Breathe Again

      Томми перемещает яблочные кусочки перед собой кончиком вилки. Сдвигает их в кучку на одном краю миски. Сдвигает несколько из них на другом. Альфи молчит, но он чувствует исходящие от него волны раздражения, поскольку они сидят за этим столом куда дольше, чем тот считает приемлемым, и у него заканчивается терпение. Он насаживает один-единственный крошечный кусочек на вилку и кладет в рот. Тщательно пережевывает и силится не вздрогнуть, когда глотает.              Сегодня снова сложно. Каждый раз, когда он думает, что становится лучше, похоже, становится лишь снова хуже...              — Почему это так сложно, Томми? Почему с тобой должно быть так, черт возьми, сложно? — Терпение закончилось и у Лиззи.              После будет проще — как только он закончит есть. Альфи почитает ему, и порешает кроссворд, и они пойдут на улицу, а потом Альфи почитает ему. Все эти хорошие вещи. Он пытается повторять себе это и игнорировать то, как пульс трепещет очень близко к поверхности. Словно кожа на запястьях стала столь тонка, что он может сквозь нее ощутить вибрации — всегда учащенные и слабые.              Звенит фарфор, когда Эстер заканчивает мытье посуды. Она давно ничего не говорит, но он знает, что она переживает.              Альфи начинает раздражаться, Эстер начинает переживать. Итог всегда один.              В животе у него все сжимается, поэтому он опускает вилку и наблюдает за солнечным светом, сверкающем в серебре.              Сквозь звучание своего сердцебиения он едва слышит, как Эстер говорит им, что ей надо сбегать в магазин, и как Альфи ворчит ей в ответ. (Ага, да, ладно, хорошо. Посмотри, хороши ли апельсины. Может, мы бы могли расширить коротковатый список приемлемой для Томми пищи, хм?) За этим следует длинный вздох, и он напрягается, ничего не может поделать. Альфи разозлится, устанет от него и...              Дверь закрывается, когда Эстер уходит. Шелестит бумага.              — Если хочешь пойти на прогулку, придется поесть, — говорит Альфи твердо. — Такова вот сделка, ага? Нельзя все это время проводить, бегая по ветреным полям, растрачивая последние остатки своей энергии, а потом клевать положенную пред тобой еду, как очень маленькая и чертовски привередливая птичка. Слышишь? Ты должен поесть. Это не обсуждается.              Должен, ты должен...              — Томми, ты должен поесть. — Лиззи выглядит столь грустной, всегда выглядит грустной, но теперь рот ее дергается раздраженной гримасой с плотно сжатыми губами. — Иначе тогда нам бы не пришлось этого делать, я ведь знаю, как ты это ненавидишь.              Заставят, они собираются...              — Как же они дома умудрялись покормить тебя, хм-м? — ворчит Альфи, и бумага шелестит, когда тот переворачивает страницу. — Конечно, когда ты тут появился, ты был чуть похудее, но, по крайней мере, ты был... немного живым, поэтому как-то им должно было это удаваться.              Он заламывает руки под столом, хочется почесать, поскрести шрам и...              Трубка царапает и разрывает горло, когда ее насильно вставляют, и он не может дышать. Он отбивается, но рук слишком много.              — Держите его, ради бога...              — Вы делаете ему больно!              — Уверяю вас, миссис Шелби, эта процедура очень безопасна. Трудности возникают лишь ввиду его неустойчивого психического состояния. Он не понимает, что мы пытаемся помочь.              — Да вижу я, черт возьми. Он напуган!              — Если вы хотите, чтобы ваш муж остался в живых, это, увы, необходимо.              Лицо Лиззи размыто по краям, оно далеко, а потом близко, трудно видеть через слезы, и ему хочется протянуть к ней руки. Она скажет им прекратить... Она видит, что они причиняют ему боль, что он хочет их ухода.              Но она ничего им не говорит, вместо этого смотрит на него, костяшки ее белеют, когда она сжимает свои плечи.              — Томми, они лишь пытаются помочь, пожалуйста, постарайся успокоиться...              — Томми... — У него на плече большая, знакомая рука, та, что теплая — теплая, и сильная, и твердая. Стул скрипит по полу, когда Альфи придвигается поближе. — Все хорошо, оставайся со мной.              — Боже, я не могу... — В голове у него все звенит голос Лиззи, а пуля свербит и пылает внутри черепа... Старое желание убежать вцепляется в него, — беги, прячься там, где тебя не найдут, — борясь с более новым, странным желанием прижаться к Альфи, зарыться лицом в безопасность его застиранной рубашки и ждать, чтобы исчезло все остальное. До тех пор, пока не останется лишь голос Альфи и сердцебиение Альфи в его ушах. Ему не обязательно делать выбор. Альфи кладет тяжелую руку ему на шею, и он падает вперед, пока лоб не встречается с мягкой тканью и широкой грудью. Альфи успокаивает его. Нежно проводит пальцами по его затылку. Он дрожит. Дышит так быстро, что воздух застревает в горле.              — Ш-ш, Томми, все хорошо. Я с тобой, ага? — бормочет он. — Тут только ты и я, так что прямо сейчас мы являемся единственными людьми, которые имеют значение. Просто продолжай дышать и слушай меня, никого больше, ладно? Можешь сделать это для меня?              Он кивает Альфи в грудь; все что тот скажет, все что тот скажет он будет слушать и сделает, как ему велят... Не следует принимать решения, поскольку что-то не так, что-то не так у него с головой, он знает, знает, что не может себе доверять...              — Тебе нужно слушать врачей, Томми, они лишь пытаются помочь.              Слушать врачей, а не голоса, пускай Грейс и говорит ему обратное, и ее он тоже не должен слушать, и трудно понять, какому из всех голосов он должен доверять...              Альфи до сих пор не отталкивает его, не перестает прочесывать его волосы пальцами, как будто ему нет особо дела до того, как он к нему жмется. Томми не может разобраться, почему иногда ему не позволено быть близко вообще, а иногда Альфи берет и обнимает его... Тогда он ничего не может поделать, кроме как придвинуться поближе, тело словно делает эти вещи само по себе, его тянет в это теплое, крепкое объятие.              И он в безопасности.              В безопасности, в безопасности, в безопасности, Альфи держит его в безопасности, и он должен слушать Альфи, и покуда Альфи разрешает ему быть здесь, и слушать его сердцебиение, и чувствовать его тепло, с ним все будет в порядке.              Наконец паника гаснет достаточно для того, чтобы поглощающий его туман рассеялся, орущие хором голоса становятся тихим гулом на задворках сознания. Это приводит его в изнеможение, безвольно висящим в руках Альфи.              — Ты не можешь заставить меня, — шепчет он.              Альфи хмыкает, но в этом есть вопросительный тон.              — Не могу заставить тебя сделать что, Томми?              — Поесть.              — Да может он, просто пока еще не придумал как. Вот только подожди... — Он глубже вжимается лицом в ткань рубашки Альфи, надеясь, что биение его сердца заглушит голос Грейс. Альфи вздыхает. Пальцы запускаются в его волосы, нежно перебирая их. Ритмично, успокаивающе. Это заставляет Томми желать растаять, пододвинуться еще ближе, пока не останется ничего, кроме окружающей его безопасной теплоты Альфи.              — Думаешь, я не знаю? — бормочет Альфи, и обернутая вокруг него рука слегка передвигается, притягивая его до невозможности ближе. — Да черт, я ничего не могу... заставить тебя сделать. Поэтому-то это все так сложно, не так ли? Конечно, никому и никогда не удавалось заставить тебя что-либо сделать, так что ни черта нового.              Он проглатывает вдруг прикатившуюся к горлу желчь, отвечая дрожащим голосом:              — Я пытаюсь.              — Да, да, пытаешься, я знаю, — говорит Альфи, и голос его мягок. Словно сейчас ночь и они лежат в постели. Он тихо добавляет, будто невзначай: — Почему это так трудно, хм, Томми? Вся эта... штука с едой.              — Не знаю.              — Сегодня мы прямо разговорчивые, да? — Гортанный смех Альфи рокочет у уха. Это приятный звук. — Что ж, давай-ка ты попробуешь съесть... скажем, как минимум половину, пока я заканчиваю читать газету, хм? Я почитаю для тебя вслух, звучит неплохо, так?              — Мы можем пойти на прогулку?              — Да, да, конечно, можем. Ты не... ну, глупо было угрожать этим. Мы все равно будем ходить на прогулки. Даже когда ты не ешь. Сдается мне, от сидения дома тебе лучше не станет. Но сначала попытаемся поесть, хорошо? — Все еще держа одну руку обернутой вокруг него, он дотягивается до миски и ставит ее перед ним. Томми не поднимает голову с его груди. — И покуда ты не начнешь ронять мне яблоки на брюки, оставайся здесь.              — Они мятые.              Альфи поднимает обе брови так высоко, что они могли бы исчезнуть под волосами. Томми указывает на одну из складок, чтобы внести ясность.              — Ох, так ты хочешь мне сказать, что пускай они из-за тебя еще и испачкаются? Я невероятно оскорблен тем, что бы ты ни подразумевал, поскольку, позволь тебе сказать, кое-какие чертовы стандарты касательно моего гардероба у меня имеются. Твоя наглость... — продолжая бурчать себе под нос, Альфи начинает перелистывать газету, чтобы отыскать нужную страницу. Томми снова берет вилку, сильнее расслабляясь в полуобъятии.              И в течение оставшейся трапезы в голове его относительно тихо.       

***

      Сегодня на прогулке они заходят немного дальше. Воздух такой холодный, что на своем пути вниз жжет легкие, и Томми обильно втягивает его попеременно с сигаретным дымом.              — Надо было дать тебе пару варежек, — бормочет Альфи, смеряя взглядом его трясущиеся руки. Они замерзли, но он не возражает. Так руки кажутся реальными.              — Ну, обещаю, независимо от того, дрожат они или нет, они реальные, могу дать тебе визуальное тому подтверждение, приятель, — говорит Альфи, и на миг он задается вопросом, умеет ли тот читать его мысли, но, наверно, он просто сказал вслух. Иногда случается.              На улице быть легче. Его окружает шелестящая трава и скрипящие ветки, а ветер гладит по лицу. Здесь он может дышать.              — Пожалуй, надо было надеть на тебя и еще один шарф, — продолжает Альфи все тем же ворчливым тоном, отчего грудь его наполняет нечто странно теплое, пускай и ненадолго, потому что это заставляет его почувствовать, будто ему есть дело...              — Да с чего бы ему было дело? Кого ты надурить пытаешься, Томми? — Возражение столь же быстрое и едкое, что и всегда.              Он придвигается чуть ближе к Альфи и вытряхивает голос из головы. Альфи не комментирует это.              Альфи отводит его к деревянной скамейке, к той, которую он никогда не видел. Не то чтобы тут и была еще одна скамейка, на что указывает Альфи, когда усаживает его отдохнуть вопреки тихим возражениям Томми. Ему не нужен сейчас отдых. Но если Альфи считает, что нужен, то, наверно, лучше слушаться. Он должен слушать Альфи. И вид хороший: травянистая плоскость покрыта инеем, а земля вдалеке снисходит скалой. За обрывом он видит океан, спокойный и синий. Угроза не столь велика, когда тот так далеко. Альфи сидит рядом с ним, с энтузиазмом описывая разные виды облаков и их значение для погоды. И на эту тему у него, видимо, размышлений много. Томми может просто сидеть и слушать, наконец чувствуя, как оседает дискомфорт от завтрака сегодня утром. Пока Альфи, все еще не отводя глаз от облаков, не произносит:               — Так вот, эта проблема с едой... Я все думал, пытался понять, каким чертом им это удавалось дома. И пускай на то, чтобы прийти к выводу, ушло больше времени, чем следовало бы, я могу лишь предположить, что имело место принуждение.              Сердце его падает в желудок, а грудная клетка будто съеживается вокруг легких, выдавливая из них весь воздух. Дрожь начинается чуть не мгновенно, вкупе с судорожными вдохами, паника столь внезапна и сильна, что у него кружится голова.              — Знаю, ты не хочешь говорить об этом, — добавляет Альфи, до сих пор не глядя на него. — Об... обо всем, правда, но особенно об этом. Но я продолжу задавать вопросы, знаешь. Время от времени. Нехорошо держать все это в себе.              Он прячет голову в плечи и делается маленьким, таким маленьким, чтобы никто не мог его увидеть, никто не мог его увидеть, или разозлиться, или разочароваться, или...              И он ничего не говорит, но слишком поздно, поскольку Альфи и так все понимает.              — Черт, — вздыхает он. — Черт, да, ладно. Следовало бы догадаться. — Он потирает лицо рукой и тяжело опускает локти на колени. — Не диво, что с этим теперь так сложно. Наверно, должен был раньше догадаться, но, полагаю, я не думал... ну, это как-то чересчур, и все. Впрочем...              Томми встает со скамейки и пускается через мерзлую траву в никуда. Просто отсюда. Подальше. Но не успевает он далеко уйти, как вокруг его плеча смыкается рука.              — Ладно, хватит нам пока вопросов. Но ты никуда не убежишь, особенно не в ту сторону, поскольку там ужасно крутые и высокие утесы. И мне все еще надо решить сегодняшний кроссворд, и для этой задачи мне точно потребуется твоя квалифицированная, пускай и тихая, экспертная оценка.              Он смотрит вниз на траву. Тепло от тела Альфи просачивается в него, когда он подходит ближе. Приземляет его на месте.              — Не буду допытываться, — добавляет Альфи ставшим мягким голосом. — И здесь тебе не нужно волноваться ни о чем из этого. Хорошо? Просто... присядь, ага? И смотри на облака, и деревья, и всю эту природу, которая тебе, похоже, очень нравится.              Он снова садится. Притягивает руки ближе к груди в попытке унять дрожь.              Верный своему слову, Альфи вновь принимается рассказывать об облаках. В следующий раз он делает паузу, через много минут, лишь чтобы бросить взгляд на Томми и сказать:              — Не холодно, хер там — у тебя губы синеют.              Он пожимает плечами, ответом на что служит только очередное громкое хмыканье.              — Да ничего, — говорит он.              Альфи наблюдает за ним еще мгновение, перед тем как снять и швырнуть в него свой шарф.              — Ох, какого хрена, бери уже, — говорит он, когда Томми не шевелится.              Он не знает, что делать.              Альфи оборачивает шарф вокруг его шеи, до самого носа.              — Ну вот. Немного лучше, правда?              — Ты замерзнешь. — Шарф приглушает слова, но он теплый и мягкий и он не может заставить себя снять или опустить его. И Альфи выглядит таким довольным.              — Да не-е, мне нормально. Видишь ли, готовка Эстер любезно предоставила мне как минимум пару лишних килограмм, чтобы не мерзнуть, в отличие от тебя, — говорит он и похлопывает себя по животу, ерзая и откидываясь на скамейке, позволяя голове упасть назад и закрывая глаза. Солнце вышло из-за облака, проливая на них теплые лучи света.              — Я, например, считаю, что солнцем лучше всего наслаждаться, когда на улице холодно, — говорит Альфи. — Таким образом не приходиться иметь дело с изнуряющей жарой. Вот в чем на самом деле проклятье «погоды», не так ли? Ее всегда слишком много... — Он пускается в длинную лекцию на эту тему, все еще не открывая глаз.              Томми тоже закрывает глаза, сосредотачиваясь на теплых лучах на лице, на голосе Альфи, на отдаленном шелесте ветвей и наполняющем нос холодном чистом воздухе. Вдох и выдох. Когда он выдыхает, воздух теплый и застревает в шарфе вокруг лица. Шарф пахнет Альфи. Альфи пахнет... мылом. Трубочным табаком. И чем-то еще, что у Томми не получается распознать.              Прямо тогда в голове его блаженное спокойствие и тишина.              Словно ветер сдул все плохое.              Долгое время тихо.              Наконец он осознает, что Альфи тоже молчит.              Ему приходится открыть глаза, чтобы убедиться, что он все еще здесь, что это по-настоящему.              Альфи просто смотрит на него, нахмурив брови и слегка склонив голову набок. И это не слишком необычно: Альфи часто смотрит на него со странного рода пристальностью, как будто может видеть его насквозь. Даже раньше. Когда они сидели в его кабинете в Кэмдене. В той другой жизни. Но сейчас в них появилось нечто иное, в его глазах странная мягкость, должно быть, из-за теплого солнечного света. Это заставляет сердце Томми на миг остановиться в груди. Ведь прошло так много времени с тех пор, как кто-то на него так смотрел. Нежно. Почти ласково. Он знает, что, должно быть, ошибается, поэтому ему остается ломать голову в попытках понять, и в итоге он снова смотрит на Альфи.              Рука Альфи лежит на спинке скамейки, рядом с плечами Томми.              Когда они оказались друг к другу так близко?              — Есть этот миф, — говорит он тихо, по-прежнему смотря на него. — Греческий бог солнца Гелиос — ведь этим ублюдкам мало было одного Бога, нет, им обязательно надо было иметь несколько, но я не об этом. Так вот, Гелиос — он разъезжал по небу со своей каретой, волоча за собой солнце. И он был красивым малым, так? Как все эти греческие боги. И эта... лесная нимфа однажды утром мельком увидела его. Влюбилась по уши, конечно. После этого она каждый день сидела там и за ним наблюдала... — Дыхание Альфи создает клубы дыма вокруг них. — И сидела она так неподвижно, что в итоге, одним днем, она превратилась в цветок, можешь себе представить. Это якобы объясняет, почему они обращаются лепестками к солнцу. Знаешь? Цветы.              Томми моргает и спускает шарф, чтобы открыть рот.              — Цветы?              Альфи хмыкает:              — Ага. Цветы. Так что лучше тебе быть поаккуратнее со слишком долгим сидением на солнце.              — Этого на самом деле не было, — рассуждает он, не зная, всерьез Альфи или нет. Может, он не понимает? Раньше было куда проще читать между строк и распутывать то, что ему говорили. Альфи улыбается, и в глазах его такая теплота, и ему хочется понять, но все его мысли разом обрываются.              — Ну, кто знает, — говорит он. — В смысле, никто из нас не был этому свидетелем, но не значит же, что этого не было. Но тебе бы это подошло — быть цветком. Тебе, небось, еще и понравилось бы: тогда ты действительно мог бы обходиться одним только солнечным светом да чуточкой... воды. — Он умолкает в конце слов, притихая.              Они так близко, что Томми может ощутить горячее дыхание на коже. Кончики пальцев легонько касаются его плеч.              А потом все, что он может услышать, — собственное сердце, бьющееся о грудную клетку, и ему хочется... хочется...              Альфи моргает и прочищает горло, отодвигаясь всем телом, чтобы уставиться на море.              — Сдается мне, пора обратно. От шарфа немного толку, особенно такому хрупкому созданию, как ты. Вот простудишься, и мне вовек не наслушаться от Эстер.              Потом он встает и начинает идти обратно к дорожке решительным и быстрым шагом.              Томми поспевает с трудом всю дорогу домой.       

***

      — Мне кое-что приснилось прошлой ночью...              Они в промежутках между книгами. Альфи только что закончил читать последнюю главу и не утруждает себя тем, чтобы сходить к книжной полке и найти следующую часть серии — ему вполне комфортно здесь с Томми, свернутым у него под боком. И Томми все равно, кажется, находится на грани засыпания, ему нужны лишь эти несколько дополнительных мгновений, чтобы полностью успокоиться, так что пускай будет бессмысленный рассказ обо сне.              — И во сне мне пришлось прятаться от стаи волков. — Томми хмыкает и тычет в него носом — явный признак того, что он хочет, чтобы Альфи продолжил гладить его по волосам. Альфи повинуется. — Что может показаться трусостью, но я тут не отвечаю, так. Что ж, по-видимому, спрятаться можно было только в наземном бункере. В форме купола.              Зевание Томми кажется очень сочувственным к трудному положению с волками. Все еще весьма удивительно видеть, каким он становится спокойным, когда они рядом, когда пальцы Альфи прочесывают его волосы. Альфи должен признать, это вызывает у него чувство гордости.              — Только вот там было полно других людей, тоже прячущихся от гребаных волков, но которые спланировали все лучше меня. Так что вместо этого я решил забраться на купол. План не очень, но что поделать, да? Но забраться на куполообразное металлическое сооружение это куда сложнее, чем кажется...              Дыхание Томми становится ровным и глубоким, и он перестает говорить, просто лежит и слушает его, чувствуя, как веки все тяжелеют и тяжелеют, пока держать их открытыми не перестает быть возможным. Он позволяет им закрыться.       

***

      Покрывало тихонько шуршит, когда Томми ворочается в постели, и это моментально вытягивает его из дремы.              — Еще не спишь? — спрашивает он тихо. — Хочешь, достану другую книгу?              Ответа нет, поэтому Альфи открывает глаза, только чтобы оказаться смотрящим прямо в глаза Томми. Они такие яркие. Даже в темноте спальни они будто сияют собственным светом. Яркие и такие чертовски голубые. Самые голубые глаза, которые он когда-либо видел... Томми придвигается чуть ближе. Они почти касаются друг друга лбами. И он закусывает язык, сжимает руки в кулаки, чтобы устоять перед желанием преодолеть расстояние между ними. Он это может. Может контролировать себя и эти... желания.              Пока вдруг больше не может.              И целует его.              Потом все как в тумане.              Губы Томми мягкие и податливые на его губах, они охотно приоткрываются и дают ему взять контроль. Альфи так и поступает. Он углубляет поцелуй и оборачивает руку вокруг талии Томми, притягивая его ближе. Он переворачивает его на спину, и Томми идет на поводу, позволяет ему делать то, что он хочет. Даже раздвигает для него ноги, с готовностью и нетерпением, словно он был создан для этого и только для этого. Альфи трется об него, вдавливает в матрас, покрывая поцелуями каждый участок кожи, до которого может достать. У него так стоит, что кружится голова. Это раскаленное вожделение, что искореняет все другие мысли, кроме желания полностью погрузиться во влажный, тугой жар...              — Альфи, — выдыхает Томми хриплым, прерывающимся голосом. — Мне нужно...              — Да? Что тебе нужно, дорогой? — спрашивает он, выцеловывая дорожку вниз по его челюсти. — Скажи мне. — Томми стонет, и этот звук посылает разряды возбуждения по спине Альфи. Тонкие ноги крепко обнимают его бедра, впиваясь пятками под ягодицы.              — Прошу...              — Я хочу услышать, как ты это скажешь.              Томми поднимает на него глаза, уверенно встречается с ним взглядом. Никакого панического блеска или далекого тумана, лишь этот ясный, голубой взор. Наконец присутствующий. И это выбивает весь воздух из легких Альфи. У него на затылке появляется рука, а потом Томми притягивает его для очередного поцелуя, голос дрожит у его губ:              — Ты. Мне нужен ты.              Альфи открывает глаза и обнаруживает себя в окружении чернильной темноты, сердце его стучит в ушах, а на губах до сих пор держится ощущение чужих мягких губ. Томми здесь, лежит, свернувшись на боку к нему спиной, рука Альфи обернута вокруг его тонкой талии и крепко прижимает его к груди. И у Альфи каменный стояк, в поясницу Томми упирается очень очевидная эрекция.              Он буквально отбрасывается от Томми и из постели, и это гребаное чудо, что тот не просыпается. Но он не просыпается. Он продолжает спать, потому что он спал, слава яйцам, руки его уложены под подбородок, а пальцы слабо сжимают любимое одеяло. Альфи стоит возле кровати, пытаясь успокоить свое судорожное дыхание и сбить смесь паники и томительного возбуждения. Черт. Черт, черт, черт...              Томми немного ворочается и покрепче сворачивается в свой защитный клубок, как будто уже чувствует, что в постели он один, но не открывает глаз.              Не в состоянии ясно мыслить, Альфи, слегка пошатываясь, идет в свою спальню, срывает с себя потную рубашку и отбрасывает ее на пол. Нужно остыть, скрыть следы ото сна. На пол отправляются и брюки, он двигается дальше в ванную, подходит и встает перед раковиной, наполняя руки ледяной водой и окунаясь в нее лицом. Это мало чем помогает. Кровь по-прежнему кипит в жилах, и у него по-прежнему каменный стояк. Неровное дыхание Томми эхом отзывается в ушах, и он почти может ощутить эти ноги, плотно обернутые вокруг его бедер.              Черт, черт, он не может думать об этом, не может делать это. Томми полностью зависит от него. Он... уязвим и беспомощен и по какой-то проклятой причине доверяет Альфи свою чертову жизнь.              И вот он здесь, видит сон о том, как трахает его в той же постели, в которой держал его в течение бесчисленных ночных кошмаров.              C сердитым ворчанием он идет к своей кровати и ложится на спину, засунув руки за голову. Он проспится, так? Просто полежит здесь, успокоится, а завтра это станет очередным бессмысленным сном. Но он все еще слышит звенящий в голове голос Томми, хнычущий и стонущий, и он может представить, как эти длинные ресницы закрываются с трепетом, когда он...              Его решимость рушится в считанные секунды, и он сует руку в трусы и обхватывает член пальцами. Тот такой твердый, что вздрагивает в кулаке, и он потирает набухшую головку большим пальцем.              — Трахни меня, Альфи, прошу... — Томми раздвигает для него ноги с готовностью и распутностью. Полностью его и только его. Поднимает на него эти огромные голубые глаза, полные обожания.              Он был бы нежен, сделал бы ему хорошо. Вытрахал бы из него все напряжение и все плохое, пока тот не обессилел бы так, что раз в кои-то веки спал бы спокойно. Томми бы подрагивал и льнул к нему. И он бы заставил его кончить так сильно...              — Альфи...              Он кончает за несколько секунд, все тело его содрогается, воображая Томми под собой, вокруг себя, тугого, и влажного, и горячего.              Чувство вины, что приходит после этого, почти удушающе. Сколько ни повторяй «это был всего лишь чертов сон», легче не становится, ведь жить в отрицании вечно невозможно и в глубине души он знает, что дело вовсе не ограничивается этим.              Ему не удается заснуть до тех пор, пока через шторы не струятся первые лучи солнечного света.