Твои руки

       «— Я всё ещё думаю об этом, даже спустя столько мучительных месяцев.        — Ты делился своими переживаниями с Джейком? Тебе обязательно нужно сесть с Джейком и всё ему рассказать.        — Я боюсь. Я и так чувствую себя ужасно, понимая, что моим первым стал не он, а кто-то, кого я даже не знаю.        — Но, Хисын, послушай…        — Более того, об этом знает он. Вдруг Джейки противно ухаживать за мной, видя мои шрамы? Они что, не сойдут никогда? Хун, они не сойдут?        — Я уверен, они сойдут. Я куплю тебе ещё один тюбик этого крема, если понадобится. И я уверен, что Джейку не противно. Он любит тебя, ты — его сокровище. Ты видел, какими глазами он на тебя смотрит? Если бы ты увидел, ты бы не сомневался ни секунды.        — Хисыни знал, но теперь он сомневается. Мне так плохо от понимания того, что меня осквернили. Джейки не оставит Хисыни, но Хисыни плохой. Он этого не заслуживает. Хисыни теперь грязный, отвратительный человек.       Острый взгляд.       — Понимаешь?»        — Хён, не плачь. От твоих слёз подводка потечёт.       Хрустальные слёзы, заслонившие прищуренные щиплющие глаза, отступают; ахнув, Хисын шире распахивает свои большие блестящие глаза, лёгкими недлинными стрелками украшенные неплотной тёмной подводкой. Сегодня его макияж не так явен, как, возможно, обычно, но, что дух захватывает — старался он над ним как никогда раньше.       Обыкновенно медовая кожа лица сверкает персиковыми яблочками надутых щёк, очерченными украсившим их посверкивающим румянцем под стать подведённым светло-розовыми тенями слегка припухлым нижним векам. Он поджимает привлекательные ухоженные губки, подчёркнутые тёмно-ягодным оттенком тающего блеска, чья смазанная текстура забивается в затянутые трещины.       Хисын поднимает взгляд вверх, бегая по крепкой фигуре, заслонившей ему доступ к искусственному свету холодных ламп спальни, суженными зрачками. Сонхун возвышается над ним с абсолютно странным, немного отрешённым выражением на красивом лице, и руками, стягивающими на чужих запястьях толстую алую ленту, сковывающую движения тканью мягкого шёлка.        — Туже или как? — гудит он, демонстративно подкинув в воздухе притеснённые друг к другу хрупкие запястья, болтающиеся на остатке ленты, словно марионетка на нитях.       Ахнув, под его насмешливым взором Хисын спешит прижать руки к груди. Притянув ладони к себе, он на пробу слабо дёргает запястьями. Уложенные фиксирующим гелем ровные брови складываются хмурым домиком.        — Немного потуже, они почти болтаются, — просит Хисын едва ли не умоляющим тоном.       Хмыкнув, Сонхун следует указанию — скорее, робкой просьбе. Дождавшись, пока Хисын сам вытянет руки ему навстречу, младший перехватывает их, чтобы зацепиться за края банта и, зажав их меж подушечек бледных пальцев, потянуть вверх.        — Надеюсь, Джейк сможет их снять, — бормочет он с намёком на шутку в озорно сверкнувших глазах; если бы Хисын не знал его, он бы подумал, что Сонхун говорит серьёзно, ведь конечно, они оба понимают, что силы Джеюна хватит с лихвой. — Кстати, уже давно не слышал, чтобы ты говорил о себе в третьем лице, — замечает он, приподняв одну из своих густых, тёмных, широких бровей. — Терапия идёт на пользу?       Хисын выдыхает с благодарностью, для начала просто отведя взгляд в сторону, чтобы сглотнуть, нервно зацепившись взглядом за широкий пояс чужих штанов. Сонхун — лучший друг его бойфренда (и его, может быть, тоже…), и доверие к нему теснится в груди теплее и кучнее, чем к самому себе.       Хисын не говорил бы о себе в третьем лице никогда — он всегда считал подобное странным, — если бы не испытывал отвращения к своему существу, чувствуя себя осквернённым после того, как его хорошие друзья, они же — бывшие партнёры по колледжу, не взяли его силой на вечеринке; не хотел отстраниться, надеясь, что это не он, который глубоко уважал своё тело, на самом деле. Сонхун помог ему найти хорошего психолога, не в меньшей степени и сам помог справиться с разрывающей грудную клетку тоской после того, что случилось чуть больше девяти месяцев назад.        — Если бы она не шла мне на пользу, я бы не решился на то, с чем ты помогаешь мне сейчас, — наконец, выдыхает старший, слегка усмехнувшись.       Сонхун цокает языком ему в ответ. — И то верно. Ну что, как теперь?       Очевидно, он вновь спрашивает про стянувшую запястья ленту. Хисын дёргает руками на пробу снова: ох, теперь он постарался на славу. Не слишком притесняет, но доставляет лёгкое трение, не соотносимое с болью. Так красиво. Так близко. Так почти идеально…        — Хорошо.       Хисын опускает голову, смиренно сложив связанные руки на плотно прижатых друг к другу карамельных коленях и перебирая меж пальцев подол простого, но чертовски красивого и такого же чертовски короткого платья.       Он выглядит уязвимо и чертовски слабо, конкретно сейчас, как беспомощный котёнок под дождём. Выдохнув, Сонхун качает головой, прежде чем присесть перед кроватью на корточки.        — Джейк не будет считать тебя грязным, хён, — бормочет он, уместив крупную ладонь на тонких руках Хисына. Маленькими, но пышными бантами украшена перевязка на предплечьях: Хисын поставил условие связать его так, чтобы он мог обнимать Джеюна за шею в таком положении. — Он любит тебя. На свете нет ничего, что могло бы быть ему дороже тебя.        — Ты думаешь, ему понравится?       Видя то, как в оленьих глазах Хисына, блестящих так трепетно и трогательно, что невозможно устоять от того, чтобы успокаивающе чмокнуть его в висок, Сонхун хихикает. — Конечно понравится. Он без ума от тебя, а в таком образе будет полностью выпотрошен, разбит и отдан на твою милость.       Рывком подавшись вверх, Сонхун оставляет короткий поцелуй на укрытом отливающими платиной кудрявыми волосами виске Хисына, на мгновение прикрыв глаза.

♡⑅*ॱ˖•. ·͙*͙˚*·*˚*͙‧͙ .•˖ॱ*⑅♡

«Юнни, добро пожаловать домой! Сегодня ты мог удивиться, когда вернулся с работы? Удивился, да? Я прав? Иди в душ, а потом просто покушай — я приготовил ужин, не беспокойся ни о чём. И не бойся за Чучу и Лейлу — на этот вечер я отдал их Сонхуну. Целую в губки! Хисын ♡»

      Что-что, а таких странных записок Джеюну не доводилось получать ещё никогда — даже в школе, даже на День всех влюблённых, четырнадцатое февраля, в который сходившие с ума младшеклассники и ребята постарше отправляли ему открытки с признаниями; кажется, они были восхищены его необычно тёмным для их глаз цветом кожи, хоть он и не был единственным метисом среди учащихся.       Иначе говоря, Джеюн оказывается глубоко и весьма скверно — не удалось встретить выбегающих навстречу собак, радостно виляющих своими длинными пушистыми хвостами, не получилось поймать в объятия тонкую талию своего кукольного парня — удивлён, однако бежать на поиски не спешит. В груди лишь слабое волнение теснится, но явного беспокойства и в помине нет. Дело, может быть, в том, что он слишком доверяет Хисыну, не пытаясь иначе уловить в его словах подвох или обличить во лжи. Он и так знает, что Хисын лгать не умеет, особенно когда дело касается его или любви.       Хисын немного боязливый и скромный сам по себе, но в душе, хоть и не скажешь этого, глядя на него, он очень раним: постоянно принимает проявленный к нему интерес за чистую монету, всегда чувствует всё слишком — да настолько сильно, что плавится уже и от влажных, немного с языком, поцелуев в шею, растекаясь водопадом под крепким телом своего мужчины, на их широком диване в гостиной.       Хмыкнув про себя, Джеюн откидывает записку, нацарапанную светло-розовой ручкой — а ещё и вдобавок, кажется, ароматической, но открытку понюхать он не догадался, — обратно на обитый молочной кожей, поблёскивающей в хрустальном свете бледных тёплых ламп, пуф, и она слегка ударяется о небрежно приземлённый на сиденье рабочий кожаный портфель.       Сил спорить с Хисыном нет, а противоречить его желаниям — тем более, ведь он уже не раз доказывал, что желания его кукольного парня для него — закон. Ах, и поскорее уже хочется узнать, что за маленькую игру ведёт Хисын, решивший поиграть с ним в прятки. Он ведь и сам знает, оступится, сделать неверный ход — окажется найденным и пойманным охотящимся за ним Джеюном.       Возможно, он и не против оттянуть сладость, прежде чем отдать себя на растерзание. Усмехнувшись, Джеюн, устало прикрывая глубоко тёмные и пронзительно острые глаза, снисходительно качает головой.

♡⑅*ॱ˖•. ·͙*͙˚*·*˚*͙‧͙ .•˖ॱ*⑅♡

      Горячий душ и порция курочки в кисло-сладком соусе, приготовленной Хисыном, действительно сродни Раю по окончании выматывающего рабочего дня. Сфера инженерной биохимии на самом деле не подразумевает собой ничего, кроме плотного графика и жуткой занятости, оттого порой он не успевает на перерыве даже перекусить — что уж там, перерывы для него почти не ощущаются, — отчего заботливо собранные его возлюбленным ланчбоксы во многом возвращаются домой в сумке нетронутыми.       А по приходе глубокий приятный запах с кухни манит, и хочется честно ощутить на языке острую, как Джеюну нравится, хрустящую панировку в сочетании с нежным мясом. Джеюну немного стыдно и не очень нравится, что он объедает Хисына целиком и полностью, но в приготовлении курочки Хисыну вправду нет равных: он божественен, и Джеюн никогда не устанет это повторять, как бы Хисын ни отнекивался и со скромной улыбкой, втянув голову в плечи, ни убеждал в обратном.       Освежив распаренную смуглую кожу гелем с дивным ароматом персика под горячим душем, Джеюн заваливается в обитое кожей игровое кресло, слегка прогнувшееся под напором небрежных движений. Рывком подтянув себя к компьютеру за содрогнувшуюся столешницу, он поправляет криво накинутый на голову капюшон большой тёмно-серой толстовки, неаккуратно подтягивая по бёдрам поношенные спортивные штаны — Джеюн уж и настоящий цвет их не помнит.       Хисын всё ещё не издал ни звука, хотя Джеюн и уверен, что он где-то рядом. Удивительная стойкость и тишина для обыкновенно мурчащего и пищащего бойфренда, ластящегося к нему на кресле, когда он играет, заставляют губы кривиться в насмешливой улыбке.       Джеюн даёт ему ещё один шанс; резко развернувшись, он прокручивается на кресле с тихим скрежетом и, сложив ладони у рта рупором, восклицает:        — Хи, детка, где же ты спрятался?! А ну выходи!.. В какую игру ты играешь? Чего ты хочешь?       Ненавязчиво тихое, мягкое шипение компьютера становится ему ответом. Фыркнув, Джеюн качает головой: а стойкости ему, оказывается, не занимать. …       Ни скрип двери, ни тихий топот мягких полупрозрачных носков с рюшами о пол не оказываются пойманы слухом Джеюна, полностью рассредоточенным от внешнего мира в больших игровых наушниках.       Тихое хихиканье гулко отражается от белоснежных стен спальни, заполненной стойками со свисающей с лаконичных вешалок одеждой Хисына, его туалетным столиком, хранящим на узкой столешнице полные кейсы и сундучки с косметикой Flower Knows, украшения, являющие собой чаще всего сочетание жемчуга и трогательно поблёскивающих в дневном свете розовых драгоценных камней; изящных стеклянных витрин, на которых бережно размещены фигурки ангелочков самых разных форм и размеров; рукоделием, творческими материалами и полотнами вышивок — и всего, чем Джеюн щедро одаривает его на любой праздник каждого времени года.        — Гю, стреляй в него!.. Чёрт возьми, Бомгю, из-за тебя мы проиграем! — рычит Джеюн. Ах, кажется, необходимо принести ему успокоение.       Джеюн ахает, поражённый, когда на его колени заваливается что-то розовое, смеющееся и обёрнутое алой лентой. Кукольное личико Хисына, принявшее игривое выражение, перед ним плавит губы в сладкой, немного соблазнительной улыбке и глазами невинно, делано хлопает.       Глаза Джеюна широко распахиваются. — Тайм-аут, ребят.       Хисын не видит, но, кажется, его молодой человек слишком уж торопливо хлопает по одной из клавиш позади, чтобы остановить игру. Джеюн скидывает наушники, с громким стуком приземлившиеся на стол — об ущербе он позаботится позже, — чтобы оглядеть Хисына, ёрзающего на его коленях.        — Ах, чёрт.       Это всё, что может слететь с кончика его заплетающегося языка, вмиг покрывшегося густой слюной. Хисын перекидывает связанные руки через его голову, закидывая за покрывшуюся гусиной кожей от щекочущих кончиков банта, обожжённых зажигалкой, крепкую шею.       Его тонкая фигура облачена в маленькое коктейльное платье: просто пошитое, невычурное, оно обнимает строго по фигуристым изгибам, стягивая разъехавшиеся в стороны пополневшие бёдра. Нежно-розовая пастельная ткань отбрасывает на острые ключицы, обтянутые сверкающей медовой кожей, тени тонкие, мягко контрастирующие с прелестным жемчужным ожерельем под вытянутой лебединой шеей.       Маленькие бутоны сосков мягко упираются в ткань лишённого чашек лифа. Дыхание Джеюна перехватывает: рвано выдохнув резко сгустившийся вокруг воздух, он придерживает хихикающего Хисына за смехотворно длинные гладкие ноги, сжимая губы и придавливая их зубами изнутри крепко и болезненно.       От одного прелестного вида в узких штанах становится неприлично тесно — смехотворно.        — Куклёнок, — выдыхает он сквозь зубы. — Ты нарядился ради меня.        — М-м-м, — Хисын игриво мычит, склонив голову вбок. — Что такое? Тебе не нравится?       Ему доставляет удовольствие и немного забавно смотреть за тем, как холодное лицо Джеюна принимает исключительно растерянное и нелепое выражение. — Нет-нет, ягодка моя. В смысле!- — он теряется, когда Хисын, подшучивая над ним, делано выпячивает дрожащую нижнюю губу. — У меня захватило дух. Ты такой… такой…       Он не находит слов, задыхаясь, и Хисын, коротко усмехнувшись, помогает ему. — Потрясающий?       Он подсказывает, прежде чем мягко клюнуть Джеюна в мигом заалевшую впалую щёку; мягкий тёплый цвет его загорелой смуглой кожи встречается с его краснеющими блеском влажными губами.        — …да, — наконец выдыхает Джеюн.        — Я рад, что тебе понравилось. Я так долго старался над образом, — Хисын мимолётно оглядывается на горящий экран ненавязчиво шумящего компьютера почти невинно. — Ты не… проиграешь игру?        — К чёрту игру, — сбивчиво шепчет Джеюн. — Если бы не твои тёмные глаза, я бы принял тебя за фею, — слушая смех Хисына, он призадумывается. — Что случилось? В чём же причина подбора такого образа, куколка моя?       Хисын только лишь открывает рот, чтобы дать ответ; он хочет поиграться с возлюбленным ещё немного, резко неожиданно и немного эгоистично наслаждаясь властью, сосредоточенной вокруг него, но смыкает губы, когда туго стянутые лентой предплечья обдаёт щекоткой.       Словно завороженный, Джеюн ведёт кончиками своих длинных, тонких, узловатых с краснеющими выпирающими костяшками пальцев по шёлку, не останавливаясь ни на дюйм. Вздувшиеся вены напрягаются на крупных кистях, переплетаясь под кожей причудливым узором, а после оплетая крепкие запястья, украшенные тонкими серебряными браслетами, каждый из которых был подарен Хисыном, и следуют по предплечьям, тянясь к широким плечам всё дальше, дальше и дальше.       Его руки, ах, его руки — произведение искусства. Хисын хочет увидеть, как короткие ногти вопьются в его полные бёдра, раздвигая их со смелой настойчивостью, и напряжённые длинные пальцы останутся на пухлой коже ляжек, алеющих рассыпавшимся узором неровных следов страсти: он точно кончит от этого. Он хочет кончать, кончать и кончать, пока не потеряет сознание, руки Джеюна не запятнают его тело целиком и полностью, а сперма не польётся на него матово-белёсым водопадом.        — Твои руки, — наконец, выдыхает Хисын через силу.       Джеюн хмурится. — Мои руки? А что с ними?       Его взгляд намекает на то, словно он действительно думает, что с его руками что-то не так, и Хисын тихо смеётся. Хочется игриво щёлкнуть растерянного Джеюна по его ровному носу.        — Коснись меня. Коснись меня, Юн, пожалуйста.       И Джеюн делает это. Медленно, осторожно, как он любит и жаждет — мужчина всё ещё переживает травмирующий опыт своего возлюбленного вместе с ним, но его указаниям противиться просто не может. Протянув ладонь, Джеюн аккуратно касается гладкого припудренного лица Хисына, обнимая его за нежно надутую румяную щёку.        — Ах…       Тонкий полустон Хисына, будто случайно сорвавшийся с его языка, становится изумлением. Его старший ласкается своей нежной мягкой щекой о мозолистую кожу грубых ладоней, прикрыв глаза, на тонких веках которых сияют трогательно светлые розовые тени, а пушистые длинные ресницы, подчёркнутые тёмной тушью, подрагивают, и, кажется, это доставляет ему истинное наслаждение.       Открыв глаза, он устремляет затуманенный взор расширенных зрачков на Джеюна из-под полуоткрытых век — это зрелище так ошеломляюще эротично, что мужчине приходится мгновенно сглотнуть слюну, чтобы удержать себя в руках.        — Помнишь, ты спросил, была ли особая причина выбора этого образа? — одними губами проговаривает он, однако Джеюн понимает. Заторможенный, он едва кивает. — Ах, — Хисын ныряет вперёд, примкнув губами к его уху. — Убей пятерых противников в своей игре, и я помогу тебе кончить. А если нет… — глаза младшего широко распахиваются, когда Хисын озорно прикусывает его мочку, слегка оттягивая зубами серёжку. — Ты будешь продолжать просто наблюдать за мной.       Со смехом, громом грянувшим в уши, он соскальзывает с колен растерянного Джеюна, — и нетрудно догадаться, куда хочет направиться. Их двуспальная кровать, расположенная прямо под широким створчатым окном, чью белоснежную раму укрывают полупрозрачные собранные в толстые складки шторы, заправлена розовыми шёлковыми простынями и смята; Джеюн не был уверен, окажется ли удобным спать на шёлке, но Хисына было не переубедить.       Завалившись на кровать, Хисын ворочается до тех пор, пока не оказывается уложенным на спину. — Продолжай играть, — тянет он нараспев хрипловато-сиплым, севшим то ли от возбуждения, то ли ещё от чего, голосом. — Твои ребята, наверное, уже заждались.       Но Хисын на самом деле не ждёт, пока Джеюн наденет наушники и отвернётся: честно говоря, ему едва ли не всё равно. Он лишь медленно, закусив пухлую нижнюю губу, раздвигает ноги, позволяя подолу платья, и так недлинному, скатившись по гладким, ещё не зацелованным, бёдрам, собраться гармошкой у таза.       Хисын рвано выдыхает, когда холодный воздух обжигает его налитый член, трогательно прижатый к животу. Розовеющая головка поблёскивает: цепкий взгляд сузившихся глаз Джеюна, стиснувшего руки в крепкие кулаки, за компьютерным столом, впивается в него когтями и клыками, не давая и на дюйм сдвинуться.       Он не совсем уверен, что следует делать, но воспоминания о чужих советах и небольшая подготовка перед приходом с работы Джеюна помогают ему. — Играй, Йеюни, — отпускает Хисын полузадушенно, глядя на него исподлобья и слегка подмахивая бёдрами навстречу намеренно. — Зачем ты смотришь на меня?       «Здесь нет ничего интересного» пролетает перед глазами алой бегущей строчкой, а Хисын дразняще касается головки своего члена, мило дёрнувшегося под его мягкой маленькой ладонью, и слегка шипит от стимуляции сверхчувствительного тела. Грубо шевельнувшиеся — явно в отменном ругательстве — губы Джеюна сжимаются в упрямую линию, прежде чем он накинет на голову наушники и рывком развернётся к монитору.       Желание Хисына для него всё ещё закон.       А может, это и не идёт ему на пользу — лишь во вред. Хихикнув над его нелепостью, Хисын перекатывается на живот. Лаковые коленки упираются в простыню, когда он, насколько это возможно, поднимается и заставляет ноги разъехаться ещё шире. Связанные руки мечутся по кровати, находя успокоение в опоре на локтях под грудью.       Он чувствует себя уязвимым и беззащитным, но на этот раз комфортно уязвимым и беззащитным. Атмосфера тёплой комнаты, почти единственным источником света в которой является ярко горящий нагревшийся до предела монитор, напряжена, когда Хисын подкидывает топорщащиеся бёдра, заставляя съехавший подол юбки обнажить оттопыренную задницу; кажется, она слишком коротка не для подобных целей.       Недлинные мягкие пальцы с нажимом ведут по внутренней стороне трепетно дрожащих бёдер, трясущимися приятными на ощупь подушечками оглаживая места, где ему хотелось бы видеть синяки от полных бледных губ Джеюна — губ, покрытых тонким слоем поблёскивающей слюны, с которых сейчас слетают грубые ругательства, и отнюдь не на своих товарищей по игре.       «Джейк, что такое, ты чего там ругаешься? Я сделал что-то не так? Извини, бро-»        — Всё в порядке, — цедит Джеюн сквозь сжатые зубы, почти до хруста костяшек сжимая мышку в руке. — Я убью пятерых и валю отсюда.       Хихикнув, Хисын качает головой, потираясь о шёлковую простынь, подобную набегающим на берег волнам, в которых, словно в зеркало, отражается розовый закат. Кажется, словно его распирает изнутри, когда он обнажает перед Джеюном свою тугую нежную дырочку, сжимающуюся вокруг образованной его же пальцами небольшой пустоты. Ахнув, Хисын упрямо сжимает губы: его розовеющее отверстие истекает природной смазкой с причудливым ароматом персика, подобный сладковато-кислому запаху парфюма, который Джеюн слышит даже отсюда.       Подтянув под себя руки, Хисын, наконец, выпрямляет их. Джеюн растерян: в ушах грозные голоса его товарищей по команде сливаются в один нелепый звон, сладко кружащий голову, когда краем глаза он наблюдает за своим возлюбленным. Зажав туго натянутой лентой трогательно подпрыгивающий от каждого мимолётного движения член, Хисын, согнув кисть, касается своей промежности.       Он несмело ахает, сжимаясь под кончиком своего же короткого округлого ногтя. Нескольких ловких движений хватает, чтобы собрать ароматную вязкую жидкость, и, немного помедлив, с небольшим болезненным мычанием Хисын проталкивает в себя фалангу указательного пальца.       Его тонкое фигуристое тело обдаёт волной дрожи, гулко прошедшейся по всему естеству. Член дёргается, мило приподнимая подол платья, чтобы ещё выше прижать к дрожаще втянутому животу.        — М-м-х… Джеюнни, смотри на меня!.. — последний слог его предложения заканчивается скулежом. — Не отвлекайся, но смотри на меня…       Джеюн хмыкает сквозь сжатую челюсть. Хисын в восторге от его грубого обаяния и того, как налившийся кровью член туго натягивает спортивные штаны, от того, как на красивом, слегка вытянутом остром лице играют желваки. Его жилистые руки бьют по клавиатуре, стуча с агрессивно яростным возбуждением, что он пытается сдерживать.       Смех гулко отдаётся в груди. Стараясь удерживать себя на месте, чтобы не позволить метаться по простыням из стороны в сторону, Хисын медленно погружает палец глубже, со всхлипом проталкивая до костяшки. О, как бы он хотел, чтобы сейчас Джеюн откинул его руку в сторону и, смазав свои красивые худые пальцы, приятно и непреодолимо ворвался в его нутро. Ему недостаточно своих пальцев: он хочет, чтобы руки Джеюна наполняли его, раз за разом ударяя по его сладкому местечку и достигая тех мест, о которых он даже не подозревал.        — Юнни, ах, Юнни, — он глядит на напряжённого мужчину из-под полуопущенных век, упершись щекой в матрас. — Мои пальцы слишком короткие, их не хватает. К-как же я хочу… — он ненавидит себя за то, что заикается. — Как же я хочу, чтобы ты был во мне. Мне нужны твои пальцы, ах, п-поторопись!       Видеть то, как он мечется по постели, невыносимо. Исподлобья Джеюн, сурово сдувая чёрную чёлку со лба, цепляется за него острым липким взглядом, подмечая каждую деталь: Хисын трахает себя, покачиваясь из стороны в сторону, и подмахивает бёдрами, почти обнажёнными подолом короткого платья, так, будто наполнен его членом.       С языка срывается клокочущий в горле утробный рык. Фыркнув, Джеюн отнимает одну ладонь от клавиатуры. Не придавая значения тому, как сильно это усложнит игровой процесс, мужчина тянется к поясу своих штанов, чтобы с хлопком оттянуть их и вытащить болезненно налитый кровью член. Медленные движения вверх-вниз не облегчают, лишь усиливают жар мучительного наслаждения, которым его маленький возлюбленный одаривает его.       Он настолько нетерпелив, и знает, что он жалок, когда Хисын не может не рассмеяться над отсутствием его выдержки. Он не собирается добавлять пальцы, но при виде того, как Джеюн действительно мастурбирует перед ним — что, надо сказать, и он сам делает без стеснения, — Хисын решает погрузить единственный в себя полностью.       Красивые руки его парня дрочат его длинный член, обхватывая толстый диаметр, ласкают оплетающую слегка загнутую к животу крупную головку выступающую вену, и он хочет, чтобы Джеюн схватил его своими руками, играющими вздувшимися на них венами. Твёрдые, нежно вспухшие бутоны маленьких, с розова, персиковых сосков мягко упираются в ткань лифа, вынуждая беспомощно елозить грудью по покрывалу. Неприкрыто наблюдая за тем, как его возлюбленный занимается самоудовлетворением, Хисын с усмешкой прикрывает глаза, прежде чем широко распахнуть их, когда глубоко проталкивает в себя палец до третьей фаланги.        — А!       С его губ срывается милый, плаксивый стон-скулёж, на который чувственно реагирует всё тело Джеюна. Грубо выругавшись себе под нос, он отпускает что-то типа:        — Дальше без меня, ребят, я ухожу.       Его голос звучит почти рычанием, когда Джеюн, щёлкнув, видимо, по иконке включённого микрофона, срывает с себя наушники, упавшие на столешницу со звонким стуком, и срывается с кресла.       Он рывком разворачивает Хисына на спину, упав на кровать, и Хисын со вскриком удивления падает под него, сверкнув своими широко распахнутыми большими красивыми глазами.        — Ты не дождался… — плаксиво и трепетно шепчет он, заставляя Джеюна голодно усмехнуться.        — Нет, блять, нет. Ты настолько охуителен, что я просто не мог дождаться, — рычит он ему в губы, прежде чем, накрыв возлюбленного собой, сорваться на сахарных устах.

♡⑅*ॱ˖•. ·͙*͙˚*·*˚*͙‧͙ .•˖ॱ*⑅♡

       — С ним всё было хорошо?       Сонхун кивает на Хисына, трогательно сопящего на крепком обнажённом плече Джеюна. Почти свернувшись клубком, он приник к своему бойфренду, прикорнув на нём, и после этого похода в душ уже ничего, наверное, не было способно его разбудить.       Джеюн хмыкает. — Да, я… я всё время спрашивал у него, чего он хочет, и ему не было больно. Не уверен, но, кажется, в один момент он захотел даже грубее, чем я был, но побоялся мне сказать, — он растерянно качает головой. — А я не хотел причинять ему вред.       Сложив руки на груди, Сонхун, опершийся о дверной косяк, склоняет голову вбок.        — Это был его первый раз. Я удивлён тому, что он подготовился так хорошо. Наверное, он и вправду уже почти не боится.        — Хорошо, если так. Я очень волнуюсь за него до сих пор.       Сонхун хмыкает. — Я слышал его стоны в наушниках, а потом вас обоих через стенку.       Усмехнувшись, Джеюн возводит глаза к потолку. — Эка невидаль.       Коротко рассмеявшись, Сонхун на мгновение устало жмурится. Это действительно было его претензией, но Джеюн либо не заметил, либо не подал вида. Он в любом случае сейчас не хочет донимать старшего; они и так разговаривают тихо, дабы не разбудить Хисына.        — Так… — немного помедлив, вновь начинает он. — Мне оставить Лейлу и Чучу на ночь у себя?        — Приведи их утром, — кивает Джеюн. — Мне всё равно завтра рано на работу вставать.       Сонхун только кивает. — Хорошо. Вам выключить свет?        — Было бы здорово, спасибо.       Прежде чем щёлкнуть по кнопке выключателя, последнее, что Сонхун успевает увидеть — то, как Джеюн, приобняв худое плечо обнажённого Хисына, покрытое следами губ, мягко целует его в лоб и бормочет, хоть Хисын уже спит: — Спокойной ночи, моя сладкая бабочка. Утром тебя ждёт завтрак в постель…