Verzweifeln

***

       — Слышь, некромант, ты там ещё жив? — голос Атоса противно ввинчивается в голову, заставляя моргнуть и уставится в уже успевший потухнуть монитор, а после поднять осоловелый взгляд на офицера.        — А похоже? — безразлично отвечает вопросом на вопрос Кэйя, устало растирая чуть опухшее из-за недосыпа лицо и смотря на часы. Девять сорок одна. Последний раз он смотрел на время в три двадцать. Опять — Бля.        — Не очень. — похлопал его по плечу Атос. — Шёл бы ты домой, а. А то выглядишь так, что от твоей клиентуры не отличить, разве что конечности на месте и паразиты не пируют пока.        — Поздравляю, ты сотый человек на этой неделе, — все так же равнодушно агресирует суд-мед эксперт и вставая тяжело опирается на стол, переживая пока мушки с чернотой и ватой в голове отступят. — сходи возьми пончик, соответствуй стереотипу толстого и тупого копа.        — Альберих, сегодня среда. — внимательно смотря на тяжело дышащего парня, местная клоунада пристраивается за его плечом, двигаясь к задней парковке. — И, это, как бы, повод задуматься.        — Вот ты и думай. — толкая дверь в раздевалку, судмед-эксперт устало валится на скамейку, давая себе минутку на отдышаться. — А я поехал домой.        — Ты, конечно, мне друг — мысленно Альберих поинтересовался когда это и с чего это вдруг, однако Атос все ещё встревоженно хмурился. — Но за руль я тебя не пущу. Извини, но на дороге ты проблем больше доставишь чем прабабушка Донны, а у неё между прочим Альцгеймер и почтенная бабулечка чуть ли не основание этого места застала.        — То есть ты сам отправляешь меня домой, а теперь говоришь, что я не могу поехать домой? — думая что на этом моменте он должен был бы удивиться или возмутиться, Кэйя лишь устало скидывает кроксы, роняя ступни на холодный пол и пытаясь себя заставить встать, отпереть шкафчик и достать другие кроксы, не рабочие.        — Слушай, давай-ка мне ключи. — выхватывая бейджик из нагрудного кармана медицинской рубахи, скорчил рожу офицер. — Я отвезу тебя.        — Окей. — равнодушно выдыхает Кэйя и все-таки не преодолев себя, надевает обратно кроксы-лягушки, которые выбрала Кли и с обречённостью встаёт.        — И всё? — удивлённо спрашивает Атос.        — А чего ты ждёшь? — блекло выдыхает судмед-эксперт и вяло плетется к выходу из здания.        — Ну, вообще-то… — идя позади него, офицер задумчиво рассматривает брелок лягухи, ленту в жабку и кроксы-лягушки. — Хотя забей. Тебе так нравится лягушачья тема?        Кэйя его молча игнорирует, заползая в свою синюю Акуру и устало приваливается к окну пассажирского сиденья, не обращая внимания на лепет Атоса о том что он всегда хотел поводить такую крутую машину, тысячу вопросов про лягушек и попытки узнать спецификации его детки.       Он просто устал. Среди него нет ни сил, ни желания рассказывать о рамном кроссовере s-класса, захочет — сам погуглит, ни о том, что у Кли, как ребёнка с СДВГ есть гиперфиксация и она — лягушки. Ему плевать.

***

       Выдернуло его из вакуума мыслей громкой трелью мобильника. Дернув затекшеей и мгновенно заболевшей шее, Альберих вновь сделал пометку в голове что снова диссоциировал, едва только вошёл в дом и сел в прихожей. Потом он отметил все ещё трезвонящий смартфон. Судя по противному звуку — работа. Очередной труп. Безразлично подумав, что хотел бы он оказаться этим трупом, Кэйя достал Samsung из кармана и уставился на фотку начальника. Он не помнил как его звали, но пришёл он перед новым годом. Интересно, как давно это было? Экран потух, интерес Альбериха тоже. Продолжая пялится в тёмную гладь, судмед-эксперт тихо выдохнул, откидываясь на стену и ударяясь головой об угол комода. Как же он устал. Просто от всего.        Из очередных зыбучих песков его снова вырвал телефон. В этот раз он вынудил себя сподвиг на то, чтобы принять вызов.        — Альберих, где тебя черти носят? — вновь уплывая в свои мысли, Кэйя думает что со сменой человека ничего не меняется. На него до сих пор орут и считают что он от телефона отходить не должен даже срать. Интересно, он же не сотрудник экстренной помощи, к его клиентам уже поздновато звать скорую. Так почему?        — Ты меня вообще слушаешь, псих? — очередной виток ора прервал очередной виток мыслей. Очередной виток смертей. Очередной виток расследований. Очередной виток судов. Очередной виток бумаг. Очередной виток новостей. Очередной виток рутины. Очередной виток его личного ада. Вновь и вновь. Снова и снова.        — И опять по новой. — безжизненно сползая на пол, Альберих лишь слышит злобное: «За тобой уже выехали, будь готов, фрик.» — Лучше бы это был киллер. Хотя бы интересно было.        Но работа не ждёт, поэтому судмед-эксперт с тихим стоном садится на полу, думая что наверное стоит поесть. Хотя бы сегодня. Или он сегодня уже ел? Когда он последний раз пил? Стоит в туалет хотя бы сходить. И зубы почистить. Он же обещал Алисе и Кли.        Устало откинувшись обратно на пол, Кэйя минуту прослеживал глазами трещины в потолке. На его душе тоже были трещины. Когда-то. А может нет. Он не помнил если честно. В том сером киселе в котором он застрял как в дне сурка не было ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Только серость, усталость и пустота. До странного необычная пустота, что разбухала внутри, выселяя все его эмоции, чувства, мысли и даже его самого. И он так устал. Так устал. Так устал. Так устал. Так устал. Так устал. Так устал. Устал…

***

       С тихим выдохом Альберих оседает на колени перед телом. Знакомые волнистые волосы, чёрный костюм и брелок лягушки на кожаной сумке. Алиса. Алиса Ментенштамп. Милая, родная, тёплая Алиса. Такая знакомая. С такой незнакомой широкой, но чуждой улыбкой Глазго. Мир потух. Мир маленькой Кли разбился на тысячи осколков. А вселенная Альбериха вспыхнула тысячей искр. Неверие. Отчаяние. Ненависть. Обида. Ужас. Страх. Горе. Мир полыхал изнутри, пузырясь и кипя, оставаясь холодным снаружи.        А потом, едва он осознал что изломанное женское тело — не очередной безразличный труп, а Алиса, его Алиса, его дорогая Алиса, мама малышки Кли. Его не родная старшая сестра. Женщина, ради которой он ещё живёт. С тёплыми объятиями, невкусной лазаньей, смешной пижамой и смирением с любовью дочери к лягушкам, которых она ненавидит всей душой. С вечерними вламываниями в его дом и чуть ли не насильной кормежкой, отпинываниями в душ и ночными сеансами мультфильмов, когда она пела им с Кли колыбельные, убаюкивая обоих. Или как она на выходных, которые изредка совпадали, тащила его в леса или вдоль береговой линии, рассказывая про свою работу, сподвигая его помочь ей придумать очередной квест для Кли, которую они поведут туда же после того, как заберут из летнего лагеря. Он помнил её тёплые руки, которые отдавали ему её книги из первого тиража с подписью и как она хохотала вечером над вырезками газетных статей, которые он ей скидывал, говоря, что бестселлер недели и очередной прорыв рекордов это, конечно, хорошо, но хотелось бы чтобы люди не только читали, но ещё и заботились о том, о чем я пишу. Ибо такими темпами леса исчезнут вместе с их жителями, а моря превратятся в свалки, погребя под собой подводных обитателей. Он помнил как они с Кли заплетали Алису в прошлую их встречу. И как Алиса обещала свозить его в субботу в обсерваторию, показать Альдебаран, который будет очень хорошо видно. Он помнил Алису такой… Живой… Родной… Полной энергии. А теперь Алиса это больше уже не про смех, тепло и заботу, а про безжизненность пустых глаз, широко раскрытый изувеченный рот, сломанные ногти и бледно-синюю кожу, с зелёными прожилками. Алиса мертва. Алиса Ментенштамп убита на Даусон роуд, в Англ Инлет, штат Миннесота. Перед ним тело. Мёртвое тело. Больше не будет пятничных обязательных ужинов. Больше не будет обязательной уборки в доме, чтобы Кли могла в нем играть. Больше в его жизни не будет Алисы. Мир рассыпался серым ворохом пепла, погребая под собой сине-красные отсветы полицейских мигалок, серневые сумерки и темно-зелёный лес. Слизывая все цвета с полицейских машин и обшарпанного карминного забора. Стирая голоса офицеров и вой сирен. И хоронят бурю в его душе. Из его реальности исчезли последние краски. Последние цвета. Последние звуки. Последняя жизнь. Из его реальности исчезло всё.        Отстраненно замечая что его щека влажная, Альберих проводит по ней пальцами, замечая след от слез. Теперь уже нет повода плакать. Смерть не возвращает то, что забрала. Смерть не обращается назад. Смерть уже не исправить. Бежавшее время остановилось. Весь мир замер. Теперь ему не за что было цепляться.        Тяжело вставая, Альберих на деревянных ногах возвращается к привезшей его полицейской машине, доставая одежду, перчатки, камеру и набор порошка, кисти и фонарика для поиска отпечатков. У него есть работа. И нет смысла. Кэйя словно наблюдал за собой со стороны. Вот он одевается, вот он натягивет перчатки, вот от вооружившись планшетом и камерой внешне осматривает тело. Это больше не Алиса. Алиса исчезает в тот момент когда те руки, что оставили отпечатки на такой тонкой шее оборвали доступ кислорода как минимум на пять минут. Это просто очередное тело, пусть и принадлежало когда-то Алисе. На шею давили со всей силы, повреждения гортани и кадыка серьёзные, это уже ближе к гематомам, нежели к обычным синякам. Разрыв гортани в районе щитовидной железы, тонким, но не очень острым предметом. С рваными краями. Не известно пока, что из актов насилия было первым: асфиксия или же проникающее ранение. Одежда измята, на пиджаке оторваны пуговицы, одна туфля на высокой шпильке — лежит чуть в отдалении, а у второй сломан каблук и стерта подошва. Сумка лежит рядом, она в пыли и затерках. Под ногтями что-то есть, а четвёртого пальца нет на обеих ладонях, есть только грубый срез. Женщина сопротивлялась убийству. Убийству серийником, на счету которого уже 38 случаев. Делая фото, Альберих вылавливает одного из офицеров, вручат ему набор для снятия отпечатков и шлёт его напарника расставлять свет. Алиса умерла и вместе с ней исчез Кэйя Альберих, оставив после себя лишь единственного криминалиста округа, безжизненное тело, человека-функцию. Алиса была той яркостью, светом и теплом в этом мире. Она была огнём. Таким же как они. Но видимо в его мире вечной мерзлоты огню не место. Лишь временной оттепели, после которой лютый мороз возвращается в десятки раз сильнее. Проникая все дальше. Оставляя все меньше. И пожирая все, что осталось

***

       — Отвали. — сбросив руку с плеча, Альбедо продолжил судорожно шнуровать берцы.        — Не-а. — хмурый красноволосый уже вдел ноги в оксфорды и перекинул лёгкое пальто через руку. — Я с тобой как минимум до аэропорта.        — Плевать, главное быстрее. — в раздражении мотнул головой блондин.        — Тогда частный самолёт. — пожал плечами Рагнвиндр, доставая телефон. — Пойдём, я попрошу загнать Венессу в джет.        — Спасибо… Спасибо большое… Я не знаю… — на секунду замерев, Альбедо вздрогнул, пытаясь побороть слезы.        — Не стоит, ребёнок. — Крепус, выезжая из-за угла лестницы, проехал по залу к ним. — Ты не один. Возвращайтесь скорее, я пока найду малышке психолога, школу и кружки которые она любит.        — Вам действительно не стоит, я… — закусил губы Альбедо.        — Прекрати это, Мелок. — Аделинда, спускающаяся по лестнице с планшетом, шикнула на него. — Ты мой племянник и твоя младшая сестра — тоже, пусть и не по крови. Так что в путь. — отдав планшет Крепусу, она подошла, поймав лицо Альбедо в мягкий капкан ладоней. — Но я могу поехать с тобой, либо вместо тебя. Ты уверен? После того что случилось с твоим отцом… Ты уверен?        — Да. Я… Должен увидеть это сам. — высвободившись из ласковых и любимых родных рук, Альбедо тряхнул головой, пытаясь сдержать слезы. — Должен… Кли… Я…        — Окно через сорок две минуты. На машине не успеем, возьмём вертолёт. — отчитался Дилюк, смотря в телефон. — Будем там через 22 часа.        Отчаяние в глазах Альбедо вспыхнуло с новой силой при звуке цифры. Двадцать два. Двадцать два часа. Почти гребные сутки. А ещё хрен знает сколько на машине. Это чуть ли не больше чем сутки.       Осознавая это, Альбедо сполз по стене на пол, чувствуя как голова распухает, а он не может дышать.

***

       Альберих не знал, в какой момент он оказался в гостиной. Но он знал что он сидел на полу, перед шкафом-купе, который выбрала Кли. И в руках у него был маленький разноглазый медвежонок, который Алиса привезла с саммита в Германии. Жёлтый глаз выглядел издевкой, раз за разом напоминая о том, как Алиса обожала разглядывать его глаза, с интересом предполагая причину его гетерохромии. И как помогала пережить мигрени, вызванные слишком разным зрением. Её мягкие руки и тихий пульс, ласковые, успокаивающие поглаживания по вискам. Беззвучная поддержка, компрессы и пушистые хвостики Кли под рукой, освежающий запах мяты и прохладные компресы. И он помнил, как она успокаивала его, во время истерики, вымотаного неделями приливной мигренни, осторожно отнимая руки от расцарапанного века и нежно-нежно целовала его растерзанную кожу, как целовала сбитые коленки и локти Кли. Как беззвучно целовала его в макушку. Как ласково говорила о том, что его глаз сокровище, что он красив, повторяла десятки раз, те же слова что говорили они, без ножа режа, но приручая боль и ненависть внутри. Как потом осторожно обрабатывала царапины, как отказывалась от его извинений, говоря что единственный перед кем он должен его просить это он сам, раз за разом утирала его слезы и оставалась до поздней ночи, сторожа его от кошмаров. А теперь он один. Он снова убивает. Пусть не своими руками, пусть не сам. Но сперва родители, потом он, теперь Алиса. Он несёт за собой смерть, единственный кто остаётся жив на этой кровавой тропе он сам. Он и его демоны. Он был прав, отказавшись от нейрохирургии. Он никого не спасёт. Он принесёт лишь вечный сон тем, кто мог бы ещё жить и жить.        Ему сложно дышать. Единственное место где он может работать — это морг. Морг при полиции, ведь с этими людьми уже случилось все самое плохое. Он не может сделать хуже. Он не может стать причиной их смерти. Они уже мертвы. Мертвы так же как и все, кого он любит. Так почему он жив? Почему его сердце бъется, его лёгкие втягивают воздух, он продолжает говорить, есть и пить, когда они все мертвы? Почему они, а не он? Почему он за их счёт должен платить за свои ошибки? За что?        Чувствуя как к горлу подкатывает тошнота, а во рту скапливается кислота, Кэйя пытается сделать хоть ещё один вздох, но лёгкие словно были пробиты и склеились, а диафрагма поднялась к самому сердцу. Почти не помня планировки собственного дома, он резко бросаясь вверх, в сторону ванны, Альберих сшибает что-то со стола, раздирает локоть обо что-то и тянет лодыжку на лестнице, чувствуя судороги по всему пищевому тракту, и поднимающийся ком рвоты. В глазах темнеет, кислорода не хватает, сердце бъется как бешеное в голове, уши заложило и он едва успевает сбить дверь в ванну и склонится над раковиной, когда его начинает рвать. Раз за разом, не давая вдохнуть, скручивая все внутренности и заставляя кашлять. Воздуха все так же не хватает, голова ватная и в ушах звенит, а перед глазами тела, тела, тела, тела и кровь, кровь на асфальте, алые разводы на мраморном полу, бордовая древесина бараков, киноварная земля перед портом. Вновь и вновь, металлические запахи, красные цвета. Раз за разом, он чувствует её у себя на руках, на коленях, когда он оказывается снова шестилетним, стоя перед телами сперва отца, а потом матери, после — воя от отчаяния в больнице, сейчас — бездушно работая над телом Алисы.        Захлебываясь рвотой, он сползает на пол, не в состоянии подняться, пожираемый водоворотом чувств, уносящим его все дальше. Вот отец строго говорит, что пусть его глаз и не обычен, но он красив, а в следующее мгновение он судорожно глотает воздух, не понимая что из-за перерезанного горла это сделать невозможно. Вот мама, его ласково целует в лоб и показывает фотографии бабушки, говоря что золотой цвет — подарок духов его предкам, а потом она умоляет его закрыть глаза, насилуемая этими чудовищами. Вот папа, нежно ему улыбающийся и убирающий закрывавшую чёлку глаза, рассказывая легенду о Детя Луны и Солнца, а вот он среди завывающих сирен, слышит «Открыть огонь! Детектив был ранен!». А вот Алиса, в шутку говорит, что его глаз похож на глаза британских котиков. А теперь она лежит в морге в холодильнике номер 3. И так каждый, каждый, сука, раз. Этот глаз… Почему? За что? Что он сделал не так? Почему? Почему? Почему? Почему?        Чувствуя как внутри поднимается что-то, Кэйя закрывает глаза, позволяя себе исчезнуть.

***

       Дилюк спокойно отвечает на встревоженные сообщения Томы, который порывается приехать тоже. Слава богам, что Тома уехал сейчас к своему парню в Японию и Камисато найдёт чем его занять. У него и так проблем завалом. Смахивая сообщение от Чарльза отцу, Дилюк кидает взгляд на спящего Альбедо, что осел грузным мешком на полу, положив голову на диван в лаундж зоне. После панической атаки и истерики после взлёта, блондин все же согласился на успокоительное и минут через сорок уже спал, так и оставшись седеть на полу. Возможно Дилюк перепутал успокоительное со снотворным, которое во времена стажировки и криминалист, и он глотали пачками, лишь бы поспать хотя бы час (если кто-то считает, что работать под начальством своего отца — рай на земле, то его мечты ждёт жесточайший крах). Возможно. Но пока это никого не волнует. И это будет сложно доказать. А Крето нужно поспать.        — Эльзер, узнай подробности смерти, пожалуйста. — кинув голосовое, Дилюк открыв на компьютере сообщения от Лизы, на время пропал из мира, продираясь сквозь её последнюю статью об археологических открытиях. Он все ещё не понимал как её с судебной психиатрии закинуло на раскопки куда-то то-ли в Египет, то-ли в Нигер, но судя по расказам Джинн их Пурпурная магиана абсолютно счастлива. И почему-то окрестила его своей лучшей подружкой, раз продолжает слать ему фотки, статьи и прочую лабуду. Дилюк это все добросовестно читал, лайкал и поддерживал разговор на уровне том же что и биологу параграфы в двенадцатом классе пересказывал, не понимая ни слова и лишь перефразируя текст, после мгновенно его забывая. Но Лиза судя по всему была рада и этому, так что можно было считать что коммуникация удалась.        Выбило его из дебрей различия текстов разных веков провибрировавший телефон — сообщение от Эльзера, в общем с отцом и Аделиндой чате о том, что им это нужно срочно просмотреть, а после вопрос что делать. Встрепеннувшись, Дилюк резко опрокинул в себя виски, стоявший рядом он уже не помнит сколько, поморщившись на обжегший горло алкоголь. А после раскрыл документ. Вот тебе и здрасте. На этом он его закрыл, махнул стюарту, чтобы повторил виски, и сжал переносицу. Фраза, написанная от руки на скане документов веселья не добаляла:               ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ЖЕРТВА СЕРИИ БИЧ НЕСУЩИХ              Пиздец. Серии уже имя присвоили, а они не сном, ни духом. Надо будет идти разбираться потом. Отпивая виски со льдом, услужливо поданые в матовом тамблере, Дилюк пересел ближе к столу и открыв лэптоп, кинул файл туда, уже внимательно вчитываясь в дело, пока не споткнулся о знакомую, до боли фамилию — Альберих. Теперь он знал, о чём спрашивал Эльзер.

***

       Очнувшийся час назад на полу в ванне, в луже собственной рвоты и мочи, Кэйя с трудом смог встать. Голова просто разрывалась, в ушах стояли колокола и перед глазами слегка двоилось. Стоя на коленях и положив забитую ватой черепную коробку на бортик унитаза, Кэйя ощупал распухший и заплывший глаз, чувствуя на пальцах что-то влажной. Привычно почесав шрамы на запястье, Альберих отметил ту самую пустоту в душе. Видимо он не сдержит обещание. В очередной раз подведёт тех, кого он любил. Он лишь надеется что старший брат Кли будет хорошим человеком. И будет любить эту очаровательную малышку так, как она заслуживает. Нужно будет узнать в участке о нём. И оставить заявление об увольнении с уплатой за неустойку. Отдать ключи от дома миссис Винтерман, а вторые ключи от детки Атосу, раз он ей так восхищался. Хотя Кэйя не знает, получится ли ему оставить ее офицеру, ибо завещание или доверенность он не успеет написать. Тогда дарственная? Надо будет спросить у Микэллы, когда он будет в участке. Подвести итоговый отчёт по прошлым делам и отказаться от аутопсии и от освидетельствования тела.        Прокручивая в голове список дел, которые нужно завершить, Альберих стянул с себя мокрые шмотки, заляпанные все возможными жидкостями и устало заполз в душ, врубая ледяной поток холодный воды. Глаз и расцарапанную кожу вокруг него мгновенно защипало, а тело взвыло. Отхаркнув сгусток чего-то из горла, Кэйя привалился к бортику ванны, игнорируя противную колющую боль в потянутой лодыжке, что распухла и лежала под бнеудобным углом. Нужно будет позвонить начальству, сказать что он сегодня не выйдет, у него слишком много дел и слишком мало времени.        Интересно, пляж Проферо подойдёт? Сейчас там не сезон, не бывает людей. Туда не проедет машина скорой помощи. Да и скорее всего его тело течениями вынесет к лагерю Чёрного Ястреба Сэнди, что в Канаде. Тогда его личность будет сложнее установить. Сейчас пролив Лесного Озера закрыт для лодок, катеров и яхт, так же как и для каяков, так что его не должны заметить раньше времени. Нужно будет убедиться, что с Кли все будет хорошо, оставить ей, точнее её старшему брату все его сбережения, наверное. И ещё написать крохе письмо. И извинится. Перед ними. Перед ними всем.

***

       — Я приволоку его домой. — отрезал Дилюк, отворачиваясь от отцовского лица на экране. — Хоть чучелом, хоть тушкой.        — Дилюк, послушай… — в который раз за этот звонок начал Крепус.        — Не буду, отец. Я все сказал. — закатил глаза младший Рагнвиндр и помахал рукой в камеру. — В общем, подготовь все не только для девочки, но и для мелкого. Всё, там Альбедо уже просыпается, поэтому я пошёл. — заканчивая звонок, зевнул Дилюк.        На самом деле Альбедо не просыпался, но Дилюка конкретно это достало. Они искали этого полудурка больше трех лет и он, оказывается, был в самой жопе мира, работая все в той же сфере. Сейчас, выслушав отца, Дилюк даже подозревал что не особо то он и искал Кая. Либо нашел и ему не говорил. В общем с этим он разберётся потом, а сейчас у него два отдела в списке на вздрючку, три просто в наорать, а его собственный — на откровенной проверке, так же как и задрипанная местная полиция, которая не сообщает о серийнике. Вот уж скотство, так скотство. Если это сейчас не правильно вылезет в СМИ, то дерьма потом же не оберёшься! И во всем этом радостно плескаться ближайшие пять лет не капитану Англ инлет, которого толпа бодренько прожует за первый месяц, а им! Это уронит доверие к полиции чуть ле не сильнее чем убийства в Чешире Коннектикута в 2007! Почему об этом не кому не сказал Кай? Что он там вообще делает? Как попал? Дилюк лично отслеживал все рейсы! Твоего же икучего дельфина, плакала крокодильими слезами его 8 часовая ночь, полная сна. Почему каждый раз, когда он планирует выспаться происходит какой-то цугцванг и он каждый раз оказывается между молотом и наковальней?

***

       Осторожно выходя из машины, Кэйя опирается на свою Акуру NSX, единственное с чем он не смог расстаться из своей прошлой жизни и на минуту прижмуривая единственный открытый глаз, лезет в карман за обезболивающими. Заплывший глаз под медицинской повязкой вновь начал пульсировать, тупой болью оттадаваясь куда-то в живот, вызывая тошноту. Наверное он его повредил. Хотя какая теперь уже разница? Закидывая в рот очередную комбинацию из нурофена и ношпы, Альберих рефлекторно прикидывает через сколько у него будет критичный передоз. Выходит ещё четыре таблетки за два часа. С теми темпами с которыми он глотает эти чёртовы колеса уже сутки — ещё час. У него не так уж и много времени, чтобы завершить все в участке. Не зря он заполнил отчёт и бумаги ещё дома, осталось попросить Микаэллу заверить дарственные, принять увольнительную с неустойкой и письмо для Кли.        Отлепившись от синего бока детки, Кэйя смог заставить себя пройти всего пару шагов, прежде чем мир в очередной раз пошатнулся, а небо наползло. Ещё вчера он заметил галлюцинации, а в голове почему-то не прекращая играла Адель, предлагая поджечь дождь или же позволить небу пасть. Проморгался Альберих уже сидя на асфальте, чувствуя что вновь обмочился. В общем-то уже плевать. Он не успеет. Либо у него начался сепсис, либо он занёс себе тогда что-то в ванной, ибо наверное он на вскидку может назвать штук семь инфекционных, начиная гриппом и заканчивая цитомегаловирусом, но сил не осталось, встать он уже не может и наверное умрёт он тоже здесь, задохнувшись в подступающей по горлу рвоте. Смешно, далеко везти тело не придётся. Жаль только Кли, она подобного не заслужила. И наверное, все же стоило отправить те письма Рангвиндрам. Хотя при обыске его дома их наверняка найдут, но не факт, что после пошлют или сообщат. Наверное он все же жалеет, что не смог на последок попрощаться с ними как следует. Не обнял папу, Аделинду, не поцеловал Дилюка, не пихнул дружески Тому в плечо. И он больше не будет спорить с папой, стоя над очередной чашкой кофе, не будет помогать Аделинде разгружать машину после похода по магазинам, не сможет соревноваться с Томой в Мортал Комбат, не будет убегать от Алисы во имя непостированного белья, с хохочущей Кли на руках. Не будет смотреть звездопад, сидя на крыше яхты, в Гудзонском заливе и вдыхать любимый запах от мокрых алых волос. Больше не сможет сцеловывать капли пота с белоснежного лба, после утренних пробежек. Больше не будет сложенных из канцелярских стикеров сердечек, с небольшими записками. Больше не будет сбегания с афтепати Мет Гала, чтобы целоваться на дальней террасе, не будет зимних вечеров, перед камином и с какао и гинтвейном. Больше не будет задушенных стонов по ночам и утренних поцелуев в лохматую макушку. Не осталось места вечернему заплетанию кос и массажу головы. Вспоминая все эти моменты, Альберих как никогда понимает, как же он скучал. Он не спал ночами, первые месяцы побега, готовый выть от отчаяния в мотелях. Как его рвало из стороны в сторону, от страха за близких и от тоски по ним же. Как он подолгу курил на балконе, вопрошая у звёзд, моля дать ему ответ.        Он так сосредоточился на этих воспоминаниях, что видимо его услышала кора головного мозга, таламус и все прочие ответственные за галюны. Потому что последнее, что он увидел утопая в чвякающей грязи его сознания, это алое пятно родного высокого хвоста и алый спорткар, с родным голосом, зовущим его сквозь шум воды в ушах. Видимо даже такие пристрастия отмечает подсознание. Интересный эффект.

***

       Тяжко вздохнув, Дилюк устало прислоняется к углу сиденья военного джета, сверля взглядом обвешанного все возможными трубочками Альбериха на зафиксированной каталке. На снующих вокруг него врачей, ежесекундно проверяющих показатели и на телефон, разрывающийся от звонков. От этой бесконечной канители звуков начинает развиваться мигрень, его трехлетняя психосоматическая зараза, причина которой лежит от него в 9 футах. Сперва перевезенная к ближайшей военной базе на вертолёте, а после уже попавшая на военный самолёт-носилки.        И Альберих явно не в лучшем возможном состоянии. При худшем раскладе правый глаз придётся удалять, при лучшем — возможно будет восстановить зрение до различий между светом и темнотой. Повреждения роговицы глаза с последствующей инфекцией почти не оставили шансов полностью спасти его. Так же из-за возможных поражений нервной системы мелкий может оказаться инвалидом, парализованным или же будут нарушения опорной двигательного. В этот момент Дилюк цинично про себя усмехнулся. Ничего, раз дом уже оборудован под одного колясочника, то и для второго место найдётся.        В следующий момент он отвесил себе звонкую, но не сильную пощёчину, встряхиваясь и потирая глаза. Сейчас не время распадаться на истеричку, апатичного мудозвона и государственную ищейку. Ещё раз хлопнув себя по щекам, чтоб закрепить эффект, Дилюк сел ровно, хрустя шеей и подтащив на колени лептоп, разблокировал телефон, если не готовый отвечать отцу и Лине, то хотя бы помочь Альбедо с документами (а-ка развлекать Кли, пока сам Крето-старший носился как угорелый по инстанциям рай-центра) и связаться со своими, выкидывая их в той жопе мира, пока они не приволокут ему реального виновника (ему немножко, так, слегка, плевать будет и на официальный, и на не официальный, не важно, вердикт). Набирая телефон Альбедо, Рангвиндр открывает подробности последнего тела, Алисы Ментенштамп, вгрызаясь в печатный текст так, чтобы не слышать отмеривающего пульс писка, тихие переговоры врачей и гул турбин. Охота началась. И упаси бог, кто-нибудь встанет на его пути. Он за себя не отвечает.

***

       С щелчком открывая зажигалку, Дилюк закуривает, стоя на крыше частной больницы в апстейт Нью-Йорк и всматриваясь в невидимые звезды, свет которых затмили города. Через семь минут вертолёт с отцом окажется в зоне видимости, а ещё через десять — предположительно Кая вывезут из операционной, отправляя обратно в реанимацию. Сердце младшего переставал биться дважды за семь часов пути сюда. Дилюк не медик, несмотря на то что у него под боком страдал над всеми конспектами младший, он мало что помнит или понял, однако даже он осознает, что это чудо. То, что младший ещё жив — это гораздо больше чем чудо.        Сепсис был молниеносный, начался шок и больше мозг Дилюка не запомнил. Но страшные слова тоже знал, риск тромба, некроз тканей, гангрена, судороги, инфаркт миокарда и так далее рефлекторно всплывали в голове, сопреженные с голосом Альбериха, шагающего по комнате туда-сюда.        Он дождётся прилёта отца, выскажет ему пару ласковых и сорвётся обратно в Англ Инлет, вслед за своими, потому что он больше не может сидеть в стерильных палатах, пропитаных запахами хлора и спирта, слушая кардиомонитор и аппарат искусственной вентиляции лёгких, смотря как неестественно поднимается грудь младшего.        Поэтому пускай он лучше будет в поле, разгребая ту ахренительную кучу всевозможного дерьма, что осталась в той жопе мира, чем скорбно сидеть у дверей палат интенсивной терапии, ожидая что слов врача, которые он все равно не запомнит. Не поймёт и не знает. Будет только хуже, его тревога его сожрёт. И он, не выдержав, тоже сожрёт кого-нибудь. Возможно это будет отец. За Кая осталось лишь молится богам, в которых он не верит.