Breathe Again

      — Сэр, может быть, сегодня вы переместите его в спальню?              Голос будит его. Но просыпаться так — странно, просыпаться так он уже отвык. Вместо того чтобы резко проснуться от испуга или плавать от одного кошмара к другому, он остается в скорее мягкой, теплой темноте, конечности тяжелые, а голоса лишь едва слышны. Знакомые голоса, но не те, что плохие, а те, которые, как все продолжают говорить ему, не являются настоящими.              — Не собираюсь я его таскать, — ворчит Альфи. Ворчит он много. Оттого голос его выходит этим тихим рокочущим звуком. Томми это нравится. — Если он хочет спать в кресле, то пускай себе и спит в кресле. Кажется, последние... три дня все шло прекрасно. Лучше же, чем совсем не спать, так?              — Да, но рано или поздно он всегда просыпается, и мне правда кажется, что ему удастся проспать всю ночь, если... — Раздаются шаги, и голоса стихают. Он погружается чуть глубже в подушки. Все хорошо, ему не придется возвращаться в ту комнату. Он останется здесь, где тепло, и безопасно, и где нет двери, которую можно закрыть.              Темнота вновь утягивает его вниз.       

***

             Вокруг тихо, когда он просыпается в следующий раз. Тихо и куда холоднее, чем раньше, а из-за того, что были слишком долго подтянуты к груди, ноги болят. Он вытягивает их и, открывая глаза и оглядываясь вокруг, нехотя сталкивается с темнотой, обнаруживая в комнате привычные вещи, которые всегда напоминают ему о том, где он находится. Полки, полные книг и диковинных безделушек, картина травянистого пейзажа, кресло, где Альфи сидит, когда читает после полудня. И книга тоже здесь, на столе, из нее торчит бумажка, обозначающая место, где тот остановился.              Тишина дома, где все спят, отличается от любой другой. И комната, почти начавшая приносить чувство безопасности в любой другой час дня, вдруг кажется совсем неправильной. Слишком тихо, и слишком темно, и слишком холодно.              Краем глаза он видит проблеск белой ткани. Он хватается за одеяло и сует руку в карман слишком больших брюк, сжимая пальцами каштан. Закрывая глаза, он пытается разобраться среди осколков в голове, сложить достаточно из них и отыскать что-то настоящее, на чем можно сосредоточиться, вспомнить, что произошло.              Они сходили на прогулку, а потом Альфи читал книгу, а потом он уснул. Они сделали это... сколько раз, лишь один?              Где-то в комнате раздается звук. Шелест ткани. Он дышит, пытается отогнать все остальные мысли и сосредоточиться на круглой гладкой поверхности каштана в руке. Пытается вспомнить, что произошло в книге, но это трудно, поскольку он то постепенно впадает, то выпадает из нее. Иногда все остальное становится слишком громким и действительно он слышит только звук самого голоса Альфи, без возможности расшифровать значение слов... Но тот все же читал, в этом он уверен. И они сходили на прогулку. На сей раз чуть дальше каштанового дерева, к скоплению колючих розовых кустов без листьев. А за день до этого Альфи показал ему большой дуб с дуплом. Томми подумал, что там, наверно, живет ворон, пока не вспомнил, что вороны строят гнезда.              Когда он открывает глаза, комната пуста, но все еще кажется, будто как раз за полем зрения кто-то есть.              Эстер сказала, что ему можно разбудить ее...              — Моя комната через кухню, а потом налево. Я оставлю дверь открытой, и если тебе понадобится что-нибудь, что-нибудь вообще, если тебе станет страшно, или если ты проголодаешься, или если тебе понадобится компания, ты можешь разбудить меня. Хорошо?              Когда она сказала, он кивнул, но он не станет ее будить, не хочет быть большей проблемой, чем он уже есть. Но здесь оставаться нельзя, это все, что он знает, поэтому он встает с кресла и берет с собой одеяло. Ночью везде всегда так холодно. Покуда Альфи и Эстер не спят, где-то всегда горит камин.              Голова немного кружится, так что ему приходится держаться за стену, прежде чем отважиться выйти в коридор и медленно зашагать в никуда. Может, пойти на кухню, просто чтобы узнать, теплее ли там?              И почему-то так будет безопаснее, поскольку Эстер будет не так далеко.              Дом Альфи большой и полный вещей. Книжных шкафов и полок, полных диковинных безделушек. Животные тут тоже есть. Они ему не нравятся. Они таращатся на него своими стеклянными глазами, напоминая ему о том, что ворон до сих пор не вернулся.              Но кажется странным, что у Альфи был бы ворон. Это какая-то бессмыслица. Он пытается собрать кусочки вместе. Всплывает что-то размытое: Альфи держит птицу и...              — Это ж, черт возьми, чучело, ясно?              Но он видел, как ворон двигался и летал, а потом появился у его окна. Стук-стук по стеклу.              Это тоже какая-то бессмыслица: птицы так себя не ведут и никто бы не стал держать ворона в качестве питомца, даже Альфи. Завтра ему стоит расспросить об этом Альфи или, может, Эстер. Эстер не стала бы злиться.              Он протягивает руку и касается гладких перьев ворона на шкафу. Тот остается неподвижным на жердочке, взгляд остекленевший, и он холодный на ощупь. Он настоящий, но не живой, как и остальные, в этом есть смысл. Рядом с ним стоит лиса, и он секунду колеблется, прежде чем позволить своим пальцам пройтись по ее мягкой шерсти.              Он идет и продолжает осторожно проводить пальцами по предметам, располагающимся на полке. Вскоре он проходит мимо гостевой комнаты, но не заходит внутрь, поскольку она ему не нравится: там тихо в плохом смысле и углы такие темные...              Потом он видит дверь, которая, должно быть, ведет в спальню Альфи. Он стоит у нее, слушая. Из-за двери раздается легкий храп. Кажется странным думать об Альфи, спящем в постели. Ему представляется образ того, как он лежит, распластавшись на спине, занимая своим большим телом весь матрас, и он хочет... хочет постучаться в дверь, разбудить Альфи и попросить почитать ему или просто быть рядом, настоящим, и твердым, и заполняющим тишину своим голосом.              Он быстро отходит от двери, продолжая идти по коридору. Пол под ним слегка покачивается.              — Тебе не стоит бродить по дому, Томми.              Лиззи осторожно кладет руку ему на плечо, так легко, что он едва чувствует.              — Давай положим тебя обратно в постель. Врач говорит, тебе нужно отдыхать.              Он крепко прижимает к себе одеяло и просто дышит. Настоящее оно, а не другие вещи. Он пытается выбрать кусочки, отсортировать, сосредоточиться на тех, которые, как он знает, настоящие: Альфи, прогулки и деревья, Эстер, приходящая с чаем, нежность голоса Альфи, отдаленный грохот, и мягкость и тепло рукава его рубашки под пальцами...              Когда голоса стихают, он начинает двигаться снова. По коридору, к тому, что может быть кухней, в этой части дома он не бывал никогда раньше.              Вдруг его ударяет очередная волна головокружения, и он хватается за что-то, чтобы удержаться, спотыкается и едва цепляется за полку. Она трясется, и раздается громкий грохот. Сердце начинает бешено колотиться, и дыхание перехватывает.              Он смотрит вниз и обнаруживает пол, полный разбитых осколков, острых и мерцающих в тусклом лунном свете, льющемся через окно. Как море кристаллов или...              — Сапфиров, может?              Осколки голубые, но, должно быть, от света луны, это всего лишь стекло, ничего более...              Он поднимает осколок, должен прикоснуться к нему, просто чтобы убедиться. Острые края сверкают.              — Ты мог бы сделать себе ожерелье, Томми, как то, которое ты подарил мне. Оно было бы красивым. Подошло бы к твоим глазам.              Он больше не хочет смотреть на стекло, но, из страха того, что увидит, и отвернуться не смеет. Пульс глухо стучит под тонкой кожей на его шее, прямо под челюстью, перекачивая кровь по жилам, так близко к поверхности...              — Это совсем не сложно. И спокойно.              Нет, нет, это не по-настоящему. Он не должен слушать.              Однако стекло настоящее, всего лишь стекло, но оно настоящее, и если оно настоящее, то он должен его поднять, иначе кто-то разозлится. Он начинает собирать осколки в руки, аккуратно складывая мелкие в больший кусок, так чтобы не порезаться.              — Томми?              Когда он вздрагивает, осколки со звоном падают на пол. Он вновь кидается поднимать кусочки, и шаги подступают. Лиззи подходит к нему, между ее бровей пролегает тревожная складка.              — Что ты тут делаешь? — спрашивает она, и он никогда не может ответить, ведь что ему полагается сказать?              Что больше никто не приходит. И в комнате так тихо, и постель холодная, и ему попросту не хотелось быть одному. Но думать так — эгоистично и глупо.              — Разве ты недостаточно обременил эту семью? Тебе еще и нужно, чтобы тебе прислуживали круглые сутки?              Он качает головой, вновь сосредотачивается на сборе стекла. Лиззи разозлится, какой была, после того как зеркало...              — Ах, положи на место, милый, я обо всем позабочусь.              Не Лиззи стоит перед ним, а Эстер, спокойная и стойкая, как и всегда, только с небольшой дополнительной морщинкой между бровей. Она садится на корточки рядом с ним, и скоро его плечи накрывает одеяло.              — Давай, чтобы не порезаться.              — Я не хотел... — шепчет он, укладывая стекло обратно, и удивляется, когда слышит свой голос.              — Нет, нет, конечно же нет, всякое случается. А теперь иди сюда, не хотелось бы, чтобы ты на него наступил.              Он позволяет себе отодвинуться на несколько шагов назад, устремляя глаза на стекло.              Оно утратило свой голубоватый оттенок, и рядом с ним вновь появляется Эстер, держа метлу. Он тянется за ней.              — Я могу...              — Вздор, я ведь профессионалка, — говорит она, начиная сметать стекло в кучку, и ямочки возвращаются к ее щекам. — Честно говоря, это к лучшему. Ваза просто кошмарная...              — Неужели так трудно дать мне спокойно поспать одну чертову ночь? Что тут творится?              Томми вздрагивает, хоть грубый голос и знаком.              Волосы Альфи торчат в разные стороны, и он, одетый только в шорты, идет по коридору, чуть-чуть прихрамывая. Каким-то образом без одежды он выглядит еще крупнее, большие мышцы и просторы теплой кожи... Почему-то Томми ловит себя на том, что таращится на его широкую грудь, не сводя глаз со всего нового.              — Ах, ничего, сэр, — говорит Эстер. — Всего лишь небольшая случайность.              Альфи смотрит на стекло, в то время как Эстер сметает все в кучку, а затем, щуря глаза, и на Томми.              — Случайность, да? — Он подходит ближе и возвышается над ним. Кажется, что его кожа излучает жар, и ему хочется прильнуть к ней. — Уверена в этом?              Он хватает его за запястье, — может, чтобы дать ему еще один каштан? — но нет, он лишь разгибает его пальцы и осматривает ладонь.              — Мистер Соломонс, что...              — Спрятал несколько, хм? Решил, что это выход попроще, чем море? — Альфи смотрит в другую руку и проходится ладонью по его бедру в поисках кармана. Вдруг все это становится слишком, и у него вырывается жалкий скулеж. Альфи приковывает его жестким взглядом. — Я, черт возьми, клянусь, Томми, если ты специально разбил эту хреновину, я облегчу тебе задачу и сверну тебе шею прямо сейчас.              — Мистер Соломонс, хватит уже! — резко говорит Эстер и делает два решительных шага к ним, хватая Альфи за плечо. Альфи все еще смотрит на него этими широко раскрытыми глазами, но делает шаг назад. Томми отводит взгляд на пол, к одеялу, которое снова оказалось там. Он хочет поднять его, но боится, что на него найдет очередной приступ головокружения.              Альфи и так уже злится, он не хочет сделать хуже.              Эстер раздраженно говорит:              — Прежде чем врываться сюда и кричать на нашего гостя, вы могли бы хотя бы привести себя в порядок.              Альфи издает оскорбленный звук, но она лишь подбоченивается и выпячивает грудь. Они пристально глядят друг на друга. Затем Альфи разводит руками, признавая поражение.              — Ладно, почему бы тебе не разобраться с этим? Я возвращаюсь в постель.              Томми ловит себя на том, что смотрит на его широкую удаляющуюся спину. Мышцы его плеч перекатываются при движении рук.              — Но, клянусь, если в итоге он истечет кровью где-нибудь на ковре, разбираться я с этим не собираюсь, — рявкает он. — И держись подальше от вазы в гостиной, она мне нравится.              Дверь спальни Альфи захлопывается.              Эстер фыркает и поднимает одеяло, вновь накрывая им плечи Томми.              — Манеры у этого человека, честное слово, — бормочет она и бросает взгляд на часы, стоящие на одной из полок. — Знаешь-ка что, все равно уже почти утро, так что возвращаться в постель теперь смысла нет. Может, пойдешь со мной на кухню?              Прежде чем Томми успевает найти ответ, его ведут по темному коридору.              На кухне он никогда не был. Она милая. Напоминает ему кухню на Вотер Лейн, но больше, чище. Возможно, дело в ощущении... дома, которое она источает. Кажется, с тех пор, как он был дома, прошла целая вечность.              — Вот так, — говорит Эстер и ставит чашку чая перед ним на стол. — Я положила тесто на ночь, так что сейчас оно должно быть готово. — Она кладет большую миску на стол и закатывает рукава.              Вскоре от жара печи в комнате становится тепло, и Эстер стоит по локоть в тесте.              — Итак, милый, любишь ли ты какую-нибудь еду? — спрашивает она, отирая лоб запястьем и оставляя на нем мучной след. — Видишь ли, я крайне уперта. И это хорошо, что ты справляешься с супом, но нам правда стоит попытаться накормить тебя чем-то твердым.              Томми потирает живот. Думает о грязи, заполняющей каждую полость.              — Может, что-то, что готовила твоя мама, когда ты был маленьким?              Один раз папа пришел домой с клубникой. И если бы это зависело от него, то большая часть досталась бы сестре и братьям. Но мама забрала ее и разделила поровну... Еще она дала ему дополнительный кусочек хлеба с маслом, а он был редким удовольствием.              — Давай, и это съешь, солнышко. Ты меньше, чем Джон.              Он мотает головой.              Эстер хмыкает и начинает формировать буханки из теста.              — Что ж, со временем мы это выясним.              Дверь открывается, и входит Альфи, одетый в брюки с подтяжками, болтающимися по бокам, и в рубашку с закатанными рукавами.              — По-моему, вы собирались вернуться ко сну, сэр, — весело говорит Эстер и принимается размещать буханки на противне.              — В такое время хрен заснешь, — бормочет Альфи, поднимает крышку чайника, смотрит внутрь и, бурча что-то бессвязное, идет за чашкой. — Если бы кое-кто мог просто остаться на месте, вместо того чтобы бродить по дому как какой-то неприкаянный дух, все было бы гораздо проще. Мне бы не помешало немного спокойного сна.              — Ну, сэр, если хотите, у вас на сон весь день в распоряжении, — говорит Эстер и накрывает одну из буханок полотенцем, откладывая ее в сторону. — Или это помешает каким-то важным обязательствам?              Томми застывает. Но Альфи только сверкает глазами и наливает чай в чашку.              — Напомни-ка мне еще раз, почему я тебя нанял.              — Потому что никто больше не стал бы вас терпеть, сэр, — язвительно замечает Эстер и накрывает второй противень.              Альфи ворчит что-то неразборчивое, но садится за стол. Томми кажется, что он видит, как уголок его рта дергается, и чувствует, как что-то пробуждается в груди. Что-то, помимо обыкновенно проживающей там тупой боли.              Некоторое время в комнате стоит тишина, но ни один из голосов не возвращается.              Эстер заново наливает чай в чашки, а Альфи листает газету, время от времени хмыкая и бормоча себе что-то под нос.              Вскоре комнату наполняет аромат теплого хлеба.              — Ну, если и это не поможет твоему ужасающему аппетиту, то тут уж черт знает, — говорит Альфи и, когда Эстер вынимает хлеб из печи, кивает на него. — Думаю, тогда ты безнадежен.              Томми обхватывает живот рукой, наблюдая, как Эстер нарезает хлеб на ломтики. Она ставит кусочек перед ним. Он не уверен, как объяснить грязь, что из-за нее он не может есть. Они посчитают его сумасшедшим, скажут, что это все у него в голове. И так и есть. Наверняка, ведь это не... люди же не могут быть вот так полны грязи, да? Но что толку твердить себе это, когда он чувствует, как она заполняет его внутренности холодной, тяжелой массой?              Он потирает живот. Кажется, будто грязь доходит до самого горла, отчего глотать невозможно.              Ее на самом деле нет. Как и всего остального: на самом деле нет. А есть он должен.              Когда люди приходят в первый раз, Лиззи пытается ему это объяснить.              — Мне жаль, Томми, но это единственный выход...              А потом она покидает комнату, и остаются только врач и люди в белых рубашках.              Он слабо отталкивает руки, когда трубку насильно запихивают в горло. Ему больно, и он не может дышать, она не помещается, и вся грязь мешает. Лиззи стает в дверном проеме, и он пытается дотянуться до нее, она не позволит им это сделать, она скажет им остановиться... Но она лишь смотрит на него печальными глазами.              Он поднимает хлеб и откусывает небольшой кусочек. Кажется, будто тот увеличивается во рту, но он жует и глотает. Горло смыкается вокруг него.              — Ну вот, не так уж и сложно было, да, — посмеивается Альфи. — Не надо выглядеть так, будто ты проглотил насекомое.              Он откусывает еще один кусочек и пытается на этот раз прожевать тщательнее.              Все лица вокруг него не выражают ничего, кроме холодной решимости, и не имеет значения, как сильно он им сопротивляется. Слезы текут по щекам, и он давится от вторжения в горло.              — Прошу, Томми, они лишь пытаются помочь.              Он пытается проглотить, но желчь подступает горлу. Давясь, он захлопывает рот рукой и каким-то образом успевает добежать до раковины, прежде чем извергнуть съеденную пищу. Желчь, и кровь, и грязь с поля...              Он хочет только, чтобы трубку убрали, но они не слушают, как бы много раз он ни давился и ни задыхался, и продолжают засовывать ее в горло.              Снова и снова его рвет, даже когда не выходит ничего, кроме желчи.              — О, ну разумеется, вот что мы теперь вытворяем. Твою мать, еще слишком рано для этой хрени. Не буду вам мешать.              Звенит посуда, раздается скрип стула, а потом невнятная брань Альфи стихает вместе с шагами. Хлопает дверь.              Томми смутно чувствует разгорающееся унижение в нутре и не успевает остановить вырывающийся всхлип.              — Мистер Шелби, нам не придется этого делать, если вы начнете есть самостоятельно, — говорит врач, когда они наконец-то убирают трубку, и он кашляет, и плачет, и...              Ноги подкашиваются.              ...и когда руки наконец отпускают его, он сворачивается в клубок под одеялом, обхватив голову руками и слыша свои всхлипы, пока в ушах раздается отдаленное эхо.              Руки возвращаются, но на сей раз они мягче. Их меньше.              — Все хорошо. Мы не будем торопиться. Ты не обязан заставлять себя что-либо делать, — говорит Эстер и потирает его плечо. Она также накидывает на него одеяло. Но он не может смотреть ей в лицо. Никому не может смотреть в лицо, он...              — Жалкий, никчемный...              Возможно, если он вытащит пулю...              — Нет, нет, ну нет. — Эстер крепко берет его запястье в свою руку, отводя от головы. — От того, что ты делаешь себе больно, ничего не станет лучше.              Пули нет. Голова все равно повреждена. Нельзя починить.              — Хорошо?              Он кивает, и Эстер отпускает его. Что-то немного шевелится.              — Вот вода. Я поставлю ее рядом с тобой, так что, когда будешь готов, можешь ее выпить.              Эстер поднимается на ноги, но не выходит из кухни. Она возится по хозяйству, время от времени напевая себе под нос и насвистывая. Он сосредотачивается на всех этих звуках и ни на каких других.              Стыд превращается в тупую боль в животе, а затем поднять глаза когда-либо снова кажется невозможным, хочется только оставаться так. Но наконец темнота под руками становится невыносима, поэтому он чуть-чуть запрокидывает голову и смотрит, чем занята Эстер. Она моет посуду, и, как будто чувствуя его взгляд, оглядывается на него и улыбается.              — Ничего страшного. Ограничимся пока супом. Нет смысла есть, если еда заставляет тебя так себя чувствовать.              Он кивает, и ему становится дышать чуть легче, берет стакан и смывает привкус желчи во рту. Эстер тоже кивает и возвращается к посуде.              — Знаю, по нему, может, и не скажешь, но он беспокоится, вот и все, — вдруг говорит она. — Мистер Соломонс. Конечно, он, может, и скрывает это под множеством... грубости и ругани, но ему есть дело. Он просто не всегда знает, как это показать.              Томми слышит слова, но они не имеют никакого смысла. У Альфи нет причин беспокоиться.              Он остается на полу до того момента, когда Эстер в конце концов приходит и отводит его к стулу. А потом он сидит там, молча наблюдая за ней. Пока внезапно дверь не открывается.              Альфи стоит, одетый в пальто, и со шляпой, взгроможденной на голову. Он прочищает горло и почесывает бороду. Затем он швыряет что-то в Томми. Второе пальто.              — Подумал, нам стоит придерживаться прогулок, — говорит тот. — Знаешь, соблюдать распорядок дня и... все такое. Имей в виду, если ты решишь начать блевать на это пальто...              Эстер громко прочищает горло, и Альфи сверкает глазами, после чего машет рукой на Томми.              — Ну давай, надевай.              Томми ловит себя на том, что подчиняется.              На улице облачно, а поле охвачено туманом, как будто с неба упало несколько облаков. Альфи, как обычно, разговаривает, и он держится рядом с ним, тяготеет к нему, не понимая почему. Может, потому, что Альфи твердый, и настоящий, и находящийся здесь, и если он достаточно близко, может, этого будет достаточно, чтобы дать ему опору, отогнать голоса...              Никто не хочет быть к нему так близко, это раздражающе и навязчиво. Но Альфи не возражает. Он много против чего возражает, но не против этого.              Он взял с собой каштан и держит его, крепко сжимая в руке.              — Я купил тебе кое-что, — вдруг говорит Альфи и запускает руку в гигантский карман своего пальто. — Ну, то есть, Эстер, по сути.              Томми останавливается и смотрит на пачку сигарет.              — Купила, когда была в городе, вчера. Ни хрена не стоит, правда, потакать этой твоей привычке. Курение — для тех, кто ест. Но хуже уже не станет, поэтому я подумал, что разницы никакой не будет. Давай.              Альфи подносит пачку чуть поближе, после чего вздыхает и вынимает сигарету сам. Томми вздрагивает, когда тот засовывает ее ему в губы, и зажимает ее из чистого шока. Альфи ухмыляется, и по уголкам его глаз бегут лучистые морщинки. Когда он так улыбается, у него добрые глаза, даже затуманенный... Тот зажигает сигарету, не спрашивая, и когда запах заполняет нос Томми, тело действует как будто по собственной воле: дым втягивается в легкие, пальцы оттягивают сигарету от губ, когда он выдыхает облачко. Реагируя на каком-то полузабытом инстинкте, он потирает сигарету о губы, прежде чем вложить ее обратно между ними, и жест заставляет нечто в груди заискриться, ведь это настоящее, и нормальное, и первое нормальное чувство за долгое время, и...              Альфи смотрит на него со странным выражением лица. Затем издает один из этих кряхтящих звуков, который может означать что угодно, и вновь начинает идти. Томми следует. Собирается с силами и сосредотачивается на том, чтобы заставить голос работать.              — Спасибо.              На сей раз останавливается Альфи, и, когда тот поворачивается, Томми стает на пятки, вздрагивая. Он ожидает какого-то рода выпада.              Альфи моргает и прочищает горло.              — Да, ну, это ж всего лишь сигареты, так?              Затем он продолжает идти. На этот раз, когда Томми следует за ним, он пытается сохранять дистанцию.              Не говоря ни слова, Альфи поворачивается, хватает его за рукав пальто и притягивает поближе.              — Лучше тебе оставаться тут. Не хочется, чтобы ты убрел куда-то, да? Немудрено и потерять тебя в этом тумане. Не говоря уже о высокой траве. — Он издает резкий смешок. — Да, ты ж совсем крошечный, не так ли?              Томми хмурится.              Альфи опять смеется, выглядя невероятно довольным собой.              — Ах, ну вы только на это поглядите. Почти сойдет за свирепый взгляд, вот это. Не сравнится с тем, какой был обычно, но близко. Кто бы подумал, что сигареты — такое хорошее лекарство?              Сложно продолжать хмуриться, когда лицо Альфи выглядит таким: совсем ярким и радостным. Так что Томми еще раз затягивается сигаретой и начинает идти к нему чуть ближе.