Breathe Again

      — Что ж, хорошая новость в том, что с ногами у него на вид все в порядке. Я сняла бинты, — говорит Эстер, заходя на кухню, по которой в настоящее время расхаживает Альфи. В эти последние несколько дней их, расхаживаний, было немало, и почему-то сегодня он почувствовал необходимость позаниматься ими в другой комнате.              — Да, но утешение такое себе, — бормочет он. — Учитывая, что абсолютно все остальное катится прямиком к черту.              Эстер ставит поднос на кухонный стол.              — Дайте ему время, сэр. Он явно прошел через многое.              — Ну, а кто ж не прошел, — кряхтит Альфи. — Кто ж, мать его, не прошел? — Затем он вздыхает и указывает на ломтик хлеба, оставшийся на подносе. — Все еще ничего не ест, значит? — Эстер улыбается мягкой, перекошенной улыбкой и пожимает плечами.              — Немного супа он все же съел. Уж лучше, чем ничего.              Альфи ошеломляет неприятное чувство, что, может, это не лучше, чем ничего. Может, лучше будет позволить Томми угаснуть... Кажется более милосердным.              Нет, поистине милосердным было бы пристрелить его на пляже.              Он качает головой, чтобы отделаться от мысли, ведь он, черт возьми, сказал себе забыть обо всем этом, а мучаться по этому поводу не помогает. Вместо этого он сосредотачивается на практических аспектах; напоминает себе завтра позвонить Олли и раздобыть информацию о делах в Бирмингеме. Узнать, появились ли слухи о пропаже Томми. Правда, он уже должен был это сделать, но, когда у тебя дома требовательный гость, круглосуточно нуждающийся в уходе, трудновато сосредотачиваться на таких вещах...              — А вы уверены, что не хотите, чтобы я осталась? — спрашивает Эстер и вытягивает его из размышлений.              Он отмахивается.              — Выходной значит выходной. И я точно знаю, что ты с нетерпением ждала возможности проведать свою сестру. Выживем мы пару часов сами.              Эстер все еще хмурится, развязывая узел на фартуке и вешая его на крючок у печки.              — Но вы должны пообещать мне быть с ним понежнее, сэр.              Альфи закатывает глаза.              — Черт возьми, женщина, он не брошенный котенок, которого мы нашли в какой-то картонной коробке...              Хорошая это аналогия. Может, и противоречит той, с птицей, но почему-то тоже кажется довольно подходящей. Эстер не в восторге.              — Позвольте напомнить вам, мистер Соломонс, что в последний раз, когда я оставила вас двоих одних...              — Нет, напомнить не позволю, я все понял. — Альфи поднимает обе руки в пораженческом жесте.              Эстер бросает на него окончательный, строгий взгляд.              — Я говорю лишь о том, что лучше бы по моем завтрашнем возвращении домой мне не пришлось опять обнаружить его всего в синяках.              Твою мать, ну и наглость у этой женщины...              — Даю тебе слово. А теперь иди.              Эстер уходит, но только после еще одного выговора, получения сведений о ситуации с едой в доме и очередного изречения о том, что Альфи нужно «быть терпеливее по отношению к нему, бедняжке, сегодня день не из хороших». И, черт, не успевает Альфи пожалеть о своем решении, как та наконец оказывается за дверью.              После недолгих рассуждений с самим собой он неохотно идет проверить Томми. По пути он проходит мимо гостиной и видит голубое небо за стеклянными дверями. Несколько дней шел дождь, но теперь небо чистое и ветер не более чем легкий бриз. Он позволяет себе задержаться и пытается как-нибудь сохранить в себе этот мирный пейзаж ради того, что неизбежно будет очередным досадным и беспокоящим взаимодействием.              Собираясь с духом, он открывает дверь в гостевую комнату.              Комната пахнет кошмарами, и, мать ее... грустью, и потом. Как будто страдания просачиваются сквозь поры Томми. И это не удивительно, учитывая, что тот провел в этой постели последние четыре дня без надлежащего мытья, поскольку принятия ванны стояли не совсем в приоритете.              Но провести все это время в постели, занимаясь ничем, кроме как разговорами с призраками и пребыванием полностью потерянным во всевозможных иллюзиях, ничего хорошего ему принести не может.              Альфи думает о голубом небе на улице.              И внезапно теряет всякое и так уже недостающее терпение.              Он подходит к кровати.              Томми глядит на какую-то точку на стене, круги под глазами темные, а кожа призрачно бледная. Лишь крошечная полоска голубого виднеется под веками, но Альфи достаточно этого, чтобы понять, что тот в самом деле бодрствует. Или как еще можно назвать такое состояние.              Он начинает с того, что довольно грубо трясет его.              — Эй, Томми, встаем с постели.              Томми не реагирует.              Рука Альфи взлетает на чистом инстинкте, но в последний момент он останавливает себя, давая ей упасть обратно к боку. Вместо этого он болезненно приседает на корточки в поле зрения Томми, смотрит прямо на него и хватается за его плечо.              — Эй, ты встанешь с постели и залезешь в ванну. Это не обсуждается.              Наконец взгляд Томми перемещается на него.              — В ванну? — повторяет тот, крошечная складка появляется между его бровями. Хорошо. Сегодня, значит, до него хоть как-то можно достучаться.              Альфи кивает.              — Да. А потом мы пойдем на прогулку. Погода замечательная, и если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что валяться и давать себе слишком много времени на размышления попросту нездорово. И тебе действительно стоит ко мне прислушаться, ведь не только лишь я Бог, но также обладаю мудростью глубокого старца...              Томми моргает и смотрит на него.              Игнорируя отсутствие энтузиазма или хотя бы ответа в целом, Альфи выпрямляется, хватается за его плечи и поднимает на ноги. Лишь когда одеяла сползают вокруг до невозможности тонкой талии, вспоминает он о том, что на Томми нет никакой одежды. Отчего он останавливается. Затем он неторопливо направляется в ванную, берет чистое полотенце и бросает в него.              — Ванна вон там, — говорит он, кивая в сторону ванной комнаты. — И проточная вода. И не то чтобы мне сильно нравится идея ошиваться здесь и наблюдать за тем, как ты купаешься, я также ни хрена не заинтересован в нахождении тебя всплывшим на поверхности воды, так что я останусь.              Томми только смотрит на него, и, черт возьми, иметь дело с кем-то, кто продолжает вести себя так, будто каждое твое слово для него загадка, во всех отношениях охренеть как досаждает... Альфи указывает на полотенце.              — Ну давай, вперед. Вставай с кровати. Я, будучи святым человеком, даже могу оказать любезность набрать тебе ванну. Тебе остается лишь взять это полотенце и прийти сюда.              Он поворачивается и топает к ванне, откручивает краны и пускает воду. Черт, ему правда стоит подождать с этим до завтрашнего возвращения Эстер. Отчего же он так не поступил? К этому моменту она уже отлично разбирается с тем, как справляться с этим маленьким психом, и умеет помогать мыться. С чего бы ему начинать такую затею самостоятельно?              Он выливает в воду немного жидкости из стоящего на краю ванны бутылька, и комнату наполняет какой-то цветочный аромат, в то время как начинают образовываться пузырьки. Как раз когда он вот-вот собирается вернуться и вытащить Томми из постели за волосы, дверь скрипит и тот появляется на пороге. Вокруг его талии обернуто полотенце, а поверх плеч накинуто данное ему Альфи одеяло, что почти ничего не оставляет прикрытым.              Он смеряет взглядом сначала Альфи, а потом, с большим сомнением, и ванну, но без всякого блеска в глазах. Только с этой тусклого рода пустотой.              Альфи выключает воду. Ванна заполнена примерно наполовину, но так Томми будет чуть сложнее в ней утопиться.              — Залезай, — говорит он и указывает на нее. — Я буду прямо за этой дверью, и имей в виду, я буду проверять, как ты.              Томми лишь таращится на ванну, а единственный вариант, кроме как физически поднять и туда его сбросить, это попросту позволить ему двигаться в собственном темпе. И хоть первый вариант заманчив, Альфи думает, что это было бы уже слишком.              Он выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.              — Просто чтоб ты знал, я прямо за дверью. Так что без фокусов, — говорит он и для пущей убедительности постукивает пальцем по двери.              Затем он прислушивается к малейшему шороху его движения. Но Томми либо ужасно тих, либо замер на месте. Стоять здесь чувствуется чертовски нелепо, но что же остается делать?              Раздается тихий плеск, а потом снова тишина.              Решая дать ему пару минут, он идет забрать одежду, которую Эстер выложила для Томми. Она пыталась настоять на том, чтобы съездить в город и купить ему что-то по размеру, но погода не очень-то позволяла подобные долгие поездки. И не то чтобы Томми кто-то увидит, поэтому какая разница, если одежда немного велика?              Альфи уверен, что завтра она все равно вернется с одеждой.              С вещами, накинутыми на руку, он стучит в дверь ванной.              — Ты там как, нормально, Томми?              Тишина.              — Знаю, ты не слишком любишь... разговаривать, но тебе придется издать какой-то звук, или, клянусь, я к тебе зайду.              По-прежнему ничего.              В последнее время это все, что нужно, чтобы сердце Альфи стало поперек горла. И без задней мысли он открывает дверь рывком.              Окруженный горами белых пузырьков, Томми сидит в ванне, подтянув колени к груди и вперившись остекленевшим взглядом в противоположную стену.              — Какая часть из «издать какой-то звук» тебе непонятна? — шипит Альфи и бросает одежду на мраморную раковину. Томми моргает и кидает на него взгляд, вздрагивая, как будто Альфи появился из воздуха. Альфи делает один из медленных вдохов через нос, которые он практиковал эти последние несколько дней.              И не кричит на него.              И не дает по лицу.              — Все в порядке?              Томми кивает.              — Как насчет того, чтобы мы попытались время от времени начать использовать слова, а? — говорит Альфи и раздраженно почесывает бороду. — Давай-ка попробуем еще раз. Ты в порядке?              — Да, — тихо говорит Томми и слегка ссутулит плечи, чуть-чуть смещается и плотнее сворачивается в свой и без того плотно сжатый клубок из конечностей. Не выглядит очень комфортным или сколь-нибудь расслабленным, но просить иного, пожалуй, было бы слишком.              — Блестяще. Я тут принес тебе кой-какую одежду. — Альфи указывает на кучу. — Она будет слишком велика, но это просто то, с чем тебе придется смириться. Так что если ты будешь меньше пялиться и больше мыться, мы сможем немного погулять.              Не считая того, что скребет ногтями по плечу, Томми не двигается.              Глубоких вдох. Глубокий выдох.              — Хорошо, Томми, — говорит он. — Знаю, все кажется очень новым и сложным, но помнишь ты ведь, как принимать чертову ванну, да?              Если судить по отсутствию ответа, то явно нет.              Следующий глубокий глоток воздуха выходит вздохом, в котором, пожалуй, слишком много досады.              — Хорошо, так что помойся немного. Если это... если сейчас это слишком тяжело, то голову окунать не надо. Просто смой этот кошмарный пот.              Альфи берет табуретку из спальни, ставит ее посередине комнаты и поворачивается спиной к Томми.              — А я посижу здесь и буду очень внимательно разглядывать эту стену, чтобы убедиться, что у нас есть прогресс. Видишь ли, я ведь слышу, если ты действительно делаешь что-то, кроме как сидишь и смотришь.              Каким-то образом он чувствует глаза Томми, сверлящие его затылок, и решительно скрещивает руки на груди.              — Да, это охренеть как странно, я в курсе, — кряхтит он. — Но я принял взвешенное решение о том, что ты не в состоянии оставаться один, иначе ты просто будешь сидеть здесь до тех пор, пока вода не остынет. А купать тебя я не собираюсь. Как бы ни противоречило этому все мое предыдущее поведение, на самом деле я не гребаная сиделка. Так что придется тебе сделать это самому, ладно?              Еще секунду тишина.              Альфи задается вопросом, возможно ли физически, чтобы тело взорвалось от сдерживаемой досады. Наверняка же такое бывает?       Затем раздается характерный звук воды, движущейся и стекающей по телу.              — Там где-то должна быть мочалка, — говорит он и пытается как-нибудь расслышать, начинает ли Томми ей пользоваться.              Он ждет несколько минут, в течение которых очень усиленно думает об абсолютно всем, кроме того, как чертовски странно сидеть в одной комнате с голым в ванне Томми.              Когда опять становится очень тихо, он оглядывается через плечо и обнаруживает, что Томми смотрит на него. Щеки у него от жары слегка порозовели, а волосы от пара завиваются на концах. Чертовски неприемлемо, правда, что люди могут просто ходить и так выглядеть. Альфи хотелось бы это с кем-то обсудить. И не то чтобы он обращает на это внимание, но он же не слепой, да? Во всяком случае не полностью.              Он прочищает горло.              — Ты все?              Томми кивает. Он поднимает обе брови и получает взамен очередное тихое «да».              Он кладет руки на колени и встает на ноги.              — Ну что ж, Томми, я бы хотел, чтобы ты сделал еще всего три крошечных шага, и тогда обе наши жизни станут намного проще, — говорит он. — Вылезай из ванны, вытрись и оденься... — Глаза Томми вновь по-странному остекленели, и он щелкает перед ним пальцами. — Эй, все еще говорю. — Твою мать. По крайней мере Томми стряхивает с себя оцепенение и моргает, поднимая на него взгляд. — Итак, шаги: вылезти из ванны, вытереться, одеться. Это сделать-то можешь?              Глаза Томми самую малость сужаются, и Альфи отчаянно желает увидеть в них немного этого давнего ледяного блеска. Желает, чтобы тот закатил их и сказал что-то вроде: «Я не гребаный ребенок». Может, вылез из ванны голышом и...              Все, что он получает, это еще один кивок.              — Замечательно. Ради этого я покину комнату. — Он направляется к двери, говоря Томми через плечо: — Имей в виду, через несколько минут я вернусь, и, если каким-то образом за это время ты умудришься себя поранить, клянусь, я за себя не ручаюсь. Понятно?              Он захлопывает дверь в ванную и идет постоять у окна, чтобы как-то занять себя видом.              Твою мать, с момента ухода Эстер прошел только час, а он уже рассматривает возможность убийства.              Несколькими минутами позже его настроение незначительно улучшается, когда дверь ванной открывается и Томми выходит в его одежде.              То еще зрелище. Даже годы назад, до того, как вокруг брюха Альфи прибавились лишние кило, одежда была бы великовата, но теперь тот совсем в ней утопает. Конечно, Томми также уменьшился до едва ли более кожи да костей. Ему пришлось затянуть брюки ремнем, поскольку пара подтяжек оставила бы это все висеть своего рода свободным шатром, а рубашка свисает с его плеч, из-под длинных рукавов едва выглядывают костлявые запястья.              Альфи ухмыляется и ловит на себе то, что по новым меркам почти можно расценить как свирепый взгляд.              — Хорошо, теперь нам только нужно пальто.              Он направляется в коридор, Томми идет в нескольких шагах позади.              — Ну, у меня на выбор есть несколько. — Альфи копается в вещах в гардеробе, расположенном прямо у входной двери. — Все они будут тебе велики, но, думаю, мы выберем то, что самое теплое.              Он вытаскивает толстое пальто и швыряет в Томми.              Оно приземляется на пол.              — Что ж, поднимай, я не служанка. — Он продевает руки в пальто, которое выбрал для себя.              Томми поднимает. И даже надевает его.              Он вздрагивает, когда Альфи издает резкий смешок, но тут ничего нельзя поделать... это просто такое, сука, зрелище, ладно? Томми похож на ребенка, играющего в переодевания с одеждой своего отца.              Снарядив его парой ботинок, он открывает входную дверь, давая свету залить коридор.              — Вот так, давай-ка посмотрим, будет ли этому лицу польза от солнечного света, хм?              С этим он хватается за рукав пальто и тянет Томми к двери, через порог и в полуденное солнце.              Когда он ступает на гравийную дорожку, ведущую к дому, легкие наполняет свежий воздух, и он позволяет себе минуту постоять и насладиться им, прежде чем говорит:              — Вот видишь, очень даже приятно, не так ли?              Томми все еще стоит на крыльце, моргает на солнце и выглядит совсем ошеломленным и потерянным.              Альфи опять хватает рукав пальто и тянет его за собой, отпуская лишь тогда, когда они выходят из передних ворот.              Прогулка начинается, мягко говоря, непросто. Томми напоминает ему новорожденного жеребенка, каждый шаг которого неустойчивый и неуверенный. И после изначального растерянного взгляда на новое окружение, тот удерживает глаза твердо устремленными на землю. Альфи не обращает внимание и отправляется вниз по дорожке, ведущей от дома к травянистому полю. Пока не к морю, потому что то было бы... ненужным испытанием.              — Ладно, так может, тебе бы хотелось немного узнать об этой красивейшей природе, хм? — говорит он, в то время как они идут по тропинке, окруженной раскрашенной морозом травой. Он машет рукой на клочок зелени посередине поля. — Да, эти вон, разумеется, деревья. Неопытному глазу они все могут показаться одинаковыми, но я-то не настолько глуп и хорошо разбираюсь в большинстве вещей...              Все еще разговаривая, он ведет Томми через поле, указывая на различные объекты, которым случается оказаться в большинстве своем деревьями и кустами. И так как он быстро вспоминает, что ботаника никогда не была его сильной стороной, несколько фактов он выдумывает, потому что в этом нет ничего плохого и так Томми хоть как-то занят.              Томми соглашается с этим, держась рядом с его боком. По большему счету смотрит тот все еще на землю, теребя пальцами слишком длинные рукава пальто, но время от времени он поднимает взгляд и смотрит на то, на что указывает Альфи.              Идет он не быстро, что не удивительно, учитывая его состояние. А Альфи ведь не жестокий, поэтому соответствующим образом подстраивает шаг. Не хочет он, чтобы Томми в конечном счете где-нибудь рухнул. Но все равно как бы предвидит это. Чуть ли не ждет, с этим больным чувством любопытства, гадая, как же долго ему удастся продержаться на ногах. Но хоть Томми и явно изо всех сил старается двигаться вообще, остается он все же вертикально.              Впрочем, переусердствовать было бы глупо, потому наконец Альфи останавливается у каштанового дерева и поворачивается лицом к Томми, чуть о него не спотыкаясь, ведь понятие о личном пространстве тому сейчас явно невдомек.              — Ты устал? — спрашивает он и каким-то чудом не пускает досаду в голос.              Томми не слушает, поскольку смотрит на блестящий каштан, который лежит, устроившись средь листьев.              Альфи поднимает его и изучает.              — Забавные эти штучки... Видишь ли, есть у меня это весьма отчетливое воспоминание о том, как я не понимал, откуда они берутся, знаешь, когда мальчишкой был. — Он потирает гладкую поверхность большим пальцем. — Было это громадное дерево... ну, в одном из парков, конечно же, в округе Кэмдена-то никаких деревьев не было, да? Что ж, я отчетливо помню, как, когда находил на земле каштаны, всегда удивлялся, потому что казалось, будто они просто выскакивали из ниоткуда, так? Из этих колючих скорлупок...              Томми наконец удерживает взгляд, когда он смотрит на него. Глаза голубые, как небо.              Альфи хватает его запястье, поворачивает руку ладонью вверх и роняет в нее каштан. За этим следует мгновенное сожаление, ведь какой черт им завладел, чтобы что-то подобное сделать? Не имеет значения, теперь уж все, и он отпускает костлявое запястье, как будто оно обжигает руку.              Томми занят тем, что смотрит на каштан, слава Богу, ведь он уверен, что, мать его, краснеет.              Он прочищает горло и начинает идти обратно по направлению к дому.              — Ладно, думаю, лучше уж нам вернуться. Скоро начнет темнеть. А двигаемся мы не так быстро...              Мгновением позже он слышит шаги Томми по тропинке, и скоро тот снова оказывается прямо у его плеча. И ему бы, пожалуй, почувствовать раздражение, поскольку идет он до того близко, что разок или два Альфи чуть не наступает ему на ноги, что, да, безошибочно выбешивает его к чертовой матери. Но затем он чувствует, как за рукав его пальто хватается рука, и, вместо того чтобы разжечь раздражение, этот жест трогает его сердце. Черт, черт, это плохо... Он разрешает Томми подержаться, ведь тот, должно быть, уже устает, так что, пожалуй, это и к лучшему.              Как и следовало ожидать, к моменту, как он отпирает входную дверь, Томми слегка пошатывается, явно изнуренный. Но по крайней мере холодный воздух и ванна придали его щекам чуточку румянца, отчего он стал меньше похож на призрака, поэтому в целом усилия кажутся успешными.              — Хорошо, предлагаю тебе присесть, — говорит Альфи и сбрасывает пальто с плеч, ожидая увидеть, последует ли Томми его примеру или...              И о чудо, Томми в самом деле стягивает пальто и вешает его обратно на один из крючков.              — Так как Эстер ушла на ночь, придется тебе довольствоваться моим чаем, — говорит Альфи и направляется на кухню. — Но вообще-то, как приготовить приличный чай я знаю, ведь какой чертов человек этого не знает? Так почему бы тебе не пойти ненадолго посидеть в гостиной?              — Не в кровать?              Услышав вопрос, Альфи останавливается. Томми только что снял ботинки и стоит на ковре, выглядя очень потерянным.              — Кровать? Нет. Нет, думаю, мы пока обойдемся без этого. Не похоже, чтобы оно шло тебе на пользу.              Он вот-вот собирается пойти на кухню, как голос на задворках сознания говорит ему, что, оставив Томми на произвол судьбы в прихожей, он примет еще одно из менее чем выдающихся решений. Поэтому он возвращается, хватает его за локоть, как он надеется, не слишком грубо и ведет к гостиной.              — Вот. Садись, — говорит он и отпускает его у кресла. — И оставайся тут.              Послушание Томми по большей части жутковато, но в таких ситуациях приходится кстати, и тот быстро садится. И, во всяком случае, это знак того, что он в хоть немного здравом уме, поскольку иначе имеет тенденцию поступать с точностью да наоборот словам Альфи.              Как только Томми сворачивается в этот тугой клубок, в котором так любит быть, Альфи уходит готовить чай. Он говорит себе, это потому, что ему самому хочется выпить чашечку, а значит, можно приготовить одну и для Томми.              Когда он возвращается в гостиную, в ней пусто. В качестве ответной реакции он почти швыряет поднос в стену на чистом инстинкте, но ловит себя в последнюю секунду и ставит его на стол. Фарфор, конечно, было бы жалко. Не говоря уже о весьма дорогостоящей коллекции книг, находящейся на книжной полке, которая почти стала его жертвой.              — Томми? — зовет он, но уже движется в сторону двери. Черт, если Томми опять ушел и забрел в море, Альфи так его там и оставит. Это требует слишком многого...              Однако дверь заперта, ключ по-прежнему в замке с внутренней стороны, а как только он поворачивается, чтобы поискать где-нибудь еще, он обнаруживает Томми стоящим в дверном проеме с одеялом в руках.              — По-моему, я сказал тебе оставаться на месте, — ворчит Альфи до того, как успевает остановиться. Томми снова сворачивается калачиком в кресле, теперь с одеялом, обернутым вокруг плеч.              — Мне было холодно.              Альфи указывает на множество сваленных в кучу одеял на другом диване. Но затем он осознает, что, разумеется, это особенное одеяло, за которое Томми цепляется, как за спасательный круг, с момента, как Альфи ему его дал.              Точно. Теперь все понятно.              — Ну, я принес чай, — говорит он и без надобности указывает на поднос. — Насильно тебя кормить мне влом, потому даже пытаться не стану. Просто выпей чего-нибудь, ладно?              После разведения огня он наконец-то может со вздохом присесть. Он немного передвинул свое кресло поближе к Томми. Так будет проще его схватить, если тот попробует учудить что-нибудь тупое. И, судя по его поступкам, он попробует.              Он поднимает книгу, водружает очки на нос и, решив, что он заслуживает передышку от всего этого, начинает читать.              Между тем, Томми тихо пьет чай. И некоторое время все на удивление спокойно.              В следующий раз, когда Альфи поднимает взгляд, он обнаруживает, что Томми смотрит на обложку книги, а чашка чая стоит пустая на подносе.              — Это довольно неплохая книга, вот, — говорит он и постукивает по обложке. — Ну, я только на второй главе, но это Остин, так не может же все быть плохо? И прежде чем ты что-нибудь скажешь, я бы хотел отметить, что проза это мастерская, даже если речь и идет о... богачах, которые только и делают, что разгуливают по газонам и постоянно вздыхают.              Томми продолжает смотреть на него, а это дольше, чем он обычно уделяет внимание, поэтому Альфи продолжает:              — Видишь ли, в этой главе, например, наша протагонистка ведет этот очень долгий монолог. И я думаю, на следующей странице он собирается продолжиться. — Он переворачивает страницу и хмыкает. — Да, да, видишь, эти люди знают что к чему. — Томми до сих пор смотрит на него. Он прочищает горло и начинает читать: — Погода стоит ужасно серая... — Он поднимает взгляд на Томми через край очков. — Придется тебе самому представить, что это женский голос, ладно? Потому что какие-либо попытки предпринимать я не собираюсь. В общем... — Он прочищает горло и продолжает: — Отвратительная, скажу я вам, совершенно отвратительная.              Краем глаза он видит, что Томми прислоняет голову к спинке кресла, все еще не отрывая от него глаз.              Он дочитывает отрывок, где обсуждается погода, и решает, что может дочитать и целую страницу, ведь какой от этого вред? Но когда страница заканчивается, Томми все еще слушает, и это настолько поразительная вещь, что он читает еще одну. И еще одну. К третьей странице он чувствует, как его слегка дергают за ткань левого рукава рубашки. Томми ухватился за него. И разумеется, его руке случилось оказаться прямо на подлокотнике, всего в нескольких дюймах от кресла Томми, а ведь в свой первый день в доме тот провел большую часть времени, цепляясь за эту самую рубашку, поэтому, возможно, это не так уж странно и важно. Но очень похоже, что и то и другое.              Так что с этого момента, когда он собирается переходить на новую страницу, он кладет книгу себе на колени, вследствие чего может использовать только правую руку. Если держаться за что-то не дает Томми вести односторонние беседы с какими-либо из чучел птиц и царапать себя до крови, значит, не такая уж это и большая жертва.              Но он дочитает только эту главу, тогда должно быть достаточно. У него есть дела. Он не может сидеть здесь весь вечер. Не то чтобы он помнит точно, что это были за дела, но, правда, это ведь вопрос принципа.              Да. Он закончит только эту главу.              Но когда он доходит до конца главы, то ловит себя на том, что начинает следующую. Только потому, что Томми не ерзал беспокойно и не говорил какую-то загадочную хрень более получаса, что поистине уже должно быть каким-то рекордом. И если это приносит Альфи больше покоя, чем он чувствовал за долгие дни, и если то, как он свернулся у подлокотника и притянул руку Альфи чуть поближе, заставляет его испытывать какие-то чувства, то это ведь никого больше не касается, да?              Как и тот факт, что, когда за окном начинает садиться солнце, он по-прежнему читает. По правде говоря, он настолько поглощен, что замечает это лишь потому, что низкие лучи начинают светить ему в глаза. Он кладет книгу на колени, выпрямляет спину и смотрит на стеклянную дверь.              — Вот именно поэтому, по большому счету, и стоит иметь домик у моря, а, Томми? — говорит он и кивает на пейзаж.              Томми бросает взгляд на окна и издает тихий утвердительный звук. Это кажется победой. Он все еще держится за рукав его рубашки, и рука Альфи каким-то образом полностью оказалась на подлокотнике кресла Томми. Он делает вид, будто не замечает. Словно это какая-то утраченная конечность, которая лежит там и вовсе не прикреплена к его телу через плечо.              Он включает настольную лампу и продолжает читать. Это довольно приятно — читать вслух. Вдруг он осознает, что никогда раньше так не делал. Цитировал, конечно. Он охотно пользуется любой возможностью применить слова людей мудрее себя, как бы мало их ни было, особенно если это служит для иллюстрации точки зрения. Но вслух он раньше никогда не читал.              Когда он дочитывает очередную главу, в комнате совсем темно, поэтому он оглядывается на Томми, чтобы посмотреть, как тот с этим справляется. Будет прискорбно, если он опять начнет себя царапать, вот и все...              Томми спит; пальцы его правой руки слабо вцепились в рубашку Альфи, а одеяло натянуто до самого носа. Его левая рука покоится на коленях, сжимая маленький предмет. У Альфи уходит мгновение на то, чтобы понять, что это каштан.              Он моргает. И раздражается, что грудь переполняет почти головокружительное чувство облегчения, поскольку вид Томми, наконец-то расслабленного, с закрытыми глазами, со слегка приоткрытыми губами и с разгладившейся на лице каждой складкой не имеет права делать его таким счастливым.              Хорошо. Томми спит. Значит, он может уделить себе немного беспрепятственного времени на то, чтобы просто... существовать и не волноваться о нем каждую чертову секунду.              Что ж. Не будет беды, если он немного посидит здесь и убедится, что он не проснется.              Как по команде, Томми слегка ерзает и хмурится. За неимением лучших вариантов Альфи открывает книгу и вновь начинает читать, так мягко и тихо, как может. Томми снова успокаивается, и он чувствует, как сам расслабленно откидывается в кресле.              И если несколькими часами позже он уснет в этом самом кресле с книгой на груди и с крепко спящим рядом с ним Томми, что ж, никому не нужно об этом знать.