, Ханом, чем отпустить. Хотя совершенно не отыскивалось понимания: а что же будет после? Совсем не дотягивался Джисон и до чувств Ли. Видел его дрожь, нервозность, осознавал, что тот и взгляда поднимать на него не собирался, и это тревожило сильнее, чем фантазии о том, как и что вот-вот собиралось распуститься. Думалось, после содеянного их и без того непонятный и странный мир просто рухнет окончательно. Два сломанных человека никогда не смогут построить что-то нормальное — в моменте отречения от реальности, внял Джисон, прежде чем отдался пороку грязному.       Закрывать себе рот ладонями, лишь бы заглушить, не помогало: голос был громким. Отвести сощуренных глаз от того, как Минхо склонялся ниже и на пробу проводил языком по головке члена, удерживая его у основания, не выходило. Вспомнить, как правильно дышать, когда невероятно мягкие губы растягивались вокруг ствола, а ощущение влажности и жара оплетали половину длины, не удавалось. Джисону хотелось орать, пока, через принимаемое неохотой решение сомкнуть веки, он созерцал Ли, устроившегося на животе, хотя, вероятно, поза удобной не была. Пока он следил за тем, как пухлые губы обхватывали головку, а сам Минхо будто кайфовал от того, что делал. Зато Хан не мог сосредоточиться на удовольствии, которое определённо явным было и ярким. Просто сходил с ума от вида, раскрывшегося перед глазами. Чувствовать себя хорошо в сложившихся обстоятельствах ощущалось максимально греховным, но так хотелось толкнуться бёдрами вверх, дабы Минхо взял больше и глубже: гадкое. И пришлось порадоваться, что ноги всего лишь гудели, оставаясь мёртвыми. А Ли будто внимал желаниям кожей, ведь взгляда не поднимал. Принимался вбирать в себя всю длину каким-то хаосом, неистовостью, давясь, стеная задушенно. Что давало понять: он вошёл в состояние жажды. По крайней мере Джисон успел об этом подумать, потому что не знал, зачем доставлять себе настолько видимый дискомфорт, который определённо был. И в тот момент, когда он умудрился заметить бегущие по щекам слёзы, то протянул руку вперёд. Хотел осторожно пальцы вплести в светлые волосы, убранные от лица заколками, и попросить остановиться. Однако замер в испуге из-за того, как нервно дёрнулся Минхо, ощутив касание, будто ожидал удара. Головы только не поднимал всё равно. И воцарившаяся тишина принялась болью давить на виски, хотя всего лишь растянулась на несколько секунд. — Я сделал плохо? — спросил надломленным голосом Минхо и впервые за долгое время посмотрел в лицо Хана. Но в черноте его глаз нельзя было увидеть жизнь. — Тебе не было приятно?       А ответить было совершенно нечего. Потому что: нет, Джисон буквально дрожал от того, что с ним делали. И да, он мало подобного испытывал, хотя свою сексуальную жизнь однообразной и скудной назвать не мог, но она исключала всё, чем брезговала Миюн. И такое откровение как раз было под запретом. Сейчас же тело получило иной опыт, пусть и раскрашенный не теми красками, которые представление имело. Ему было хорошо. Пожалуй, слишком хорошо для обстоятельств, в которых он оказался. Из-за чего лишь руку в волосы запустил, чуть почёсывая короткими ногтями кожу головы и позвал: — Нет, Луна, нет. Иди сюда, пожалуйста, я обниму тебя.       Просьба виделась глупой, осталась же озвученной. Однако, рассуждая про себя в очередные мгновения звенящего безмолвия, Хан не думал, что был услышан. Пустой взор Минхо метался, ни на чём не задерживался, но сам он не отвергал лёгкие поглаживания по голове. Как-то неловко при этом ещё и в кулаке сжимал пульсирующий член, решаясь: внять зову или продолжить действия. Потому Джисон выдохнул судорожно, стоило Ли подняться на постели и на коленях подползти. Он уселся рядом, но взгляда к взгляду избегал. Просто смотрел куда-то в подушки за спиной Хана и нервно мял ткань скомканного под ним одеяла. Пока Джисон изучал малознакомого ему Ли. Чужой. По-другому он не мог его описать. Совсем не тот, каким явился сюда. Абсолютно иным человеком он вышел после душа. Так ещё и понимания не было, достиг ли Минхо пика своего безумия. В целом всё ощущалось не таким патовым, как в миг озвучивания желаний. А сердце спокойствия не находило. Принять хоть какое-то решение тоже не виделось возможным, лишь билось пульсом яростным «нет выхода». — Я могу тебя обнять?       Вопрос прозвучал почти беззвучно, и Хан не мог внять, а произнёс ли он его вообще. Когда же Минхо неуверенно покачал головой, то Джисон просто попробовал надавить сильнее словами. Всё, что ему было по силам. И эта безвольная слабость вызывала такую неистовую злость, готовую взорваться в любую секунду, что приходилось сдерживаться. Не позволять даже тону голоса поменяться, лишь бы завлечь взведённого Ли. Кто был абсолютно не собой: его грудь вздымалась от прерывистого и голодного дыхания; тело было напряжено и натянуто струной, собирающейся вот-вот лопнуть; на похудевших руках вздулись синевой вены — и всё это очень пугало. — Ты когда-нибудь получал удовольствие? — переключился Хан, когда ему в голову ударила очередная мерзкая мысль. — Нормальное, человеческое. — Нет. — Могу я попробовать позаботиться о тебе? — сердце собиралось покинуть тело через глотку, Джисон чувствовал. — Нет. — Хён!       Ярость из-за невозможности показать иную сторону людской близости интимной проявилась. Из-за бесполезности всего своего тела, даже если возбуждение от чужого тепла накрывало с головой. Неаккуратно Джисон подался вперёд и поймал за руку Ли, перетягивая его на себя. Вынудил усесться рядом и грубовато схватил за подбородок, дабы повернуть его голову к себе и тут же впиться в раскрытые для стона губы поцелуем. Болезненным, отчаянным. Кричащим о нежелании причинять боль. Чему потерянный Минхо просто следовал. Не препятствовал, а целовал в ответ, не поспевая. Посодействовал приказу «дай», нацеленному на смазку, которую Ли подготовил. Помог устроиться на боку и даже закинул ногу на худое тело, прежде чем вскрикнул восторженно в очередной поцелуй грязный. В него сразу вошли двумя пальцами. Ими проникали глубоко, насколько поза позволяла, но подушечки достигали простаты, и Минхо не мог контролировать свои звуки и движения своих бёдер. А ещё поцелуи оборачивались действительно дикими. Без соблюдения присущей обоим нежности. Джисон: злился на свою никчёмность, выплёскивал мрак отчуждённой им же грубостью, потому что стал безумцем до дрожащей в его руках хрупкости. Минхо: цеплялся за мягкость в даруемой злости и брал то, что требовал его внутренний монстр. — Тебе же хорошо? — спросил Хан через стоны Ли, кто уже сам насаживался на неглубоко проникающие фаланги пальцев, в его же губы. — Да, — на выдохе, протяжно. — Тогда почему ты сейчас хотел от этого сбежать?       Ответа, конечно, не было. Не то чтобы Хан его вообще ожидал. Он просто постепенно успокаивался и позволял Минхо пугливо забираться на себя сверху. Рассматривал обнажённое тело на собственном, но избегал следов на нежной коже: на шее, на ногах, на животе. Думать о том, что Минхо собственноручно причинял себе физический вред, обращалось разрушающим. К сожалению, и абстрагироваться не выходило. Если в моменте, пока хнычущий Ли прижимался, а его можно было касаться, целовать, чувствовать и вести, то волнение смогло утихнуть. Будто оказалась одержана победа над жаждами неправильными. Но теперь, когда в порыве безумия Минхо делал то, что мозг пока не мог осознать, стало вновь не по себе. — Прости меня, — сиплым голосом попросил Ли, прежде чем причинить боль и себе, и Джисону.       И внимать тому, какой уровень боли мог проживать выпрямившийся в спине Минхо, запрокинувший назад голову, насадивший себя резким движением на возбуждение, Хан не собирался. Боролся с собственным дискомфортом. Продолжал смотреть на то, как даже в такой ситуации, Ли контролировал себя, чтобы не навредить ему сильнее. Удерживал свой вес на собственных ногах, испещрённых напряжёнными мышцами. Не смел упереться руками и в грудь плоскую, а просто обнимал самого себя и сипел, пока привыкал к заполненности порочной. Начинал двигаться и ронял слёзы. И Джисон не мог понять, как это могло приносить чувство облегчения. Насилие и жестокость, а не нежность.       Знание того, что существовали люди, которые с удовольствием шли на уничтожение своего партнёра физически и морально, скорее делало хуже, чем помогало. При всех попытках думать, что Минхо сейчас требовалось это грехопадение. Подлое воображение, разыгравшееся с возросшей температурой, рисовало самые отвратительные картинки издевательств над мягким Минхо: сотворённое чужими руками, его собственными руками. Одинаково отвратительно в простом мире угасшего в желаниях инвалида. Запрокинутая назад голова, демонстрировала уродство на шее, и даже в тусклом свете спальни оно выглядело чрезмерно пугающим и кричащим об уровне сломленности. Да и всё тело, пусть и сохраняло в себе живую привлекательность, дышало лишь поиском страданий, запрограммированное на это когда-то очень давно. Но всё же Хан, привыкший к узости чужой, отодвинувший мысли о вероятной травме дрожащего тела в сторону, чувствовал Минхо и его постепенное успокоение в истеричных движениях. Совсем не про секс и близость. Не понимал и того, связано ли всё было с тем, что пытался отвлечь на ласку, или получаемая боль утихомирила жажду. Проживать любой из этих вариантов не оборачивалось лёгким, потому Джисон просто дотягивался руками до напряжённого пресса и мягкого низа живота, поглаживая. Скользя по проступающим венам и ярким чертам истлевающего здоровья. Старался не пялиться на выпирающие рёбра, ведь тогда бы думал о том, как все события ловко и чётко уничтожали такого сильного человека. А именно сильным Хан Ли и видел. Восхищался им, хотя сейчас его страсть до души Минхо перебивалась отторжением происходящего. — Блядство.       Смотреть на то, как, вопреки ранее озвученной просьбе, со своим безрассудством Ли решил расправиться самостоятельно, Джисон не мог. И его выводило осознание тотального краха всего светлого в нём при давящем возбуждении. Его разрывало желание согнуть ноги в коленях и толкнуть тем самым Минхо на себя, показать, как можно всё сделать иначе. Его воспламеняло то, что Ли гнался за шансом подарить удовольствие ему и причинить боль себе. Потому был вынужден закрыть глаза, впившись пальцами в сильные ноги, на которых Минхо продолжал себя поднимать и опускать, задыхаясь в попытке освободиться. Это последнее, что Хан позволил себе рассмотреть: как руки опустились на шею и сначала просто потёрли изуродованную кожу, прежде чем принялись сдавливать. До такой степени, что Минхо не мог вздохнуть. А ещё весь сжимался он, переходя с подпрыгиваний уставших на трение неразмеренное, чем довёл Джисона до самого болезненного по всем моментам оргазма, и сам излился ему на живот под сипение измученное.       Утомлённым создание, он обрушился на Хана и лишь в последний момент успел выставить руки вперёд, упереться ими в изголовье кровати, чтобы всем весом не упасть на истощённое тело. Однако Джисон помог ему устроиться на себе, дал время отдышаться и обнял. Не концентрировал внимание на том, что его член оставался возбуждённым, в содрогающемся Ли, что собственное тело вошло в диссонанс с мыслями: был важен только Минхо. Раскрытыми ладонями Хан касался кожи спины, поглаживал, растирая проступившую испарину, и хотел взмолиться Сатане от ощущения рубцов под подушечками пальцев. Это настолько губило в совокупности с тем, что случилось, аж слов подобрать не получалось, дабы утешить. Ни самого Ли, ни себя. — Минхо-хён, — позвал надломленным голосом Джисон. — Ты не удовлетворён.       Успеть хоть что-то сказать Хан не смог, так как Ли поднялся с него, уперев руки в изголовье снова, и принялся ритмично двигаться, совершенно отстранённый. Его лицо ничего не выражало, а чёрные глаза смотрели куда-то сквозь Джисона, пока он пытался закончить начатое. И физически, конечно, Минхо довёл Хана, заставив кончить вновь в него обильно, однако удовольствия душой Джисон вовсе не чувствовал, скорее скорбь и отторжение. Вообще не рядом с чем-то банально приемлемым даже в сложившихся реалиях, на развитие которых было отдано согласие. Поэтому Джисон отогнал прочь от себя безоговорочную красоту потерянного во времени и пространстве Минхо, какая могла пленить, лишь бы не разрыдаться от вида его дикой стороны. Смолчал, пока безумием Ли догонялся в попытках словить ещё больше боли, терзая себя хватаниям рук за плоть, после чего вскрывались по коже уродством красные метки-следы. Позволил себя вымыть и тишиной мёртвой сидел в углу ванной, укутанный в полотенце, изучая с замиранием сердца и подкатившей к горлу тошнотой, как по внутренним сторонам сильных, хоть и похудевших бёдер текла сперма его же, смешанная с яркостью крови. И принять душой реалии того, что у Минхо были трещины такой глубины, аж сочились кровью, не удавалось.       Джисон ненавидел боль. Его тело разрывалось в агонии от той безудержной ярости, с какой каждый клочок бесполезной плоти отторгался и болел. А тут человек шёл на всё самостоятельно. На вещи такие, которые обязывались ещё продолжительное время причинять острый дискомфорт. Хан не понимал. Тогда, когда ему позволили притронуться к порочной стороне жизни в словах, уже ощущалось чем-то поистине пугающим. Лицезреть же это, стать частью и поддержать: выворачивающее наизнанку. Хотелось просто исчезнуть в моменте, лишь бы забыть и забыться. Ведь даже в воспоминаниях погасла вся внутренняя нежность Минхо.       Да и вообще с трудом удавалось отрисовать образ того человека, с кем довелось оказаться связанным судьбой. Когда внеземной красоты парень проявлялся открытым и смущённым, сильным и внимательным. Теперь Джисон перестал воспринимать живым не только себя, но и того, кто стал его сердцем. Но он дождался, лёжа в остывшей постели, дрожащего холодом и ознобом Минхо, сгорал и сам от повышенной температуры. Вот только уснуть не смог в итоге. Лежал на боку и чувствовал временами судороги от объятий отключившегося почти мгновенно Минхо, уткнувшегося своим носом в заднюю сторону его шеи. Ли прижимался со спины и порой что-то невнятное бормотал, пока Джисон молился на скорейшее наступление рассвета, где ему пообещали перемены. Переваривал всю информацию и возбуждался снова от воспоминаний: его тело полностью отказалось от него и жило какую-то свою жизнь. И лишь к чёрному утру, выплакав все глаза от безысходности и боли в спине, пусть были приняты все возможные таблетки, благодаря настоятельным просьбам Ли, Хан провалился в липкий сон.       А когда открыл глаза, то увидел им нежеланное. — Минхо… — Сегодня кремация, — сразу отозвался Минхо, расправляя на себе чёрную рубашку. — Прости. Я ничего не сказал вчера, потому что… Просто воспользовался тобой. Мне нужно было… Мне, — руки нервно теребили рубашку и проходились по плотно застёгнутому ремню на брюках, словно Минхо не знал, куда деть себя — стыдно. Но я… Прости.       Пока не выспавшийся и пробудившийся от мурчания Дори, подвалившегося мягким теплом к лицу, Хан таращился на то, как Минхо облачался в пиджак, а после подвязывал на шее чёрный огромный бант, перекрывающий следы совершённого когда-то безумия, сам Ли на него не смотрел. Ходил из угла в угол, проверял котов, с кем-то разговаривал по телефону, а лишь спустя миллион попыток Джисона дозваться обратил своё внимание на него. Озабоченного происходящим с ним, выглядящего очень плохо, но не хуже, чем сам Минхо. Заговорил сбивчиво, но вполне вменяемо, оставаясь в стороне, у окна. Вещал, как трусливо сообщил маме о кончине отца лишь вчера, когда очутился в морге и всё увидел собственными глазами. Скомканно, сделав пару шагов к постели и уставившись куда-то в пол, поведал о записке, оставленной родным человеком. Где говорилось, что виной такого поступка стал именно сын. А Минхо теперь с этим должен был жить, потому что осознавал правдивость написанного неаккуратным почерком. Ненавидел себя из-за сотворённого в последнюю встречу, только будто не мог сообщить, что именно натворил. А ошарашенный Джисон и подумать не мог о том, чтобы заставить уже высказаться до конца. Но Ли зашептал о важности этого дня. О прощании. О попытке простить самого себя, если ему позволит это мама. — Я поеду с тобой, — выдавил Хан, приподнимаясь на локтях в смятой постели. — Ханни, солнышко, ты не… — Не могу? Буду обузой? Потому что бесполезный инвалид?! — контролировать свои давно подавляемые эмоции не получалось, особенно при виде разбитости практически серого лица.       Уложенные светлые волосы делали из Минхо куклу из какого-то фильма ужасов в совокупности с нездоровой бледностью и чёрной одеждой. Огромными глазами Ли смотрел пустотой в ответ на выкрик и понурил голову, сжимаясь в плечах. Помедлил с несколько секунд и начал пытаться отговорить Джисона от его мыслей, заверял, что с ним будут Чанбин и Сынмин. Что он останется в спокойствии и уюте, ведь не в его состоянии присутствовать на таком долгом и отвратительном мероприятии, как прощание и кремация. И Хан осознавал, что в этом хаосе оправданий и слов оставалось кое-что иное. Страх самого Минхо. За то, как он должен был показать эту ужасную сторону своей жизни. Раскрыть её сильнее, поднять эти плотные шторы, за которыми прятался не свет, а беспросветная тьма. — Я не был хорошим сыном ни для отца, ни для мамы. Но именно я обязан провести эту церемонию, — отчеканил низким голосом Ли. — И я знаю, что мне придётся выслушать ото всех, кто будет присутствовать. — Тогда тем более я хочу быть рядом! — Джисон сам не понял, как умудрился сесть. И осознал это только тогда, когда Минхо подлетел к нему, помогая. — Ты считаешь, что все мои признания тебе, это шутка? Прикол? — Нет, я не… — Позволь мне быть рядом с тобой в этот момент! — рука оказалась в руке, и Хан погладил большим пальцем кольцо на безымянном пальце Минхо. — Ты нужен мне. И я не хочу, чтобы ты проходил это в одиночку.       Ли замолчал снова, рассматривая то, как ему даровали ласку осторожную, пока Джисон старался всё продумать. Он впервые чувствовал себя способным что-то решить, как-то помочь. Хотя видел в этом множество проблем из-за своего состояния. Однако в нём возвысилось желание доказать Минхо, что всё может быть по-другому. Дождался он неуверенного согласия и отправил Минхо на поиски подходящей ему одежды, а сам ринулся вызванивать всех близких. И уже спустя полтора часа квартира наполнилась шумом, слегка запугав котов, успевших отвыкнуть от балагана странной компании. Чанбин, конечно, согласился на авантюру сразу, потому что в такой момент не хотел отделяться от Ли. И сейчас, пока происходило обсуждение планов, стоял позади Минхо и обнимал его со спины, даже будто укачивал. Пусть и сам выглядел неважно. А вот Бан Чан мнения оставался иного: уделять много внимания Джисону никто способен на церемонии не будет. На что Хан твёрдо заявил о намеренности справиться с какими-то вещами самостоятельно. К чему уже подключился Сынмин, взявший на себя ответственность о заботе за Джисоном. Как раз Ким и стал последним, чьё мнение перевесило в выборе правильности: все отправились на церемонию, желая разделить горе и хлопоты.       В чёрной кофте и брюках, в мягкой шапке и в лакированных ботинках Джисон чувствовал себя достаточно гадко и комично одновременно. Сейчас ему хотелось отмотать время назад, чтобы иметь свои, пусть и истощённые волосы, а не торчащего ёжика на голове, которого он глупо спрятал под шапку. Но особо выбора он не имел. Не желал иметь. Выглядеть чрезмерно неопрятно в такой момент определённо не виделось приемлемым, поэтому приходилось исправлять свой внешний облик всем возможным. Хотя, как мерещилось, Минхо совершенно не было дела до таких мелочей. Пока они добирались до нужного адреса, он просто неистовостью прижимался и лицо бледное в изгибе шеи прятал, позволяя раскрытой ладони Хана неловко поглаживать по спине, пусть удобным это всё не оборачивалось. Сейчас же и подавно про внешний вид никто не думал, даже сам Хан, изредка только поправлял шапку и маску на лице. И то из-за острейшей тревоги под рёбрами от осознания причин нахождения в таком месте. Внимание же его было сконцентрировано лишь на Минхо, на его движениях и действиях. На том, как долго и учтиво он всем кланялся, выслушивал порицающие слова с безразличием на лице кукольном и принимал вообще всё, не собираясь оправдываться и вступать в конфликт. Что искренне поражало, потому что у Джисона аж в глотке что-то рокотало, как заорать хотелось, чтобы люди свои рты в обвинениях не открывали. А их было много, особенно, как ему дал понять навещающий его Сынмин, со стороны родственников отца Ли. Хотя именно эти нелюди, какими их расценил Хан, отказались заботиться о нём после того, как он слёг. Теперь же свою желчь, прикрытую белым пальто, выливали на Минхо, якобы бросившего инвалида на сиделку.       Каждое доносящееся до слуха слово вызывало беспросветную агрессию, однако Джисон ничего поделать не мог. В своём состоянии не был способен постоять за любимого человека, а развязывать конфликт, в котором обернулся бы нуждающимся в защите — смысла не видел. Сидел тихо в углу небольшой комнаты на обычном стуле и старался не шевелиться, лишь бы не причинять себе боль. С занятого им места было видно, как люди заходили для прощания и уходили, как они отдавались эмоциям. И раздумывал над тем, что в таких реалиях даже соседи отзывались и приходили проститься, хотя, как считал сам Хан, отец Минхо не был этого достоин. А ещё ему ощущалось это весьма лицемерным. Не обращать внимания на человека при жизни и вспомнить о нём в день его похорон. Однако погружаться в этот мрак Хан не собирался. Он нужен был Минхо, по кому было видно, что спустя несколько часов стоять на ногах он почти не мог. При этом держался. Не плакал и вообще никак не отдавался пламени горечи и усталости. Лишь в мгновения, когда от него утекало чужое внимание, дёргал себя за подвязанный на шее бант заметной грубостью.       Во время коротких перерывов в комнату заглядывали и Бан Чан с Сынмином, старающиеся в общем зале успевать подавать соджу и закуски для поминающих, присматривающие за тем, чтобы всё шло хорошо. Иногда заходил и Чанбин, советующийся с Минхо о времени подачи машины для вывоза гроба к крематорию. Пока Джисон оставался лишь свидетелем бесполезным. Редкими минутами он ловил на себе взгляд стеклянных глаз Минхо, и стоило зрительному контакту установиться, сохраняясь на недолгие секунды, ловил Хан лёгкую полуулыбку потерявших на вид мягкость губ. Со своего места Ли не уходил даже тогда, когда комнатка пустовала. Просто откидывался спиной на стену и вскидывал голову, выдыхая. Приводил себя в чувства, прежде чем рядом оказывался Чан со стаканом воды и предложением съесть хоть что-то. Постоянно же получал отказ. Джисон с тоской наблюдал за этим. Как не он касался, как не он обнимал, как не он стоял рядом. Что, как чудилось, могло привести в взрыву эмоциональному, только запихивающий в него таблетки Сынмин не позволял этому произойти. — Ты в норме? — поинтересовался Ким. — Мы ждём маму Минхо, и церемония закончится. Потерпи ещё немного.       Мягкость и забота, которые оказались проявленными, Хана немного выбили из его ощущений в отношении Сынмина. Рассмотреть его не менее заплаканное и опухшее лицо, чем было днём ранее у Минхо, хватило, чтобы отбросить всё в сторону. Ким искренне переживал. И тяжело проживал потерю какой-то привычной стабильности: что бы там ни было, он говорил и о том, что когда-то покончивший с собой человек не был тем, кто отпечатался в памяти более ярко. Рассказывал о том, что помнил из детства: мужчина был добрым и весёлым, очень любящим своего сына. Однако переменился лишь из-за того, что его ребёнок не стал таким, как диктовало общество и «нормы». — Со мной всё в порядке, — на выдохе, когда маска оказалась вовсе снята и не мешала разговаривать. — Спасибо. — Может, съешь что-нибудь? — Сынмин опустился на колени перед Джисоном и осторожно провёл руками по его ногам, прощупывая. — Тебе бы размяться. — Больно, — прошептал тихо Хан, опешив. Не так ярко в касаниях, но в боли достаточно ощутимы были чужие руки. — Серьёзно? — Да, — по-прежнему шёпотом, — не нажимай здесь.       Улыбка на лице Сынмина засияла так ярко, чему Джисон просто изумился. И вроде хотелось продолжить это непонятное общение, но резкая тишина всё испепелила. Рывком Ким поднялся на ноги и поторопился выйти, за ним комнату покинул и Бан Чан, поклонившись вошедшей женщине. Догадываться не стоило, кто прибыл. Минхо виделся копией своей мамы, кому тут же невероятно низко поклонился, замирая. А женщина просто постепенно приближалась к нему, да руку на спине устроила, когда вплотную подошла, заставила подняться, посмотреть на своё лицо. Застыл в ожидании развития событий и Джисон в своём углу, позабыв, кем являлся, будто решился встать. Его нога неожиданно съехала с металлической подставки, и он стукнул каблуком ботинка о пол, чем привлёк внимание. Ещё более удивительным обернулось то, что ему удалось повернуть ногу, хотя в момент до сознания подобное не дошло. Оказалось действие пойманным взглядом заплаканных глаз Ли.       Он отстранился от мамы неловко, достиг Джисона, осматривая его, беспокоясь, словно на миг перечеркнул всё происходящее вокруг. И даже шум со стороны зала, где выпивали и ели, не отвлекал от дрожащих вопросов про самочувствие. Бережностью Минхо помог Хану усесться удобнее и поставил его ногу на место, лишь бы избавить от нагрузки на позвоночник: глупостью было принято решение не брать кресло инвалидное с собой. Тогда уже ближе подошла его мама, рассмотреть дабы всё лучше, или же дать рассмотреть себя, чем Джисон и занимался. Не мог поверить, что ребёнок и его родитель настолько выглядели одинаково. В его мире все знакомые брали от родителей почти поровну, поэтому увиденное его поражало. — Малыш? — её голос скрипел горечью, от которой вдоль позвоночника Хана прошлись несколько волн отвратительнейших мурашек. — Ма, — Минхо быстро поднялся и распрямился, прикрывая собой Джисона, на что тот мгновенно ухватился за подол его пиджака, пугливо в плечах отчего-то сжимаясь. — Послушай… — Это тот самый парень?       Пока происходил какой-то странный диалог, в котором Хан ничего не понимал, он продолжал цепляться уже за руку Минхо, протянутую ему. Переплёл пальцы и боролся с желанием ухватиться за бока Ли, чтобы утянуть его к себе ближе. Спрятать от попыток в какие-то оправдания, мерещащиеся неуместными в сложившихся обстоятельствах. — Малыш, — Хан очнулся, когда голос стал более спокойным, — я здесь не из-за твоего отца. Я здесь из-за тебя. — Что? — рука в руке напряглась, и Джисон осторожно устроил свою свободную руку чуть выше поясницы Ли, поглаживая. — Прости меня, малыш. Я никогда не защищала тебя перед ним. Мне было так страшно, что я просто позволяла причинять тебе боль. И очень долгое время я не могла принять того, что ты… Прости меня, — Джисон дёрнулся вместе с тем, как вздрогнул Минхо, потому что ему уложили раскрытую ладонь на мягкую щёку. — Ты сделал для меня и для отца так много, а мы оба… Мы были плохими родителями. — Нет! Мама, нет, это не так! — хрипя. — Всё началось с того, что я… Что я неправильный… И шёл всегда наперекор отцу, потому что… Я так чувствовал себя. Даже если так нельзя, я ничего не мог с собой сделать. Мне просто хотелось… Быть любимым. — Никогда и ничего не было плохого в любви, малыш, — голос становился всё тише. — Мне потребовалось так много лет, чтобы это понять. А ещё больше времени мне потребовалось признать это. Поэтому… Простишь ли ты меня?       Не сдержавшись, Джисон обронил слезу, когда Минхо обняли, а его рука расслабилась. Бормотание женское с трудом удавалось разобрать, но Джисон понимал, что Минхо действительно очень долгое время со всем сражался в одиночестве. Старался оградить маму от всего, взвалил на свои плечи очень много, с чем не справлялся, а только делал вид. Ещё ясным ощущалось и незнание женщины о проживаемом её сыном, что, как подумал Хан, к лучшему. Однако успокоиться не мог, потому что Минхо впервые за день расплакался, лишь пальцев его из своей ослабленной хватки не отпускал, словно ему это было жизненно необходимо. И уже после выпуска накопившегося всё как-то само понеслось вперёд, разлучив Джисона с его персональным успокоительным, кому тоже требовалось утешение. Отчего в какой-то момент он и Сынмин просто остались в машине, решив не идти на прощание в колумбарий. Уставший Ким отключился на переднем пассажирском сиденье, как только удостоверился, что его родители, присутствовавшие на церемонии, добрались домой, пока Хан ковырялся в мыслях и осторожно массировал переднюю сторону своих бёдер.       Он думал много. Очень много о том, что сам не знал ничего о родительской любви. Конечно, свою жизнь он не назвал бы плохой. Только родители в его жизни присутствовали каким-то фоном и по сей день не пытались хоть как-то с ним связаться с момента произошедшей аварии. Поэтому его скомканную душу согревало то, что мама Ли попросила прощения и приняла, наконец, своё дитя таким, каким оно было. Но при этом и горечь ядовитая терзала: искалечить жизнь своему ребёнку только потому, что он любил людей не тех, кого пророчило в партнёры общество. Потрясающего человека, готового отдать своё сердце во спасение кого-то, кто любил природу и животных, кто источал всем собой нежность и привязанность мягкую, убили просто за любовь. Клеймив грехом в том, какую же долгие годы человек искал при этом любовь. Не имеющую ничего общего с истинностью и желанием созидать. — Ты как?       Тёплое касание к щеке заставило открыть глаза и сразу же испугаться: стены квартиры. Как вышло так, что он задремал и теперь лежал на своей постели, правда всё в той же одежде и без лакированных ботинок, Джисон не знал. Нависающий над ним Чанбин будто вообще не планировал на вопросы отвечать и просто взволнованно смотрел, притрагиваясь. — Минхо? — Конечно, о чём же ты ещё мог спросить? — без упрёка, скорее смешком. — В душе. Скоро придёт. — Но как мы тут?.. — Вы с Сынмином отключились. А мы закончили все дела. Забрались в машину, надавили педаль газа, машина нас отвезла по этому адресу, и, вот, мы тут, — загибая пальцы, рассказывал Со. — Остроумно. — Сынмина пришлось разбудить, а тебя взял на руки Чан. — Ничего не помню, — честно признался Джисон, осматривая омытые светом торшеров стены своей спальни. — Так ты даже и не проснулся. Вымотался, наверное, — Чанбин сел на край постели и притронулся к коротким волосам на голове Хана, поглаживая их. — Сидя на стуле-то, да, очень устал, — с раздражением.       На услышанное Чанбин лишь хмыкнул и осторожно погладил Джисона по ногам, чем заставил его вздрогнуть. Только сказать о чувствительности Хан не успел, потому как в комнату зашёл невероятно домашний и уставший Минхо. От укладки его волос не осталось ничего, а тело пряталось за чёрным свитером с высоким горлом и серыми огромными штанами. Не очень ровным шагом он достиг кровати и обессиленно рухнул на её свободную сторону лицом в подушки. На вопрос Со о самочувствии вскинул руку и поднял большой палец, демонстрируя «класс». Продолжал бездыханно лежать, пока Джисону ставили капельницы и делали уколы, не реагировал на прикосновения Сынмина. Но всё же очнулся, когда его мягко растолкал Бан Чан, дабы сообщить, что он собирался отвезти Кима домой. С ними же отправился и Чанбин, пообещав вернуться и приготовить с Чаном вкусный ужин на всех.       Тогда уже вся забота о Джисоне снова оказалась в ладонях Минхо. А осуществлялась она в полнейшим безмолвии, которое никто не собирался нарушать, как чудилось. Всё по традиции от душа до расслабляющего массажа и тёплой пижамы на тело. Однако в этот раз Ли не ушёл куда-то, мечась в сотней дел, которые хотел осуществить разом. Забрался на кровать, неуклюже уселся, придвинувшись ближе с спящим котам, и устроил худые ноги Хана на своих. Принялся аккуратно поглаживать их, да сам веки сомкнул, словно нашёл своё успокоение. Осторожной тишине последовал и Джисон: разговоры действительно могли подождать. Он вытянул из-под кофты цепочку с кольцом своим и сжал его в руках, тоже закрывая глаза. Отдавался ощущениям того, как по мёртвой плоти гуляли чужие пальцы, массируя мягко, но не акцентировал внимание на этом, пока не ощутил боль, заставившую согнуть ногу в колене. — Ох…       Широко распахнутыми глазами Джисон смотрел на застывшего Минхо, кто продолжал сжимать согнутую ногу и пялиться на неё так, будто волшебство какое-то случилось. А когда Хану удалось разогнуть эту ногу и согнуть ещё раз, пусть и менее чётко и быстро, лицо Ли просияло улыбкой. Так ещё и слёзы потекли по его щекам, правда теперь они были подарены скомканной радостью. — Ханни, — выдохнул Минхо и бережно прижал к себе такого же расчувствовшегося Джисона. — Ханни, скоро всё точно изменится.       После всего пережитого чудовищно мягкое касание губ к губам обернулось невероятно ярким по эмоциям событием.