Breathe Again

      Альфи ни хрена не в восторге быть разбуженным такой грубостью, как стук. И причем стук громкий, в дверь его спальни. Если человек, даже когда он мертв, не может встать с постели, когда захочет сам, что же тогда это говорит о состоянии мира?              — Мистер Соломонс... — Опять проклятый стук. — Сэр, прошу прощения, что бужу, но...              Ладно, Эстер продолжает чесать языком, и он едва ли ее слышит, поскольку все еще пребывает в полусонном состоянии, плавая в своего рода блаженном глубоководье, и там, далеко под поверхностью, все звуки звучат приглушенно. Но когда поганый стук просто не прекращается, он вынужден открыть глаза и попытаться воссоединиться со своим телом. Всегда неприятный опыт. Конечно, становится лучше (что является поистине странным поворотом событий, ведь кто бы мог подумать?) и с каждым днем боль в суставах слегка унимается... но по утрам все равно тяжко. Не говоря уже о том, что почти каждое утро он чувствует, будто за ночь его лицо застыло и будто поверх своего собственного, настоящего лица он носит какую-то восковую маску.              В целом, просыпаться это совсем неприятный опыт, и проклятый стук уж точно не помогает.              — Хорошо, хорошо, черт побери, женщина... — Он садится и трет свой зрячий глаз, в то время как солнце пробивается сквозь штору, сыпля соль на рану. — Я проснулся...              А затем, вдобавок ко всему, дверь открывается. Действительно, сегодня, видимо, пересечению границ нет меры...              — Да что ж такое! Можно ли дать человеку минутку на то, чтобы привести себя тут в порядок? — ворчит он, словно его плачевное состояние может как-то ее шокировать. Мало что может тебя шокировать после того, как первые месяцы своей работы тебе пришлось провести, помогая кому-то залезать в ванну и вылезать из нее. Но все равно, на самом-то деле это вопрос принципа.              Эстер, как и следовало ожидать, совершенно невозмутима в той манере, в кой невозмутима может быть лишь женщина, приближающаяся к шестидесяти годам и повидавшая большинство вещей, которые способен предложить этот мир.              — Простите, сэр, но дело не терпит отлагательства, — говорит она. — Там... Ну, я даже не знаю, как сказать, но там... человек. Снаружи.              Альфи моргает, глядя на нее.              — Человек?              — Да. И похоже, что он в весьма плачевном состоянии...              Слишком много информации для восприятия в такое время и в такой обстановке. Совершенно не к месту. Альфи так и подмывает попросту лечь, вернуться ко сну и посмотреть, что из этого выйдет.              — Странник какой, что ли? Бедняга, который сбился с дороги и очутился у моего дома? Потому что, если это так, и я не хочу показаться грубым, но если это так, то, думаю, мы просто оставим его в покое и посмотрим, решит ли он уйти, а?               — Нет, он... Что-то тут не так. Мне кажется, он может быть ранен. Или болен.              Альфи возносит тихую молитву о терпении и пользуется случаем спросить у своего Бога, почему тот решил сделать ему этим особенным утром такой подарок.              — Ну что ж, ладно, иду я, иду. Одеться мне сначала дай, а? Думаю, парочка минут ему больно не сделает.              С коротким кивком и облегчением, светящимся на чертах лица, Эстер покидает комнату.              Альфи в самом деле одевается. Просто делает он это не особо быстро. Потому, когда снаружи, в коридоре, приближаются шаги Эстер, он только-только надевает жилет. Но он открывает дверь до того, как она успевает постучаться вновь, оставляет трость позади и засовывает револьвер за пояс брюк. Поскольку черт знает, куда подевалась его кобура. Ни Боги, ни мертвецы в кобуре не нуждаются.              Альфи Соломонсу, однако, когда у него возле дома дрыхнет незнакомец, ружье пригодиться может.              Эстер идет вперед по дому в гостиную. Вернее сказать, в одну из гостиных. В ту, что ему предпочтительнее, у которой стеклянные двери, открывающиеся к морю, и лестница, спускающаяся прямо к берегу. Он неопределенно кряхтит, и Эстер отходит в сторону. Затем он открывает дверь и оценивает ущерб.              Начнем с того, что погодка на улице прекрасная. Или собирается такой стать. Сейчас самый рассвет, не так ли? Но небо теплое, розово-оранжевое, и ветер лишь тихо шелестит в траве, оставляя море глянцевым зеркалом.              А у подножья его лестницы лежит едва узнаваемая фигура никого иного, как Томми Шелби.              Он согнут на последних нескольких ступеньках, комочком лежа на боку рядом со стеной дома. Одетый всего-навсего в нижнюю рубаху и брюки. Даже ноги босые. И быть может, дело в том, что Альфи никогда не видел его одетым во что-то кроме костюма-тройки, но кажется он совершенно крохотным. До невозможности маленьким и хрупким, со впалыми щеками и темными кругами, окрашивающими кожу под глазами. Длинные волосы на макушке падают на лицо взлохмаченными кудрями.              — Я пыталась поговорить с ним, но, кажется, он меня не слышит... — произносит позади него явно обеспокоенная Эстер. — Стоит ли мне кому-то позвонить?              Кому позвонить? Да, конечно, потенциально Альфи может позвонить кое-каким своим людям в Лондоне, чтобы они разобрались с этим, но до того, как те прибудут, пройдут часы. Можно позвонить чертовой семейке Томми, но тогда его территория будет кишеть Шелби, а это судьба похуже смерти.              — Не, пойди поставь чайник, — ворчит Альфи и выходит на улицу. Эстер колеблется, но затем исчезает в доме.              Томми остается неподвижным.              — Томми? — приближаясь говорит Альфи и не получает никакой реакции. — Эй, Томми! Не хотел бы ты звонить до того, как решаешь вот так зайти в гости?              Он останавливается на ступеньках, где лежит Томми, и пинает его. Не сильно. Ничего подобного, он же не жестокий. Ну, по крайней мере, не когда дело доходит до Томми. Срабатывает, впрочем. Томми издает слабое жалостливое хныканье, что по какой-то странной проклятой причине вызывает в груди острую боль. Ничего хорошего от более подробного изучения этого явления никому будет, так что Альфи пинает его снова. Но, скорее, просто тыкает пальцем ноги.              — Ну же, спящая красавица. Ты не против проснуться и рассказать мне, почему ты решил ввалиться ко мне на порог?              Наконец Томми открывает эти ледяные голубые глаза. Лишь чуточку. Но Альфи получает удовольствие понаблюдать за трепетом длинных ресниц, и ему не стыдно признать, что зрелище это прелестное.              Томми поднимает на него взгляд. Просто смотрит. Не говорит. Не двигается. Лишь безучастно глядит на него. И это — это выбивает из колеи. Ведь даже когда много недель тому назад Томми стоял у него в дверях с совершенно унылым видом в ответ на наставленный ему в лицо ствол, в его глазах было хоть какое-то подобие... чего-то. Может, и не обычно проживающая там острая искра, но как минимум нечто большее, чем полная пустота.              — Если ты хотел меня навестить, мог бы так просто и сказать, — говорит Альфи. — Не надо столь драматизировать. Впрочем, у тебя, видимо, есть к этому склонность, да? Пытаться убить кого-то на сцене... Понял же, что это не сработает, глупый ты мальчишка. Так вот почему весь последний месяц ты ото всех скрываешься? Да, не думай, что я об этом не слышал...              Разговаривая, он пристально глядит тому в глаза. Или, во всяком случае, пытается, потому как после всего нескольких предложений взгляд Томми соскальзывает к столбам, окаймляющим лестницу. На море он смотрит, что ли?              Альфи пораженчески разводит руками.              — Ладно, раз уж ты совершенно ясно дал понять, что шевелиться или хотя бы отвечать мне не собираешься, то, думаю, я просто пойду в дом. Потому что мне не очень-то хочется тут стоять.              Это ложь: он абсолютно не против побыть на улице. На самом деле ему это больше по душе. В последнее время его лучшим времяпровождением является сидение в кресле с открытыми стеклянными дверями и чтение.              Он полностью уверен, что Томми последует за ним. Или что-то скажет. Или хотя бы... сделает что-нибудь.              Но Томми не следует за ним. Альфи все равно идет в дом, поскольку должен по крайней мере попытаться соблюсти внешние приличия.              Эстер входит в комнату, держа в руках поднос с чаем, и тотчас же приковывает взгляд к двери.              — Как он?              — Он в порядке, — бормочет Альфи, усаживается в своем любимом кресле и тянется к книге. — Просто немного дуется, ага?              Эстер морщит лоб и ставит перед ним поднос, после чего идет выглянуть за дверь.              — Мистер, хотите, у нас есть чай?              — Да оставь его в покое, — фыркает Альфи и наливает себе чашку. — Лучше пойди займись чем-нибудь полезным. Зайдет, когда ему заблагорассудится.              Эстер хмурит брови, испуская раздраженный вздох. Однако она уходит.              Долгое время Альфи сидит и ждет. Следует признать, во всей ситуации есть некий элемент азарта. Пребывание мертвым приносит умиротворение, но порою становится скучноватым. Пока же он видит это как небольшой перерыв в своем обычном распорядке дня и ждет, когда Томми зайдет в дом. Авось раскроет, что все это время у него был какого-то рода план, который почему-то включает в себя этот спектакль...              Но Томми не приходит.              Альфи выпивает две чашки чая и прочитывает не две, но три главы книги. Или, скорее, пытается уверить себя в том, что читает, а по сути просто сидит как на иголках и ждет.              Если это какая-то игра, то очень странная, но он не стал бы исключать, что Томми способен на такое...              Но затем он задумывается. Действительно задумывается; хрупкий вид, потрепанная одежда... Томми никому бы не позволил себя таким видеть, даже будь это частью какого-то хитроумного плана. Почему-то больше всего беспокоят его босые ноги. Они и пустой взгляд.              Потому, как только с третьей главой оказывается покончено, он ловит себя на том, что бессознательно принимает решение закрыть книгу и встать с кресла.              А Томми... Томми до сих пор лежит на чертовых ступеньках. Свернулся калачиком точно там, где Альфи его оставил, рядом со стеной, и не отводит взгляд от стоящих напротив себя столбов. И дрожит. Сука. На улице охренеть как холодно, и по какой-то проклятой причине Альфи чувствует вину за то, что этого не учел.              И пусть Томми, мать его, Шелби вызывает такие странные эмоции самим фактом своего существования у него на крыльце.              — Ладно, Томми, довольно, — кряхтит Альфи и неторопливо подходит к нему. — Почему бы тебе не зайти ненадолго в дом, хм? А я позвоню и вызову за тобой машину. Кстати, каким хером ты сюда вообще добрался... — Он осматривает пляж, почесывая бороду. Однако маловероятно, что Томми оставил бы свою машину на пляже, так? — Не мог же ты ковылять сюда от самого, черт побери, Бирмингема. Или это какая-то твоя новая идея? Совершить пешее паломничество к новоиспеченному божеству, а?              Томми все продолжает смотреть на... да, а на что именно? На море? Вид, бесспорно, красивый, но Томми не из тех, кто стал бы пялиться на море в течение двух гребаных часов подряд.              Вдруг голова Томми слегка дергается, и он хаотично ей мотает, вытаращив глаза... Ладно, он либо чертовски хорошо притворяется, либо творится что-то неладное. Томми, возможно, и мелкий коварный мудила... мелкий коварный мудила с глазами, в которых можно утонуть, и лицом, высеченным самим Господом, но все же мудила. Однако Альфи хотелось бы думать, что они двое достигли какого-то рода взаимопонимания. И в это взаимопонимание входит откровенность в отношении их планов и предательств. Вот это... босые ноги, затравленный взгляд, то, как он, черт возьми... два долбаных часа неподвижно сидит у Альфи на ступеньках... это не кажется чем-то, что Томми стал бы делать.              Альфи приходит к заключению, что что-то правда очень не в порядке. И заключение это не очень приятное.              — Хорошо, Томми, поднимайся, — говорит он и скрещивает руки на груди, надеясь таким образом сигнализировать окончательность. — Тащи эту тощую задницу в дом, на диван, а я попрошу Эстер приготовить тебе чашечку чая. Согреешься немного. А потом, как поистине святой человек, какой я есть, я позвоню кому-нибудь из своих людей и они отвезут тебя домой... — Это слово, «домой», кажется, не остается незамеченным, в отличие от всех остальных. Томми снова качает головой, хаотично и слабо. По-прежнему не смотрит на Альфи. — Да, дорогуша, домой. К своей пизданутой семейке...              На этом Томми дергается всем телом, в ужасе поднимая взгляд на Альфи. Крепко обхватывает грудь руками.              — Нет.              Значит, на самом деле говорить он все еще может...              — Конечно. Они, небось, все гадают, куда ты убежал...              Томми до того рьяно мотает головой, что Альфи теряет ход своих мыслей. А затем хватает его за штанину, и, да, это ставит жирную точку: с ним определенно что-то не так.              — Нет, — повторяет он. — Пожалуйста, прошу... они... дадут им... Пожалуйста, я не могу... не могу быть в таком месте...              Альфи решает вообще перестать пытаться вычленить смысл в словах Томми. К тому же на данный момент его основательно отвлекает шрам на его голове. Тот скрывал эту сторону, вплотную вжимая в ступеньки, но теперь он видит ее. Красная, сердитая линия. На всем ее протяжении рубцы и углубления. У него отросли волосы, но это как-то еще более режет глаз.              Томми сильнее вцепляется в его штанину и продолжает мотать головой, и мыслям о шраме придется подождать.              — Ладно, ладно, черт с ним, не буду звонить, — говорит Альфи, поднимая руки вверх в успокаивающем жесте. — Давай пойдем внутрь. Как тебе такое? Просто зайдешь в дом и посидишь там ненадолго?              Боже, почему он так заморачивается?              Потому что ему скучно.              И потому что он всегда питал слабость к красивым мужчинам с красивыми голубыми глазами              А пустые, отрешенные, голубые глаза все равно голубые.              Сейчас эти вновь остекленевшие голубые глаза таращатся прямо на его колено, в то время как Томми снова и снова продолжает произносить слово «нет». Холодный порыв ветра проходит сквозь жилетку Альфи и решает дело: с него хватит стоять здесь и ждать. Не слишком мягко он хватает Томми за предплечья и поднимает на ноги. Год назад он бы не смог, но это просто чудо, каким человек может стать, когда занимается хренью, много спит и вообще является мертвым. И Томми изначально был маленьким, а к этому моменту приобрел размер побитой птички. Тот неустойчиво покачивается, потому Альфи закидывает одну из его рук себе на плечи. Томми идет у него на поводу точно марионетка, у которой выдернуты ниточки.              — Заходим в дом, давай. Ходить-то как помнишь, а? — бормочет Альфи и начинает делать несколько шагов ко входной двери. Томми оглядывается назад и опять смотрит на ту точку между двух столбов. Ведь, судя по всему, пялиться на нее в течение двух часов было недостаточно. Однако следует он без всякого сопротивления.              После настораживающе нетрудной прогулки до гостиной, Альфи укладывает свой драгоценный груз на диван. Томми подтягивает колени к груди и забивается в угол, выглядя чуть ли не вызывающе беззащитным. Альфи выуживает несколько одеял из сундука, о владении которым вспоминает лишь сейчас, и накрывает его, не получая никакой реакции вообще.              Ради предлога отвернуться от тревожащего зрелища он высовывает голову в коридор и зовет Эстер. Несколько мгновений спустя та появляется в конце коридора, вытирая руки о кухонное полотенце.              — Если ты не против, Эстер, приготовь нам еще чашечку чая. Крепкого и горячего.              Кивнув головой, она отправляется исполнять приказ, и Альфи оказывается вынужден повернуться и снова встать перед Томми.              Томми глядит прямо на него огромными дикими глазами, что с опаской следуют за Альфи, в то время как он подходит к своему креслу и опускается.              — Итак, пока мы ждем, не хочешь рассказать, откуда у тебя это? — говорит он, очевидно отсылаясь к шраму. Он ухмыляется и показывает на свой, объективно гораздо более жуткий. — Приспичило заработать парный, а?              Томми моргает и сводит брови. После его выпада минуту назад это первый признак того, что он вообще слышит Альфи. Он опускает глаза на пол, поднимая руку и пробегаясь кончиками пальцев по шраму. Терпение не есть сильная сторона Альфи, и эти взаимодействия быстро начинают его раздражать. И дело в том, что обычно такая крайняя уязвимость его провоцирует. Не стоит появляться в таком состоянии у кого-то дома, тем более если этим кем-то является человек, подобный Альфи. Очевидно, Томми перестал видеть его как возможную угрозу. После стольких лет своей жизни глупый мальчишка должен понимать, что нельзя вот так проявлять свою слабость. Люди будут ею пользоваться.              Но больше всего Альфи чувствует какой-то глубокий до мозга костей порыв... причинить боль тому, кто сделал это с Томми. Список можно продолжать долго, потому найти кого-то, на кого это можно повесить, проблемы не составит.              Проблема в том, что Томми, вполне возможно, сделал это с собой сам.              Томми все еще проводит пальцами по шраму. Снова и снова, одним и тем же движением.              Его взгляд, однако, обратился к одному из углов комнаты. Альфи поворачивается и смотрит, на самом деле инстинктивно, но находит лишь книжные шкафы и глобус. В то же время, книжные шкафы полны книг и предметов, так что на чем зацепиться глазу отыскать нетрудно. Ему кажется, что Томми смотрит на чучело вороны.              — Ага, есть у меня забавная история про эту ворону, так? Видишь ли, эта птица, эта злоебучая птица взяла за правило каждым утром будить меня до одури громким карканьем, — говорит он и не обращает внимания, что Томми не слушает. — Чуть с ума меня не свела. Так что как-то раз я открыл окно и застрелил ее. Заметь, охуительный был выстрел. Попросил своего друга сделать из нее чучело, чтобы напомнить мне о том, как важен сон и все такое, и что всякого, кто решит его потревожить, участь ждет быстрая и печальная. — Про ворону это, конечно, ложь. Она принадлежала покойному другу, который посчитал забавным оставить ее Альфи. — Что ты, кстати, и сделал. Потревожил мой сон. Так не мог бы ты ответить на мой вопрос хотя бы из вежливости? — Он пытается перехватить взгляд Томми, но безнадежно. — Откуда у тебя этот шрам?              — Я знаю, — бормочет Томми, обращаясь к вороне. Или к углу. До сих пор трогая шрам. — Мне жаль. Я пытался... Я...              Альфи начинает мутить. Ему надо бы уже привыкнуть видеть проявления человеческой хрупкости, но это вызывает беспокойство даже у него. Когда Томми вдруг принимается яростно царапать шрам, он вскакивает с кресла быстрее, чем бы ему хотелось признать, рушится на диван и хватает его за запястье. Таращась на него широко раскрытыми глазами, Томми отбивается, слабый как котенок.              — Еб твою мать, довольно этого безобразия, Томми! — Он хватается за другое его запястье и держит без особых усилий, но Томми продолжается извиваться, издавая из-за сомкнутых губ тихие напуганные звуки. Он начинает дышать прерывисто и учащенно, и Альфи чувствует, как его пульс скачет под кончиками пальцев.              — Томми, нет, да хватит, блять! — рявкает он и пытается как-нибудь зацепиться за что-то в этих глазах, полных ужаса. Томми продолжает сопротивляться, выпуская из горла еще больше этих тихих звуков. Он не произносит слов, весь одичавший, а дышит настолько быстро и поверхностно, что, должно быть, приближается к потере сознания. Он знает, что человеческое сердце физически не может вырваться из грудной клетки, но все же...              Когда Томми неудачно прицелившись выталкивает ногу и пинает его в ребра, вспышка бешеной ярости набухает за висками Альфи... И он отпускает костлявые запястья в полном шоке.              — Довольно! — ревет он и, когда рык не делает ничего, кроме как извлекает из Томми очередной скулеж, дает ему пощечину. Сильно. Впрочем, кажется, свое дело делает. Но вместо того, чтобы драться и издавать те ужасные звуки, Томми сбрасывается с дивана и ползет назад по полу, пока не оказывается зажат в угол. Там он сворачивается в плотный клубок, сложив руки над головой, а ее спрятав за колени.              Альфи сидит на диване. Ждет. Но Томми не двигается. Не пытается себя ранить, но дрожит всем телом, и... Да, это... это как-то неправильно. Почесывая бороду, он пытается проглотить бурлящее в животе чувство вины. Оно столь же неожиданно, сколько и непривычно.              Именно в этот момент Эстер решает появиться с чаем.              — О боже, — говорит она, ставя поднос и глядя на Томми широкими встревоженными глазами. — Совсем он плох, да?              В ответ Альфи лишь кряхтит.              — Хотите, я позвоню доктору? Я могу позвонить мистеру Адельману...              Он качает головой и встает, пошатываясь.              — Не, к черту доктора. Не хочу тащить сюда людей, пока не... — Пока не что? Пока не поймет, какого хрена делать с этим представляющим из себя полнейший беспорядок человеком, который решил появиться у него на пороге? Пока не поймет, что с ним не так? Как он вообще сюда попал... Почему, черт возьми, он здесь... Твою мать, для одного человека всего этого слишком много.              — Томми? Ты планируешь в ближайшее время к нам присоединиться, дружок? — спрашивает он и обводит взглядом свернутую в углу клубочком жалкую фигурку. — Эй, я, блять, с тобой разговариваю.              Разумеется, это бесполезно. Очевидно, что Томми его не слышит, что его всего нет.              Совсем нет.              — Да еб твою мать! — восклицает Альфи. — Все, чего я, блять, хотел, это пожить в тишине и покое, да? Все шло просто охуенно. И стоит мне пустить тебя в свой дом один, сука, раз и вот что происходит? Ты решаешь притащиться сюда как какая-то шавка...              Эстер шикает на него. Шикает, черт возьми. И это настолько застает его врасплох, что он перестает кричать и смотрит на нее. Она отступает назад, глаза ее сильно расширяются, и он полагает, что представляет собой довольно устрашающее зрелище: такой взгляд вместе со шрамом и затуманенным глазом. Но затем она играет желваками.              — Прошу прощения, сэр, — твердо говорит она. — Но я правда не думаю, что вам стоит на него кричать. Это редко кому помогает успокоиться.              Он смотрит на нее. Так сильно стискивает зубы, что скрипят моляры. А она смотрит в ответ.              — Можно? — спрашивает она по прошествии нескольких напряженных секунд, кивая в сторону Томми. Томми, что все еще сжат в свой защитный комочек в углу, дрожащий и уже вновь вернувшийся к испусканию этих ужасных слабых скулящих звуков. Черт, Альфи мог бы застрелить его прямо здесь и сейчас за то, что он пришел к нему домой и перевернул все с ног на голову.              За то, что заставил его почувствовать... что бы за чувство это ни было.              Однако в ответ на вопрос Эстер он лишь пораженчески разводит руками, топает по комнате и достает трубку, лишь бы иметь что-то, чем себя занять.              Эстер между тем времени не теряет и медленно подступает к подрагивающей фигуре Томми.              — На твоем месте я бы не стал подходить слишком близко, — бормочет Альфи и с излишней силой запихивает табак в трубку. — Может, по нему и не скажешь, но он жестокая штучка. — У Эстер хватает смелости на него фыркнуть, после чего она садится на корточки перед Томми.              Эта женщина совсем с ума сошла.              Впрочем, не просто так из всех людей он нанял именно ее.              — Привет, милый, — нежно говорит она, его не касаясь. — Напугали тебя все эти крики? Что ж, уверяю, он громко лает, но не больно кусает.              Альфи закатывает здоровый глаз... сложно сказать, закатывается ли и слепой тоже: он имеет обыкновение делать то, что ему заблагорассудится. Чего Эстер, очевидно, видеть не может, потому ничуть не смущаясь продолжает:              — Ты ужасно замерз. Давай посадим тебя в кресло, и я дам тебе чашечку чая...              Когда она протягивает руку и нежно касается плеча Томми, Альфи задерживает дыхание. Тот дергается, но не делает ничего больше.              — Бедняжка... Похоже, ты и так уже достаточно настрадался. Но я обещаю, тут ты в безопасности. И я сказала мистеру Соломонсу, что он не может на тебя так кричать, поэтому он больше не будет...              Ну ничего себе наглость. И почему он добровольно окружает себя этими людьми?              Эстер начала потирать плечо Томми, и, о чудо, дрожь вроде бы утихает. Почему-то это вызывает еще больше вины, ведь очевидно, что успокоить его ни хрена не невозможно: просто это невозможно для Альфи.              Под виной есть что-то еще. Некое неопределенное чувство, которое он отказывается признавать или называть прямо сейчас, но оно находится в опасной близости к ревности.              Он сосредотачивается на закуривании трубки и некоторое время глядит на море, грезя о более спокойных, менее сложных временах, когда он был просто мертв и никому не мешал. О временах как вчера.              В углу Эстер помогла Томми подняться на ноги, и теперь ведет его к одному из кресел. К самому мягкому, с большими плюшевыми подушками. Глаза Томми пробегают по комнате, не задерживаясь на одной точке слишком долго, но он покорно садится и отрывает ноги от пола.              Странно. Томми всегда имел скорее сдержанный язык тела и предпочитал закидывать одну ногу на другую, вместо того чтобы широко расставить их по полу и откинуться в сиденье, как имеет тенденцию делать большинство мужчин. Не то чтобы Альфи уделяет какое-либо особое внимание Томми или тому, как тот любит сидеть, но не заметить подобные вещи невозможно, и в этом бизнесе всегда нужно быть наблюдательным... Суть в том, что хоть он и сидит всегда будто с палкой в заднице, Томми никогда сознательно не уменьшает себя так, как сейчас.              — Вот, держи, дорогой, — говорит Эстер и протягивает Томми чашку чая. — Я не знаю, как ты любишь, но я добавила немножко молока. И он не слишком горячий, так что ты не обожжешься.              Томми смотрит на чашку и моргает. Эстер терпеливо ждет, но, когда он просто продолжает смотреть, она аккуратно ставит ее на столик подле кресла.              — Ничего страшного, милый, выпьешь когда захочешь, — мягко говорит она, но между ее бровями пролегает встревоженная складка. — Я пойду посмотрю, смогу ли я отыскать тебе парочку носков. И какой-нибудь джемпер, тебе ужасно холодно... — И с этим она поспешно выходит из комнаты, бросив несколько предостерегающий взгляд в сторону Альфи.              Снова оказываясь наедине с Томми, Альфи чувствует растерянность. Очевидно, он не знает, как справляться с этой ситуацией, так что же ему делать? Но, судя по всему, действовать нужно мягко и твердо, а он ведь на это способен, да? Он не чудовище. Он затягивается дымом и смотрит на Томми, пытаясь понять, что делать теперь.              Взгляд Томми зацепился за что-то на диване, и Альфи осознает, что тот таращится на одеяла.              — Обратно их хочешь, хм? Да, думаю, хочешь, судя по виду, тебе охренеть как холодно.              Он поднимает большинство из одеял и подходит к креслу. Томми, конечно же, за ними не тянется. Кажется, будто он неспособен принять собственное решение, если оно не предполагает забиться в угол. Потому Альфи выбирает самое мягкое одеяло и бесцеремонно накрывает колени Томми, стараясь не слишком приближаться. Но когда Томми никак не реагирует, он заботится о том, чтобы потщательнее накрыть его плечи вторым одеялом. Последнее одеяло он накидывает тоже.              — Вот так. Наверняка поможет немного согреться. Никому не идет на пользу такой холод.              Он подходит к креслу и усаживается; Томми опять в этой тревожащей манере глядит пустым взглядом в никуда, но немного опускает плечи.              В попытке на миг отвлечься от всей ситуации Альфи решает вернуться к книге, над прочтением которой работает в настоящее время. Существует порядка миллиона вещей, сделать которые он должен прямо сейчас: выяснить, какого черта не так с Томми, откуда этот шрам, как он здесь оказался, почему он здесь оказался... Список можно продолжать долго, не так ли? Но одна мысль об этом заставляет его засомневаться во всем происходящем. Какое право имеет Томми заявляться сюда и создавать все эти вопросы? Разумеется, Альфи мог бы кому-то позвонить. Попытаться раздобыть немного информации о том, какого лешего на самом деле произошло в Бирмингеме за последний месяц. Но суть в том, что его вполне устраивало быть мертвым. Конечно, это, может, и не самый интересный и захватывающий образ жизни, но, по крайней мере, он получил немного гребаной тишины и покоя...              Если честно, он готов сдаться и потребовать от Томми, чтобы тот шел прочь из его дома. И он поднимает глаза, чтобы ему это сказать.              Томми спит в кресле, натянув одеяло до носа, вцепившись костлявыми пальцами в ткань. Тот припадок, наверное, истощил из него последние оставшиеся силы. Не то чтобы у него изначально их было много.              Альфи должен разбудить его. Он должен разбудить его, вытащить из кресла, выкинуть за дверь и сказать возвращаться туда, откуда пришел. Так что Альфи сможет спокойно вернуться к пребыванию мертвым.              Длинные темные ресницы слегка подрагивают на омраченной темными кругами бледной коже. Томми чуть-чуть шевелится под одеялами и еще немного погружается в подушки.              Альфи должен разбудить его.              Должен вышвырнуть его вон.              Но вместо этого он лишь сидит и смотрит на него.              Твою мать, во что же он такое вляпался...