По Девяти пределам Поднебесной

Первые дни цинмина выдались теплыми и ясными. Мягкий ветер нес запахи свежей травы и влажной земли, тонкий аромат зацветающей дикой вишни. Ши Мэй подставил лицо солнечным лучам и наслаждался тихой нежностью, разлитой в природе. Снизошел ли покой в его душу? Мог ли он надеяться на то, что призраки прошлого — его огромная вина перед этим миром — растают в воздухе дымом пожара, а зелень затянет раны земли, не оставив следа. Он придумал себе новое имя: У Ванши — «без прошлого», потому что жить без прошлого стало бы легче. И все же это было невозможно. Это был лишь пожеланием себе самому, потому его имя звучало также, но все же иначе: «нельзя жить, повернувшись лицом к началу, к истоку всех бед». Буддийские сутры учат прошлое оставлять в прошлом и идти дальше. Другое имя и жизнь без дома было началом его нового пути. Он легко привык к одиночеству, ведь всю жизнь был по-настоящему одинок, оберегая себя от опасных ранящих привязанностей, никому не доверяя свое отравленное сердце. И все же невозможно жить среди людей и не испытывать ни к кому симпатии, невозможно уберечься от их внимания и… заботы. Каким-то неправильным, украденным сокровищем ему казались добрые воспоминания о юности на пике Сышен, об учителе, Сюэ Мэне и даже о Мо Жане, вину перед которым он ощущал особенно остро — за причиненное зло, за то, что между ними не было ни капли правды, только едкая мучительная ложь. Пусть учитель взял его только из жалости, пусть Сюэ Мэн пичкал сладостями, которые Ши Мэй едва мог терпеть, а Мо Жань был добр к нему только из-за действия черного цветка, но им все равно бывало хорошо вместе. Чуткая строгость учителя, болтовня Мэнмэна, ласковая и иногда такая навязчивая опека Мо Жаня… Разве можно было забыть все это? Как нельзя было забыть и мать, и смертный ужас ночи, навсегда изменившей его путь. Эти воспоминания приходили незваными, топтались в его сердце, причиняя боль, вымешивая липкую тоску, как грязь на дороге. Потом улетали, унесенные свежим ветром весны, смытые дождем, замещенные ежедневными заботами. Чтобы снова неожиданно вернуться. Он принимал, кормил своей печалью и отпускал на волю почтовых голубей прошлого. С тем осколком души, отданном черному цветку, не оставило ли его что-то важное? Возможность любить? Ему никогда не искупить вину даже перед людьми, когда-то доверявшими ему. Что же говорить о сотнях тысяч людей, погибших по его вине. О целом мире, смытом волнами смерти. Никакая благая цель не могла его оправдать. Но он был благодарен Хуа Бинаню, взявшему на себя всю тяжесть этого невыполнимого долга. Тот Ши Мэй позволил ему сохранить немножечко свободы, немножко человечности, небольшой островок живого сердца в мертвом море лжи и предательства. Сейчас Ши Мэй направлялся в деревеньку Хуанъе, где, как он слышал, случилось страшное поветрие и все жители заболели. По словам очевидцев, жители Хуанъе выглядели так, будто не ели уже много дней, однако они питались, как обычно, может и не слишком хорошо по весне, однако достаточно, чтобы их не шатало ветром. От городка до развилки дорог его довез крестьянин из соседней деревни, от которого Ши Мэй и узнал про эту странную болезнь. Теперь ему оставалось пройти не больше пары ли, и он неторопливо шел, радуясь чудесному весеннему дню. Деревенька встретила Ши Мэя лаем собак, запахом дыма и человеческого жилья. Ничего подозрительного. Однако главная улица была совершенно пуста. Пройдя немного, Ши Мэй постучался в какие-то ворота. Ждать ответа пришлось довольно долго. Но не могло же поселение вымереть так быстро? Даже при самых ужасных эпидемиях всегда есть кто-то, кто остается на ногах дольше других, кого-то болезнь не касается вообще. Ши Мэй был удивлен и заподозрил неладное. Наконец ворота все же открыли. — Если ты пришел за подаянием, — сказал отворивший человек, — то лучше иди в дом старосты. Может, у него что и есть, а мы последнее доедаем. — Я лекарь, — ответил Ши Мэй. — Слышал об опасном поветрии в вашей деревне и пришел помочь. Плату я не возьму, — поспешно добавил он. — Это странно, — заметил человек. — Разве так бывает? Только об одном таком лекаре слышал, хоть и сомневаюсь, что люди говорят правду. — О странствующем лекаре У Ванши? — переспросил Ши Мэй. — О нем, о нем, — оживился крестьянин. — Говорят, что мертвых воскрешает и всякие чудеса творит. И плату не берет. — Почти все так, — согласился Ши Мэй. — Мертвых, конечно, я не воскрешаю, однако очень надеюсь, что сумею спасти живых. — Так это вы, господин! — обрадовался человек. — И верно, рассказывают, что У Ванши слепой, но болезни видит так, как и зрячий лекарь не может. Вы нам поможете? Правда? — Для начала дайте мне осмотреть больных, — отозвался Ши Мэй. — Да, да, проходите, проходите, господин, — и человек зашаркал по двору, еле переставляя ноги. В доме вокруг Ши Мэя собралась вся семья: отец и мать хозяина, он сам, его жена и дети от восьми до восемнадцати лет, старшие со своими женами, маленькие дети были так слабы, что не могли даже плакать, только тихонечко стонали. Ши Мэй тщательно прослушал пульс у каждого, начиная со старших и заканчивая малышами. Странным было то, что глубокий пульс был у всех более-менее нормальным и ровным, однако средний и верхний звучали слабо и прерывисто. Это, скорее всего, говорило о вмешательстве внешней силы. Как он и подозревал, эта болезнь имела духовную причину — проще говоря, ее наслал какой-то дух. Вообще-то Ши Мэя как лекаря не должны были касаться проделки духов — все это было сферой деятельности заклинателей. Однако до этой отдаленной деревеньки вряд ли добрались бы хоть какие-то заклинатели: очень уж далеко отсюда было даже до самых незначительных орденов. Что ж, в конце концов Ши Мэй и сам был заклинателем, хотя и не очень сильным. Можно было попробовать хотя бы понять, что это за дух и что ему нужно. — Скажите, в деревне не происходило ничего странного перед тем, как вас коснулось это поветрие? — поинтересовался Ши Мэй у хозяина. — Кажется, ничего не припомню, — задумался тот. — Как же ничего? — вмешалась его жена. — А странный нищий, который рассердил старосту, и тот не велел его никому принимать? А он взял да и помер на улице в ту же ночь! Его еще закопали за оградой кладбища, под старым тунговым деревом. — Кто-нибудь сможет отвести меня туда? — спросил Ши Мэй. Пришлось хозяину его провожать. Движение темной энергии Ши Мэй почувствовал сразу, но было в ней что-то странное, робкое, неуверенное. В ней скрывалось много обиды, горечи, но не было неукротимой злобы. Ши Мэй присел на корточки, коснувшись земли. «Что с тобой случилось? Зачем ты мучишь этих людей?» Конечно, никто не ответил ему. Что произошло у старосты? Чем этот человек разозлил его? Чего он хотел? — Отведешь меня к старосте? — Ши Мэй повернулся к провожатому. Тот поклонился, забыв, что лекарь не может этого видеть, потом, опомнившись, проговорил: — Да-да, господин. Расспросив старосту, Ши Мэй узнал следующее. Как-то раз к нему постучался нищий. Тому принесли плошку каши, но нищий сказал, что хочет чаю. Слуга посмеялся и принес чашку того варева, что они обычно пьют, но нищий даже не стал пробовать — вылил эту жижу на землю и потребовал, чтобы ему заварила чай служанка по имени Лю Син. Лю Син уже несколько лет прислуживала в доме старосты и действительно с необыкновенным мастерством заваривала чай, но откуда это было знать жалкому нищему попрошайке? К тому же поить его дорогим чаем старосте не хотелось, и он прогнал бедолагу. Служанка Лю Син рассказала Ши Мэю, что когда-то была замужем за знатным господином. Но тот оказался настоящим чайным бесом: он потратил все имение на чай, и, чтобы вернуть долги, продал ее в богатый дом. Хозяин очень ценил ее умение заваривать чай и сильно привязался к ней, так что его жена стала ревновать и однажды, когда господин отлучился по делам, отправила ее в эту глухую деревушку, где у нее были какие-то дальние родственники. — Может ли быть, что тот нищий был моим бедным мужем? — со слезами прошептала она. Ши Мэй молча кивнул. Если он хотел всего лишь выпить чаю, заваренного его женой, почему же его гнев обрушился на всех жителей деревни? Не привел ли он в расстройстве полчище мелких голодных духов? — Попробуем сделать так, — наставлял старосту Ши Мэй. — Пусть госпожа Лю идет на могилу мужа, помолится и сожжет немного жертвенных денег, пусть также заварит лучший чай и совершит возлияние. Хорошо бы еще изготовить табличку с именем господина и предоставить возможность госпоже Лю молиться перед ней и, заварив чай, каждый день совершать возлияния в течение года. Что же касается жителей деревни, то им следует наварить каши или похлебки из съедобных трав, вроде лакрицы, сурепицы и яоженьмао, выставить котлы с этим варевом за ворота, а на ворота и двери домов прикрепить талисманы от нечистой силы. У вас есть талисманы от мелкой нечисти? Староста отрицательно качнул головой. Ши Мэй всегда носил с собой талисманы именно потому, что частенько оказывался в таких глухих местах, забытых небесами, как эта деревушка. Он покупал лишь талисманы пика Сышен — только им он доверял, узнавая их по привычному легкому покалыванию на кончиках пальцев. Он вытащил пачку и отдал их старосте. — К сожалению, это все, что я могу для вас сделать, — вздохнул Ши Мэй. — Я не заклинатель, а всего лишь лекарь: мне не под силу изгнать из вашей деревни столько голодных и обиженных духов. — Все равно, господин У, мы так вам благодарны! Так вам обязаны! — засуетился староста. — Останьтесь с нами на несколько дней, пока мы не убедимся, что духи угомонились. Я отведу вам флигель в моей усадьбе. Беспокойство старосты было понятно, так что Ши Мэй согласился. Он сидел у окна, прислушиваясь к затихающим в сумерках звукам. Где-то залаяла собака, в дальнем конце деревни ей отозвалась другая. Утихали птицы, угомонился ветерок, лишь изредка теперь пробегающий по двору, задевая ветви большого грушевого дерева, нависающие над крышей флигеля. Они тихонько скребли по крыше, роняя лепестки, с тихим шуршанием осыпающиеся на землю. Ему вспомнилось, как во время медитаций учителя он оставался с ним в беседке, и так же точно сгущались сумерки, от пруда тянуло прохладой, пахло мокрой травой и влажным песком, в ветвях ивы затевала свою нехитрую песенку длиннохвостая камышовка. Он был благодарен Мо Жаню за то, что тот дал ему возможность не причинить вред самому дорогому человеку. Что же теперь так саднило, так тревожно сжималось в его душе, когда он думал о том времени? Может быть, он был счастлив тогда? Тогда он часто расстраивался, обижался на учителя и братьев. Но сейчас ему казалась забавной его детская обида на Сюэ Мэна, который никогда не спрашивал, хочет ли он танхулу, на Мо Жаня, который всегда был слишком занят своим чувством к учителю: ненависть или любовь, оно всегда поглощало Мо Жаня целиком, не оставляя места для искренней привязанности к Ши Мэю. Но как он мог требовать от них участия, внимания, искренности, если сам никогда не был искренен с ними? Вся его хваленая заботливость и предупредительность были лишь лицемерием и ложью. Действительно были ложью? В комнату кто-то вошел, и Ши Мэй, вздрогнув, обернулся к двери. — Господин У, это я, Лю Синь. Я принесла вам ужин. — Благодарю. Пока он ел, Лю Синь вскипятила воду на маленькой жаровне и приготовила чай. — Чай, заваренный вами, госпожа Лю, в самом деле превосходный, — похвалил Ши Мэй, отпив глоток. — Не удивительно, что последним желанием вашего мужа было снова ощутить этот вкус. — Ах, мой муж… — проговорила Лю Синь, и по прерывистому торопливому дыханию Ши Мэй понял, что она плачет. — Мне жаль…