Breathe Again

      Холодно.              Почему всегда холодно?              Должно быть, от тумана. Он бродит по полю, босыми ногами утопая в холодной грязи, и кажется, что туман просачивается сквозь одежду, сквозь кожу и оседает в костях. К нему липнет грязь, утягивая вниз и делая трудным поднимать ноги. Его шаги громко отдаются в ушах этим мокрым, чавкающим звуком... И он идет так долго, и он так устал. Но он должен продолжать идти. Не знает зачем, знает только, что надо.              Когда он делает вдох, туман заходит вместе с воздухом, заполняя собой легкие до тех пор, пока холодно не становится изнутри...              Он устал и хочет присесть отдохнуть. Но если он это сделает, то никогда не встанет.              Было бы не так уж и плохо, да?              Нет, если он перестанет идти, грязь проглотит его. Она глубокая, и он чувствует под ногами ее движение, подобное ряби на воде. Под ним больше ничего, кроме бесконечных ярдов холодной мокрой грязи, и он остается над ней лишь потому, что продолжает идти, если он остановится, она засосет его вниз. Он отдохнет, если уйдет с поля: там будет трава, где он приляжет. Но ноги так устали. Вдруг он идет в неправильном направлении? Трудно сказать во всем этом тумане...              Если он кого-нибудь позовет, быть может, ему ответят и он узнает, идет ли он в правильном направлении?              — Ау? — зовет он, голос испаряется в тумане. — Есть тут кто-нибудь?              В ответ ничего, кроме тишины. Нет даже эха. И он пробует вновь.              — Эй?              Опять тишина.              Затем...              — Кого ты зовешь, Томми?              Голос заставляет его замереть на месте.              Он не понимает, откуда тот исходит, но, наверное, из его головы, как и все остальные...              — Ты должен был прийти ко мне, Томми, посмотри, где ты сейчас.              Он пытается продолжать идти, вспоминает, что надо, но ноги безнадежно застряли в холодной грязи, засасывающей его вниз, и страх перехватывает дыхание и сжимает грудь, наполняя ее дымом, и туманом, и...              — Почему ты не смог, Томми? Что заставило тебя передумать?              — Нет, — говорит он срывающимся голосом. — Я не передумал, я не знаю, что произошло...              — Лжец.              Он хочет придумать другой ответ. Такой, который обрадует голос. Но он не знает ответа, он никогда ни на какие вопросы не знает ответа, и от тумана, и холода, и страха невозможно дышать, невозможно говорить... Он выдавливает из себя жалостливый звук, пытаясь позвать на помощь.              — Кого ты зовешь? Кто тебе поможет?              Грязь вцепляется в ноги, и он пытается пошевелиться, теряет точку опоры и падает. Поверхность поля разламывается, и его поглощает холодная мокрая почва. Она повсюду вокруг него, и он не может остановить вырывающийся из горла крик, и едва он открывает рот, как в горло заливается грязь, заполняет легкие, и он давится, и кричит, и...              — Томми...              Кричит...              — Эй, да успокойся ты, черт возьми.              Его трясут руки. Незнакомые руки, теплые, сильные и большие.              — Твою мать... Все с тобой нормально... — Голос, в отличие от рук, знакомый. И он становится мягче. — Ну, возможно, «нормально» будет преувеличением, но кричать-то тут не надо, да? — Пощечина ударяет по лицу, сильно ровно настолько, чтобы пробиться сквозь туман, а затем руки продолжают толкать его...              Он может дышать. Все еще с трудом, но грязь не давит на грудь. Не заполняет рот и горло, и он судорожно хватает воздух. Открывает глаза и обнаруживает, что поле пропало. В этом месте это комната, которую он не узнает, и...              Альфи.              Альфи стоит, склонившись над ним, и это его руки лежат на плечах. Значит, тоже сон. Нет, нет, во снах ты не осознаешь, что это сон. Так ему сказал один из голосов, он думает, то мог быть голос Лиззи, а голосу Лиззи он должен верить.              И почему бы ему приснился Альфи с этим огромным шрамом и стеклянным глазом? Чтобы напомнить ему, что он рушит жизни всех, кого касается?              Значит, не сон, но...              — Ну, утро доброе, спящая красавица, — ворчит Альфи и один раз сжимает его плечи, после чего выпрямляется. — Или, скорее, добрый день. Неплохо ты так прикорнул. Правда, тебе, пожалуй, причитается поспать около... чертовой сотни раз. Учитывая твое состояние... — Еще больше слов исходит из его уст, но они сливаются воедино в гудящее жужжание, что хлещет из его рта в уши Томми... — ...надо было кому-то позвонить... — Оно заполняет голову, как мокрая грязь или вата, и делает ее тяжелой.              Поверх него накинута мягкая ткань, и он цепляется за нее. Она реальная, и он может прикоснуться к ней. Другой рукой он хватает подлокотник кресла. Он может коснуться его, он реальный... реальный и находящийся здесь, но почему он в этой незнакомой комнате и почему тут Альфи?              — Разве ты не помнишь, Томми?              Он поворачивается к голосу, видит в углу Грейс. На ее плече сидит ворона, глядящая на него любопытными глазами.              До этого Альфи говорил про ворону.              Когда?              — ...наверное, попить чего-то надо, приятель. И поесть, ты охренеть как... — Вода, и грязь, и туман, гул и шорохи...              Грейс слегка склоняет голову набок.              — Ты пришел сюда, поскольку знаешь, что тебе могут помочь. Я же сказала тебе, помнишь?              Он мотает головой, потому что не помнит... он не помнит...              Ворона взмахивает крыльями, взлетает и садится на книжную полку.              — Тебе нужно было найти выход, поэтому ты пришел сюда.              — Томми, эй, попытайся сосредоточиться... кончай пялиться на эту птицу... — Руки снова легли на плечи, но голос Грейс приковывает его взор к ней.              — Они сняли все зеркала. И сняли с занавесок шнуры...              Рука хватает его за подбородок и не слишком мягко поворачивает голову. Он вновь смотрит на Альфи, на это шрамированное лицо и затуманенный глаз. Но другой — острый и буравит его собственный.              Он слышит взмах крыльев вороны и хочет оглянуться посмотреть, но не позволяет держащая его рука.              — Нет, нет, ты пока на мне сосредоточься ненадолго, приятель, — говорит Альфи. Томми заставляет себя отпустить кресло, протягивает руку и вцепляется в ткань жилетки Альфи. Он может к ней прикоснуться, поэтому она реальна.              А это значит, что...              — Альфи? — Если он скажет вслух, будет более реально. Если Альфи ему ответит...              — И наконец-то он меня, блять, заметил! Какова же честь, а? — Альфи ухмыляется и предпринимает попытку выпрямиться, но Томми крепко сжимает его жилетку. — Хорошо, отпустить пока не готов, да? Тогда ладно. Буду великодушным хозяином и дам тебе подержаться.              Альфи реальный. Кресло, в котором он сидит, реальное. Потому и комната должна быть реальной. Это одна из комнат дома, которыми он не пользуется? Он ее не узнает, как и какие-либо из вещей. А может, узнает? Сложно вспомнить...              С чего Альфи быть в Эрроу-Хаусе?              За стеклянными дверями он мельком видит красное небо. Он промаргивается и пытается разобраться, что оно означает. Красное небо может быть знаком... или же красная луна?              Рядом море.              — Да, конечно, рядом, — Альфи отвечает, поэтому он, наверное, что-то сказал. — Рад, что глаза у тебя все еще работают. И учитывая, что у меня одного нет, приятно знать, что на нас двоих все еще приходится три рабочих глаза.              — Ты помнишь, когда мы были детьми и плавали в речке? — Он оглядывается, чтобы посмотреть, откуда идет голос Джона, однако его нет. — Притворялись, будто это море, ведь одним летом мы пошли туда с мамой, но именно в тот раз...              Слышится вздох, и Альфи присаживается перед ним на корточки.              — Эй, постарайся смотреть куда-то на меня, ага? Знаю, в этой комнате полно интересных штук, но сложно понять, слышишь ли ты меня, когда ты все вертишься.              Альфи здесь, Альфи реальный. Даже сквозь рубашку он чувствует тепло его тела. Чувствует мягкий материал его жилетки на коже. Альфи реальный, поэтому он будет слушать Альфи точно так же, как пытается слушать Лиззи...              Но у него не очень хорошо получалось.              Вот почему они...              Почему они...              — Ладно, раз уж ты, очевидно, здесь сейчас не весь, приятель, позволь мне попытаться тебе напомнить, — говорит Альфи, и до того, как он успевает полностью ухватиться за мысль в голове, та гаснет. — Ты в Маргейте, ясно? В моей скромной обители. Я нашел тебя, так, нашел тебя на своей лестнице рано утром, или, скорее, нашла моя экономка. И, будучи абсолютным кретином, я впустил тебя, а не потребовал катиться на хер.              Если он смотрит на губы Альфи, когда тот говорит, слушать проще. Но у него эта борода, поэтому все еще довольно трудно...              — После кое-каких весьма неприятных событий, о которых нам напоминать нужды нет, ты уснул в этом кресле и так и провалялся последние несколько часов, так что ты, видимо, охренеть как был измотан.              Он в Маргейте.              Почему он в Маргейте?              — Разве ты не помнишь почему, Томми? — спрашивает его Грейс.              — Голоса не настоящие, Томми, они все у тебя в голове. Как и то, что ты видишь, — все время повторяет Лиззи. — Ясно? Они тебя не тронут, и слушать их не надо. Помнишь, о чем мы говорили?              — Хотел бы я сводить Эсме и детей к морю... — Джон стоит за Альфи, глядя на него.              — Эй, Томми, ты опять пропадаешь... — Теплая широкая рука вернулась на плечо, и он отрывает взгляд от Джона и смотрит на ее владельца. Он пытается сосредоточиться на маленьких деталях лица Альфи: на морщинах, и складках, и шрамах. А когда он оглядывается назад, туда, где стоял Джон, его уже нет...              Они все уходят, рано или поздно они уходят, и они возвращаются, но всегда недосягаемы, потому он не может к ним прикоснуться, никогда не может быть уверен...              Между бровей Альфи пролегла глубокая складка, и он пытается разобраться, что она означает. Другая рука Альфи тоже оказывается у него на плече. Жар просачивается сквозь одежду и на миг приковывает его к мягкому креслу.              — Что ж с тобой стряслось, а, Том? — говорит он, и голос его странно мягкий. — Почему ты пришел сюда?              Почему он пришел сюда?              Потому что все ящики заперли, и у него было мало времени, нельзя было рисковать, что его найдут, а зеркала и шнуры с занавесок убрали, и кто-то всегда рядом...              Это все у тебя в голове, Томми.              Как ему узнать, верно ли он помнит?              Он держится за ткань жилетки Альфи. Сосредотачивается на том, какая она наощупь, и лишь на этом.              — Ладно, знаю, в прошлый раз это предложение было воспринято не очень, но как насчет позвонить кому-нибудь? — предлагает Альфи. — Отправим тебя домой, где тебе и место. По-моему, они лучше меня знают, как помочь... и я правда думаю, что ты нуждаешься в надлежащей помощи...              Помощь.              Он нуждается в помощи.              В профессиональной помощи. Лечении.              Так ему сказали голоса из-за полузакрытой двери. Странно. Обычно они ближе, у него в голове...              Но он слышал, как они приехали. И это заставило его встать с постели.              Ему не следует слоняться по дому. Лиззи волнуется, когда он пропадает. Но Лиззи тоже за дверью, поэтому ей не о чем беспокоиться. Голоса спорят. Злятся друг на друга, что странно, ведь обычно они злятся на него. Но они говорят о нем...              Он мотает головой.              — Что-то ты меня запутал, Томми, потому что лично я вот отлично помню, что семье своей ты доверяешь куда больше, чем они, пожалуй, того заслуживают...              Он продолжает мотать головой, должен заставить Альфи понять, что он не может, не может вернуться... они...              Знакомая тяжесть в груди возвращается, и он делает резкие вдохи, чтобы пропустить через нее воздух, но это так трудно, ведь легкие полны грязи, потому воздуху войти некуда...              — Нам будет лучше без тебя...              — Все, кого ты касаешься, Томми...              Он отпускает Альфи. Крепко зажмуривает глаза и захлопывает руками уши, хоть и знает, что это не поможет.              Кровь пульсирует за ушами, и он пытается, пытается дышать...              Тогда теплые ладони крепко и сильно окутывают его запястья и, вопреки его сопротивлению, тянут руки от ушей вниз. Он дергается, однако хватка неотступна, что почему-то сдерживает его.              — Ладно, больше не буду предлагать, черт с ним... — голос Альфи своим громыханием прорезается сквозь все остальные. — Понял. Не буду их в это втягивать. Ну как, можешь ты немного успокоиться?              Он все еще силится дышать, пытается сконцентрироваться на том, как кольца Альфи впиваются в кожу. Как просачивается в него тепло ладоней.              — Все хорошо, — спокойно говорит Альфи. — Тебе всего лишь надо сделать несколько вдохов и выдохов, и самое страшное будет позади... Неприятно, но не убьет же ведь, да?              Каким-то образом это крепкое тепло вокруг запястий помогает. Руки привязывают его к реальности. Никто и никогда его так не касается: совсем невесомо и нежно, как будто боясь сломать его еще больше, боясь порезаться обо все разбитые осколки.              Вот поэтому-то они и хотят от него избавиться: потому что теперь он сломан. В нем зияет дыра, что открылась словно разверстая рваная рана и поглощает все вокруг... Все хорошее, светлое и достойное. Он никому не приносит никакой пользы, не соображает и не годится для разработки стратегий, так с чего бы им желать его видеть?              — Если бы ты только меня послушал, ничего бы этого не произошло, — говорит ему Грейс, и он знает, знает, что сам виноват.              Альфи удерживает его, потому он не может повернуться к ней лицом.              — Эй, сюда смотрим, Томми. Знаю, представляю я собой не самое приятное зрелище, но виноват ведь в этом кое-кто из присутствующих, так что придется тебе просто с этим смириться, да? Эй... — Альфи сжимает его запястья и слегка дергает. В его голосе уверенность и твердость, как будто он знает что делает. Это заставляет Томми хотеть его слушать.              Альфи выглядит... распознавать выражения лиц трудно, но он не выглядит испуганным. Томми сосредотачивается на этом.              — Хорошо, это хорошо, а теперь мы просто дышим. Вдыхай и выдыхай так медленно, как можешь. — Альфи дышит, и Томми старается повторять за образцом. — Вдох и выдох, только и всего. Видишь ли, когда ты так быстро дышишь, ты фактически не получаешь никакого воздуха и лишь усугубляешь ситуацию... — Рот Альфи все еще движется, но начала и концы слов тускнеют, сливаясь в бессвязицу. Когда он должен сосредотачивать все внимание лишь на том, чтобы понимать смысл его слов, все остальные голоса на время рассеиваются. — Вот видишь, тебе уже лучше.              На мгновение в комнате становится странно тихо. Он больше не слышит биение своего сердца в ушах и слишком громкое дыхание. Лишь на одно это мгновение затихают даже голоса. Единственный звук — это отдаленный шелест волн, разбивающихся о берег.              Альфи кивает, довольный, и отпускает его запястья. Не успевает Томми додумать мысль, как тянется к его жилетке. Нужно за что-то держаться...              — Не, мне надо на минутку размяться, — говорит Альфи и встает. Он отпихивает руки Томми. — Почему бы тебе ненадолго не подержаться за это одеяло?              Тот начинает медленно прохаживаться по полу, поднимая со стола трубку и набивая ее табаком. Томми впивается пальцами в накинутое на плечи одеяло, затягивая его потуже вокруг шеи и утыкаясь в него носом. И когда все, наконец, на мгновение затихает, у него появляется время подумать.              В его спальне от размышлений было мало толку, ведь каждый день был точно такой же, как предыдущий, и вместе они сливались в туман. Но теперь он в Маргейте...              Почему он здесь?              Если только это не сон?              Нет, во снах ты не знаешь, что это сон, напоминает ему Лиззи. Он теребит одеяло и сосредотачивается на мягкости под пальцами.              Альфи бросает взгляд через плечо, а потом закуривает трубку и снова начинает медленно шагать взад и вперед по полу.              — Знаешь что, Томми, я тут в некотором затруднительном положении, — говорит он. — Потому что есть кое-какие вопросы, которые нужно себе задать, когда находишь у себя на пороге своего хорошего друга и делового партнера, да еще и в таком состоянии. — Он кивает в сторону Томми. — И пока ты спал, я размышлял об этом. Видишь ли, жизнь я живу тут довольно мирную, со всеми чайками, и кораблями, и всем таким... — Слова опять расплываются, потому Томми не отводит взгляд от его рта. — ...нужно задать себе вопрос, каким хером тебя сюда занесло. И, например, знает ли твоя ебанутая семейка, что ты здесь? И не постучится ли вот-вот ко мне в дверь.              Он качает головой.              Он был таким тихим. Очень осторожным. Даже не вернулся за обувью и не искал пальто.              — Ясно. Как ты сюда добрался? Потому что я ведь попросил Эстер немного прогуляться по округе, а машины нигде не видать...              Машина. Он приехал на машине? Он отчаянно пытается вспомнить, но сплошная темнота. Последнее, что он может вспомнить, это голоса, полузакрытую дверь... Чувство чрезвычайной, полной паники, заполняющее его нутро и подкатывающееся к глотке. Заливающий кожу холодный пот.              — Тебе пора идти, Томми. Ты же не хочешь опять в туннели? Ты ведь знаешь, они его послушают. Потому что он прав и они это знают...              На это он мотает головой. Нет, он... он не...              — Ладно, ты не помнишь, я понял... — Голос Альфи вытаскивает его назад из туманного воспоминания, и он моргает. Притягивает одеяло поближе. — Давай тогда пока оставим вопросы. Наверное, нет смысла спрашивать. — Альфи смотрит на него, морща лоб и прочесывая бороду пальцами. — Тебе надо немного поспать. И чего-нибудь выпить. А завтра мы попробуем еще раз. Ведь, по-видимому, это также входит в мою новую жизнь, знаешь, как Бога. Подбирать дворняг, что появляются у меня на пороге. — Он посасывает трубку и проходится глазами по нему, охватывая Томми всего с головы до ног. — Да, тебе и поесть чего-то определенно надо.              Лиззи перестала вздыхать при виде подноса нетронутой еды. Она перестала надеяться, что все будет иначе...              — Похоже на разумный план, а? — спрашивает Альфи. — Эй, хоть ты и решил, что ты выше разговоров, мне нужно, чтобы ты кивал, если что-нибудь понимаешь.              Он кивает. Альфи тоже кивает и выглядит довольным. Затем тот подходит к двери и высовывает голову в коридор.              — Эстер, могла бы ты опять поставить чайник? Наш гость наконец-то соизволил проснуться.              — Сию минуту, сэр!              Когда Альфи оборачивается, то, должно быть, замечает его растерянное выражение лица.              — Эстер это моя экономка. Тебе следовало бы ее помнить, ведь это ей удалось угомонить тебя в прошлый раз, когда у тебя был один из этих... — Он машет рукой. — Приступов. Или что там у тебя. Она еще и одежду кое-какую тебе оставила. — Он кивает на табуретку подле кресла, где лежит вязаный джемпер и пара носков. — Сдается мне, впрочем, что ты пока можешь оставаться под одеялом.              Альфи вздыхает и садится в кресло напротив Томми, откидываясь назад и кладя руки на живот.              — Ну вы только на это поглядите. Снова мы к этому вернулись, да? — Тот слегка почесывает самый край большого шрама. Несколько мгновений сидя молча, он пристально всматривается в лицо Томми, а затем произносит: — Я ведь тебе говорил, Томас. Не так ли? Я видел, что твое состояние ухудшилось. И я сказал тебе это. — Глаза Альфи перемещаются на бок его головы, и Томми опускает взгляд и отворачивается.              Краем глаза он видит проблеск белой ткани.              — Сдается, значит, стало еще хуже, — странно тихо говорит Альфи.              — Он тебе не поможет, — говорит с его стороны Грейс. — Он изменился, поэтому он не будет этого делать.              Он морщит лоб, не понимает... Альфи помогает ему. Он не знает почему...              — Но он ведь...              Альфи издает звук со своего кресла.              — Что?              Томми смотрит на него.              Альфи хмурит брови и наклоняется вперед, кладя локти на колени. Его лоб сложился глубокими складками.              — Томми, с кем ты разговариваешь?              Он не может ответить. Вместо этого он лишь глядит на море и волны. Вид задевает нечто среди всех выгоревших остатков его мозга. Как будто ищет крохотный осколок разбитого стекла, зарытый глубоко в грязь. Стекло или же мину. Нынче таковы все его мысли; крохотные разбитые осколки, что он не может собрать воедино.              Но это не имеет значения.              Он поплотнее натягивает одеяло на плечи.              По крайней мере ему больше не холодно.