Breathe Again

      Каждую ночь он говорит себе, что это последняя ночь договоренности, — если ее можно так назвать, учитывая ее импровизированное происхождение, — когда он засыпает рядом с Томми в гостевой комнате. Но дело ведь в том, что это помогает. Отваживает Томми блуждать по коридорам подобно неприкаянному духу. И тогда перестать это делать кажется полным безумием. Вчера он попробовал: после того как Томми заснул, свернувшись калачиком к нему слишком близко, сложив обе руки под подбородком и уткнувшись лбом в ногу Альфи, он покинул свое прислоненное к изголовью кровати положение. Но в ту секунду, как вес его сошел с матраса, Томми начал шевелиться, издавая тихие звуки и обыскивая матрас ладонью, как будто уже ощутив, что его собираются оставить одного. И, да, Альфи просто не мог заставить себя оставить его одного. Поскольку привело бы это лишь к тому, что Томми снова ушел бы к креслу, а после был бы еще один день пустых взглядов и бесед с невидимыми воронами и призраками.              Это не совсем комфортно — спать в одежде на одеяле и просыпаться с затекшей шеей, почему-то ощущая большую усталость, чем когда он ложился спать. Но альтернатива немного раздеться и... спать под гребаным одеялом еще хуже, поскольку тогда создастся впечатление, будто явление это запланированное и постоянное. Что есть неправда. Ведь каждый вечер он говорит себе, что завтра почитает книгу, подождет, пока Томми заснет, а потом вернется в собственную постель. Не упоминая уже о том, что если он действительно ляжет под одеяло, то нельзя будет отрицать, что они стали делить постель — идея, поглубже задуматься над которой Альфи отказывается.              И все же, несмотря на все, каждую ночь он ловит себя на том, что остается.              Вчерашний день исключением не был, осознает он, просыпаясь с металлическими частями подтяжек, впивающимися в спину, и c воротником рубашки, неудобно задравшимся вокруг талии.              Томми прилепился к нему, свернувшись как можно ближе, уткнувшись носом ему в грудь и слабо завив кулак в его рубашку, которую до этого сжимал до побеления костяшек. Вот так, в утреннем свете, события ночи кажутся далекими. Слезы засохли на ресницах Томми, и он столь неподвижен и тих. Трудно представить себе, что Альфи пришлось провести большую часть ночи, держа его в тисочной хватке, только чтобы не дать ему полностью развалиться во мраке.              Прямо тогда Альфи совсем уж тепло и удобно и отодвигаться не хочется. И вдобавок это может разбудить Томми, а потом между ними настанет невероятно неловкий момент, когда им придется лежать без сна в одной постели без оградительного щита ночной темноты. И этого Альфи до сих пор пытался избежать.              И это... это хорошо, правда? Нет смысла отрицать, что зрелище это приятно: Томми, с утренними лучами, падающими на веснушки и бледную кожу и словно задерживающимися в темных прядях волос. Эстер их вчера подстригла. И побриться помогла. (Чтобы он почувствовал себя собой, сэр. Мне кажется, это может пойти ему на пользу. А оставлять его с лезвием наедине я не собираюсь). Ранее выбритые бока не столь строги, как Томми обычно предпочитает, лишь аккуратно подрезаны, достаточно длинные для того, чтобы слегка прикрыть шрам, а более длинные пряди на макушке по-прежнему достаточно длинны для того, чтобы завиваться на концах. Не то чтобы Альфи уделяет особое внимание этому или тому, как они теперь спадают ему на лоб, мягко завиваясь на висках. Так он должен стать больше похожим на самого себя, но почему-то бритье подчеркнуло глубокие впадины его щек. Но выглядит он и правда лучше. Чуть менее косматым. И свету теперь можно разойтись, лечь на острые края его скул и челюсти. И, будучи кем-то, кто всегда ценил красивые вещи в общем и красивых мужчин в частности, и кем-то, кто за последние несколько лет особенно изголодался по последнему, Альфи не стыдно признать, что он находит это зрелище приятным. Совсем как смотреть на картину: нечто красивое, чем восхищаешься издалека — сейчас не то чтобы издалека, ведь все по-другому, когда объект упомянутой картины решил сойти с рамки и свернуться калачиком рядом с ним в постели, но, если честно, это значения не имеет.              Прямо тогда Альфи ощущает одновременно полный покой и все же напряжение. Словно он мог бы навсегда вот так остаться: просто слушать дыхание Томми, чувствовать тепло чужого тела рядом с ним, в то же время болезненно осознавая, что все это чертовски хрупкое...              Томми тихо выдыхает немного воздуха и утыкается носом ему в грудь, и его сердце будто замирает. Похоже, ему наконец пора вставать с постели.       

***

             День проходит приятно медленным и однообразным ползком без каких-либо слишком неприятных сюрпризов. Томми проводит день сносно: кажется, осознает свое окружение и несколько произнесенных им слов предназначаются Альфи и Эстер, нежели каким-либо невидимым голосам.              Этот вечер находит Альфи в гостиной сидящим перед потрескивающим камином с сегодняшним кроссвордом на коленях, в то время как Томми дремлет под своим одеялом в кресле. Альфи подумывает тоже подремать. Но план прерывается, когда заходит Эстер, одаривая спящую фигуру Томми пронизанным нежностью обеспокоенным взглядом, после чего подзывает его в коридор. Едва подавляя вздох, он встает с кресла и задается вопросом, кто тут на самом деле стоит у руля...              Эстер проводит его до самого конца коридора, прежде чем вполголоса произносит:              — Сэр, я знаю, вам не понравится эта идея... — Она делает паузу, чем, вместе с резкими складками на лбу, сообщает ему, что да, он совершенно точно не оценит то, что бы она ни собиралась сказать. Она поджимает губы и продолжает: — Но я думаю, что нам придется вызвать врача.              В ответ на предложение Альфи раздраженно говорит:              — А-а, просто блестящая идея. Что-то у нас тут все стало как-то слишком спокойно, правда? Да, давай приведем сюда третье лицо, он будет просто без ума.              — Он все еще ничего не ест, — отрывистым тоном говорит Эстер. — И, знаю, это лишь одна из многих проблем, но правда в том, что, если он продолжит так мало есть...              — Да ест он. Может, рацион его и действительно не очень разнообразен — суп да мед — но я уверен, что он держался на одном лишь виски и сигаретах многие годы, поэтому, наверно, это больше того, к чему он привык.              — Этого слишком, слишком мало, — говорит Эстер, еще сильнее понижая голос. — Разве вы не заметили, что он похудел с тех пор, как появился здесь? Может, от всех прогулок ему и есть какая-то польза, но он однозначно чахнет.              Альфи бросает взгляд через плечо, как будто Томми вдруг появится там и начнет подслушивать разговор. Было бы не слишком удивительно, учитывая все, ведь у него есть привычка тихо появляться, если его оставляют одного слишком долго. Но коридор пуст.              — А ты не можешь просто... попытаться немного изменить супы? Положить в них сало? — Эстер уж было открывает рот, чтобы возразить, но он поднимает руку в умиротворяющем жесте. — Я просто... Ему наконец-то стало лучше, ладно? Не сильно, конечно, но... ну, кое-что, возможно, идет в верном направлении. Если приведем врача, это может вставить палки в колеса.              Не говоря уже о том, что Альфи не слишком горит желанием позволять кому-либо вне этих стен узнать о том, что на данный момент он укрывает у себя в доме не вполне вменяемого Томаса Шелби, как бы он ни доверял собственному врачу. Кажется ненужным риском.              Когда он говорит ей это, Эстер вздыхает, а затем одаривает его удрученным «хорошо».              И на этом пока все.              Однако, как выясняется, это одна из тех вещей, которые не исчезают только потому, что Альфи того хочется. И два дня спустя, в остальном спокойным вечером, уходя из спальни Томми, он слышит глухой стук, доносящийся из ванной комнаты. В которой он только что оставил Томми самостоятельно выбираться из ванны. Альфи по-прежнему не может заставить себя оставлять его в ванне одного, предпочитая сидеть на табуретке и наполнять тишину размышлениями обо всем важном и не очень. Впрочем, когда приходит время вылезать из ванны, для этого он обычно покидает комнату. И теперь громкий стук заставляет его развернуться на каблуках и заторопиться обратно.              — Томми? — Он бьет ладонью по двери до тех пор, пока вся она не сотрясается в своей раме. Тогда он распахивает ее.              Томми лежит неподвижно, распластавшись ничком, и столь побледневший, что кожа его, кажется, сливается с кафельной плиткой. По причинам, в которые Альфи не собирается вникать, — но он бы поставил хорошие деньги на то, что одной из них является его полная и законченная ублюдочность, — он замечает, что задница у Томми весьма впечатляющая. Ну правда, как можно винить его за это? В конце концов, он видит ее впервые. Впрочем, мысль эта пролетает быстро, поскольку ее подавляет и заполняет всю его голову мысль следующая: черт, черт, это очень плохо. Тогда все становится столь очевидно: каждый костлявый угол, пробивающийся через кожу Томми, каждое выступающее ребро, синяки, идущие вдоль позвоночника, и лопатки, торчащие как сломанные птичьи крылья...              Альфи хватает полотенце и бросает наобум поверх этих тощих бедер благопристойности ради. К счастью, Томми кряхтит и слегка сдвигается, уже приходя в себя.              — Черт возьми, сам даже из ванны выбраться не можешь, а? Я что, слишком многого прошу? — шипит он, садясь на корточки и сглатывая, чтобы удержать подступающий к горлу ком. Ему едва удается воспротивиться побуждению оторвать Томми от пола и потрясти его, жизненный опыт напоминает ему, что если он ударился головой, то это невероятно плохая идея. У самого Томми, похоже, другие идеи, потому что он переворачивается на бок, пытаясь подняться с пола на трясущихся руках.              — Нет, нет, оставайся лучше там, — говорит он и хватает его, тяжелые руки приземляются на его костлявые плечи. — Не знаю, в каком состоянии твоя голова после такого падения. Может, упадешь опять.              Явно не понимая, Томми снова пытается сесть, слабо отбивая руки Альфи, но не попадая по ним. Проблеск голубого становится виден под длинными ресницами, но он, кажется, не может зафиксировать на чем-либо свой взгляд. Его уже начинает трясти, влажная кожа сплошь покрывается мурашками. Альфи осматривается в поисках еще одного полотенца и находит два. С некоторым усилием он расстилает одно из них на холодной плитке и осторожно переворачивает Томми на спину, поддерживая его голову на другом.              — Так, ноги вверх, — говорит он и хватает табуретку, обычно предназначенную для его дежурства во время принятия Томми ванн, поднимает его ноги на нее. Из-за этого полотенце опасно сползает вниз по его бедрам, ну просто обязано оно сползти, да?              Томми, идиот, вновь предпринимает попытку сесть, и Альфи опускается обратно на безжалостную плитку, держа руками его плечи хваткой достаточно крепкой, чтобы припечатать его, пока он пытается поймать его взгляд.              — Томми, нет, тебе надо оставаться там, ладно? — очень медленно произносит он. — Пока мы не сможем быть уверены, что ты не ебнешься и не ударишься головой опять.              — Холодно, — шепчет Томми и будто пытается как-то завернуться в себя. У него на лбу уже образовывается синяк, но хоть череп себе не расколол. Он вздрагивает, когда Альфи протягивает руку, чтобы изучить его...              И вот на этой сцене их застает Эстер. Может, как раз поэтому она и бросает на Альфи уничтожающий взгляд. Она требует лишь кратчайшего объяснения, перед тем как приступает к действиям, приказывая Альфи пойти раздобыть Томми теплую одежду и привести его постель в порядок, пока она начинает оценивать повреждения.              В кои-то веки он рад не быть тем, кто думает. Альфи поступает так, как сказано.              В то время как он ищет фланелевую пижаму на кровати, он слышит, как она задает Томми вопросы: «ты нормально видишь?» и «тебя тошнит?» встречают тихие, но четкие ответы, состоящие из «да» и «нет».              Когда он возвращает в ванную с пижамой и толстым джемпером, Эстер, кажется, исключила возможность наличия серьезного сотрясения мозга — хоть небольшое утешение. Его опять выгоняют, пока она помогает Томми одеться, а потом так же быстро зовут назад, когда выясняется, что Томми не может пойти куда-либо без посторонней помощи. И вместе, вдвоем, они отводят его обратно в постель.              «Оставайтесь там», которое Эстер говорит через плечо, шагая прочь, чтобы принести что-нибудь поесть, кажется, предназначается им обоим, поэтому Альфи опускает Томми рядом с собой на матрас, наконец-то чувствуя, что может перевести дыхание.              — Скажи-ка мне, Томми, ты все еще разрабатываешь какой-то план по самоубийству, а?              Томми теребит свое одеяло и ничего не говорит.              — Ага, потому что, если это так, море-то совсем недалеко, да? — рычит он, тыча пальцем в сторону окна. — И у Эстер на кухне полно острых ножей... — Это неправда, она начала хранить их в запертом ящике. — Куда уж быстрей, чем морить себя голодом. Ты ведь осознаешь, что как раз это ты и делаешь, да? И поэтому-то ты и ебнулся в обморок после столь активной деятельности, как выбраться из ванны. — Он стискивает зубы, после минуты раздумий добавляя: — Эстер считает, что мы должны вызвать врача.              — Нет. — Ответ приходит так быстро и резко, что умудряется испугать его. Томми вскакивает, принимая сидячее положение в постели, таращась на него широко раскрытыми глазами. — Нет, — говорит он еще раз и хватается за рукав Альфи.              — Я знаю одного хорошего, — говорит Альфи, игнорируя его. — Доктор Адельман. Человек, заслуживающий доверия, я бы сказал. Мягкий, спокойный и все такое. Думаю, он тебе понравится, раз уж ты принял Эстер...              — Нет, нет... — Томми продолжает трясти головой и цепляется за его рукав обеими руками так сильно, что белеют костяшки. Естественно, Альфи должен продолжить давить.              — Ага, понимаешь, я считаю, что это может пойти тебе на пользу. Мнение профессионала обо всем этом...              Он абсолютно уверен, что Томми сейчас рванется, и готовится к тому, чтобы схватить его, если придется. Но вместо этого тот вдруг прижимается лбом к его плечу, падая вперед дрожащей кучкой. До сих пор цепляясь, до сих пор повторяя мантрой «нет, нет, нет...»              Альфи глядит в оба только мгновение, поскольку кажется, что, сколько бы много раз они ни проходили через это, он никогда не оказывается готов полностью. Затем он несколько ошеломленно думает о том, что видеть недавно подстриженный затылок Томми с такого ракурса странно. И когда Томми остается тут, прижавшись к нему и не показывая ни малейшего желания двинуться с места, он ловит себя на том, что нежно проводит пальцами по изгибу его затылка. По телу Томми пробегает дрожь, и он прижимается до невозможности ближе, наконец стихая. Поэтому он проделывает это еще раз.              По какой-то причине прямо тогда это кажется таким же естественным, как во время всех тех темных ночей.              — У тебя всегда была такая неприязнь к врачам, хм, Томми? Или только в последнее время? — шепчет он и продолжает гладить его. — Видишь ли, она переживает. Эстер. О многом, разумеется, но твое явное отсутствие аппетита и неспособность переварить вообще что-либо находятся во главе списка. И ей будет намного спокойнее, если вмешается профессионал.              — Я буду есть, — шепчет Томми. — Буду, обещаю... — У него сбивается дыхание, будто он давится, и он начинает слегка раскачиваться взад-вперед. Альфи дает своей руке стать чуть тяжелее, и тот вновь замирает, сильнее толкаясь лбом ему в плечо. Томми сворачивается внутрь себя, точно пытающийся спрятаться в своей норе напуганный зверек, лоб его опускается и ложится на бедро Альфи. Из-за этого его дыхание на секунду колеблется. Но он продолжает гладить Томми по волосам, легко пропуская шелковистые локоны через пальцы. Чтобы посмотреть... чтобы проверить.              С его помощью Томми постепенно расслабляется и в конечном итоге сворачивается в клубок, лежа на боку, голова его до сих пор покоится у Альфи на коленях. Альфи подумывает прислониться к изголовью, но из страха, что все это станет слишком реальным, не смеет пошевелиться. Словно он признается, что теперь это является тем, что он делает; сидит с Томми, свернувшимся в клубок у его бока как котенок. Потому он остается совершенно неподвижен. И молчит.              До той минуты, когда тихие шаги Эстер приближаются в коридоре, и, повинуясь своей первой реакции, он отталкивает Томми, заставляя того вздрогнуть и посмотреть на него с болью в глазах и пылающими щеками. К счастью, Альфи не успевает повариться в неожиданном чувстве вины, бурлящем у него в нутре, поскольку Эстер заходит, неся в руках поднос.              — Вот, милый. Это должно немного помочь, — мягко говорит она и ставит поднос на тумбочку. Она принесла миску супа и миску чуть поменьше, с яблочными дольками. Томми смотрит на поднос усталыми глазами, но смирно принимает суп, когда она передает его.              Беспокойная морщинка не покидает лба Эстер, когда она уходит из комнаты.              Альфи ловит себя на том, что остается на кровати, пока Томми медленно ест суп. Долго после того, как миска оказывается пуста, дольки яблока по-прежнему лежат на подносе нетронутые. Томми наверняка замечает его взгляд, ведь он поднимает одну дольку и... и потом только держит ее. Делает судорожный вдох. Таращится на нее. Закусывает губу.              С тех пор как Томми появился у него на пороге, Альфи усвоил кое-что о терпении. И, действительно, это те уроки, которые он предпочел бы не усваивать, поскольку, если честно, пока все шло просто прекрасно и без них. Но, что же, учитывая эту новую ситуацию, в которой он себя обнаружил, пожалуй, что это хорошо. Он усвоил, что нужно всего-то делать очень медленные вдохи и выдохи и некоторое время думать о какой-нибудь полной бессмыслице. Или, возможно, считать до как можно большего числа. Что угодно, чтобы скоротать время, пока Томми не решит ответить, посмотреть на него, выйти из этого неясного места, в которое зачастую уходит. Или просто откусить яблоко. Не важно.              Впрочем, даже у этого приема есть ограничения, поэтому, когда по прошествии нескольких минут Томми, побелев в лице, по-прежнему таращится на кусочек яблока, он сдается.              — Да черт, просто положи его себе в рот, Томми, — срывается он. Но Томми лишь продолжает пялиться на яблоко, и вдруг видеть впадины под его скулами и то, как выпирают его ключицы, становится невыносимо. Ладно. Ладно, черт возьми. Альфи встает с постели и, уходя, выхватывает миску яблок.              — Нет, — скулит Томми и карабкается вслед за ним по матрасу, встает с кровати на нетвердых ногах и хватает его сзади за рубашку. — Нет, нет, пожалуйста, не звони, не звони... — Внезапное дерганье за его рубашку разжигает раскаленную докрасна, опасную искру разочарования, и он толкает Томми. Томми спотыкается на нетвердых ногах, и Альфи оказывается за дверью до того, как сможет увидеть, упал тот или нет. Да и не то чтобы ему есть до этого дело...              В коридоре, по пути на кухню, он чуть не врезается в Эстер, которая, похоже, выработала некое шестое чувство на случай, когда с Томми приключается беда. Он игнорирует ее вопросы и переходит на кухню, где хватает ближайший нож и приступает к нарезке яблока на еще меньшие кусочки. Как только они становятся похожи на что-то, что можно было бы скормить младенцу, он сгребает их в миску. Подумав, он роется в кладовой и находит банку меда, зачерпывает немного ложкой, кладет в миску и перемешивает. Бормоча проклятья самому себе за неимением лучшего средства от недовольства, он направляется обратно в спальню.              На полпути по коридору он слышит звук приглушенного, бессловесного крика и шиканья Эстер и пускается бежать.              Когда он заходит в спальню, первое, что он замечает — это открытое окно и то, как оно покачивается и дребезжит от наполняющего комнату ветра. Второе — это Эстер на полу с Томми, буйно вырывающемся из ее рук. Ее волосы выбились из аккуратной прически, щеки покраснели от усилий, а Томми отчаянно извивается и издает горлом полные паники звуки, глаза его широко распахнуты. Когда Альфи заходит, та бросает на него разъяренный взгляд.              — Что вы наделали? — шипит она, лишь кротко посмотрев на него перед тем, как переключить внимание обратно на Томми. — Все хорошо, милый, ш-ш, ничего плохого с тобой не случится, здесь ты в безопасности...              Эстер, может, и очень сильная, но по разумным причинам ей не должно удаваться так утихомиривать Томми, поэтому, как у нее это получается — Альфи понятия не имеет. Он спешит к ним и игнорирует то, как на него смотрят, и то, какой мертвой хваткой Эстер вцепляется в Томми, словно пытаясь защитить его.              — Давай я, — говорит он и протягивает руки, вставая на колени в нескольких футах, одолеваемый внезапным спокойствием. Эстер фыркает, но хватка ее на долю секунды слабеет, и Томми вырывается с обезумевшим воплем. Он бросается в сторону, но тут же врезается в грудь Альфи. Альфи обвивает вокруг него обе руки, крепко сцепляя их, и держит его. Что оказывается куда проще, чем должно быть, поскольку Томми слабый, как котенок.              — Не собираюсь я звонить врачу, ясно? — твердо говорит он. — Если уж на то пошло, вообще никому не собираюсь звонить, ты слышишь? И если тебе хочется свалить, воспользуйся чертовой дверью.              Томми упирается пятками в пол и пытается оттолкнуться, глаза его по-прежнему широко раскрыты и метаются по комнате. Альфи обвивает его шею рукой и прижимает его голову к своей груди, к сердцу.              Он прекрасно понимает, что глаза Эстер смотрят на него, но пытается не замечать лежащее в них обвинение и сфокусироваться на Томми. Томми судорожно вздыхает, но наконец перестает двигаться. Наверно, просто изнурился. Альфи начинает гладить его по волосам, и через некоторое время в ткань его жилетки зарываются трясущиеся пальцы.              — Мы никому не собираемся звонить, — повторяет он. — Только если ты не захочешь, ясно?              Он смутно улавливает вдруг неожиданно прерывающийся звук ветра — значит, кто-то закрыл окно. Тишина, заполняющая комнату, почти оглушительна на своем пути.              — Вот так, все хорошо, — бормочет он. — Ты в порядке, не так ли? Да, в порядке.              Томми становится абсолютно недвижим в его руках, если не считать дрожь; маленький, теплый комочек полностью прижат к его груди, каждый костлявый укол впивается в Альфи. Это должно быть более некомфортно, чем есть на самом деле. И тот, вместо того чтобы сопротивляться, льнет к нему, прижимаясь близко-близко...              И это ужасающая смесь страха и восторга — осознание того, что, пускай тот предыдущий приступ и был его виной, он действительно смог чем-то помочь. Что Томми хочет быть с ним рядом. Ответственность слишком, мать ее, большая...              Он прочесывает волосы Томми пальцами, внезапно не может насытиться ощущением мягких прядей на своей коже и тем, как каждое поглаживание словно заставляет того еще сильнее растаять в его руках. Теперь он дышит ему в грудь ровно, ресницы опущены низко над глазами, а взгляд мягок.              — Мне принести вам это, сэр?              Почему-то он забыл, что Эстер с ними в комнате, поэтому ее голос заставляет его голову дернуться вверх, и он чувствует, как к щекам внезапно приливает кровь. Она держит миску яблочных кусочков, и на лице ее странно нежное выражение, которое он не заботится проанализировать поглубже. Он прочищает горло.              — Хрм, хорошо, поставь вон туда... — ворчит он и делает неясный жест рукой в сторону прикроватной тумбочки. Когда он перестает гладить Томми по волосам, тот слегка ерзает в знак протеста. Он пытается приковать взгляд к чему-нибудь, кроме Эстер. — Но принеси-ка нам это, а? — просит он и кивает на одеяло на кровати. — Думаю, он не скоро планирует сдвинуться с места. — Эстер приносит одеяло и оборачивает его вокруг плеч Томми.              Альфи возится с одеялом, поправляет его так, как нравится Томми — до самого носа, — и очень сильно старается игнорировать присутствие Эстер.              — Пойду приберусь на кухне, — мягко говорит она, и он надеется, что она может почувствовать благодарность, поскольку он уж точно не собирается поднимать взгляд, вместо этого он не сводит глаз с неопределенной точки на своем колене.              Когда дверь закрывается позади нее, у него наконец появляется возможность вновь спокойно обратить внимание на Томми.              По какой-то причине у него ужасно пересохло горло, поэтому ему приходится прокашляться в попытке его прочистить.              — Так, вставай, — говорит он и неуклюже пытается поощрить Томми встать, но Томми, похоже, вовсе не намеревается двигаться и не убирает голову с его груди. — Нет? Тебе и здесь удобно, да?              Томми медленно моргает тяжелыми веками. Неудивительно, правда: от такого он устает. Но только потому, что один из них потерял рациональное мышление, не означает, что они оба должны выбросить весь здравый смысл в окно... Альфи пытается по крайней мере быть помягче, когда отталкивает Томми, и столь же сильно пытается игнорировать то, как он в него вцепляется. Ни черта не поделаешь.              — Ну же, давай отведем тебя в кровать, как насчет этого? — говорит он и засовывает руку ему под мышку, умудряясь поднять его на ноги. Томми столь же или почти столь же устойчивый, что и новорожденный жеребенок, и в течение короткой прогулки до кровати виснет у него на руке.              Как только он наконец оказывается в целости и сохранности под одеялом, Альфи вновь устраивается рядом с ним и поднимает книгу. Когда ничто другое не помогает... Без всяких комментариев он ставит миску яблок Томми на колени и видит, как малая вернувшаяся краска отливает от его лица, когда тот пялится на содержимое миски так, словно она наполнена грязью или жуками.              — Я не стану звонить врачу, — говорит Альфи, притворяясь, будто ищет нужную страницу. — Я же сказал, не так ли? Только если ты не попросишь. Если не съешь, ничего не будет, разве что у Эстер появится парочка новых седых волос, да? Но, возможно, ты мог бы попытаться, со своей скоростью? Всего один-два кусочка?              Томми не отвечает. Поэтому Альфи поправляет очки на носу и приступает к чтению:              — Для Шерлока Холмса она всегда оставалась «Этой Женщиной». Я редко слышал, чтобы он называл ее каким-либо другим именем...              Томми придвигается немного ближе, притягиваясь к нему. Он не совсем уверен, когда это начало происходить, знает лишь, что это стало обычным явлением. Медленно и нерешительно, будто ожидая, что его оттолкнут. Альфи ловит себя на том, что не шевелится и усиленно сосредотачивается на страницах книги. Наконец Томми садится близко достаточно для того, чтобы их плечи соприкоснулись, и кажется на этот счет спокойным.              — Когда я проходил мимо хорошо знакомой двери, — читает Альфи дальше. — Которая в моем уме навсегда связана с воспоминанием о времени моего сватовства и с мрачными событиями «Этюда в багровых тонах» ... — Краем глаза он видит, как Томми насаживает один-единственный кусочек крошечного яблока на вилку и смотрит на него. — Меня охватило острое желание вновь увидеть Холмса и узнать, над какими проблемами нынче работает его замечательный ум... — Он переворачивает страницу, и, о чудо, Томми кладет вилку в рот. Он жует кусочек дольше, чем может быть необходимо, и содрогается, когда глотает. За ним следует еще один кусочек, на сей раз не столь тягостно. С такой скоростью ему удастся съесть всю половину яблока примерно за двенадцать часов.              Этого недостаточно, но хоть что-то.