Пересекая границы

      Учебные дни тянутся друг за другом медленно и однообразно, но каждое событие, выделяющееся из этого однообразия обязательно приносит тревогу и, честно говоря, лучше бы не было этого разнообразия. Самые яркие моменты из раза в раз связаны с одним и тем же человеком. И каждый раз за радостью следует неминуемый страх того, что кто-то увидит, поймет по лучащимся счастьем глазам…       Строительный университет — то место, где большую часть студентов составляют парни, удоволетворяющие всем стереотипам о строителях. Вообще, эти самые стереотипы никтогда не возникали на пустом месте. Парни с крашеными волосами и в одежде с иголочки обязательно окажутся с факультета архитектуры и дизайна если их спросить, а в спортивках и с сигаретой за ухом неизменно приходят дорожники и студенты с направления промышленного и гражданского строительства. Девушки с яркой помадой и стрелками до висков — экономисты, и внешностью, и направлением выделяющиеся на фоне всех остальным. Конечно, выделяются не они одни. Строители, но студенты направления уникальных зданий и сооружений — тоже нечто необычное. Их не принимают ни за кого из вышеперечисленных. Даже преподаватели относятся иначе и каждый второй не забывает упомянуть что-то в духе: «вы же уникальщики, вы умные, так что с темой точно разберетесь».        Быть среди таких людей приятно, гораздо лучше, чем среди быдловатых строителей, но все же коллектив мужской. Мужской и гомофобный. «Надо было на архитектуру» — Самату приходится корить себя в который раз, когда Тимур подходит к аудитории. В ярко-красной толстовке, сияя улыбкой и громко здороваясь с группой. Жмет руки одногруппникам, но выделяет Самата, крепко обнимая вместо обычного рукопожатия. Самат не помнит, как они к этому пришли, да и однозначно не против подобного рода тактильного контакта, и, была бы возможность, он бы хотел получать эти объятия чаще. Но уже через секунду становится чертовски страшно. Сердце бьется чаще вначале от столь приятных и нужных объятий, а уже через мгновение от осознания того, что Тимур может это заметить, что одногруппники заметят вспыхнувшие щеки и так и рвущуюся наружу улыбку. Самат торопливо делает шаг назад, первым разрывая объятия, но Тимур ничего по этому поводу не высказывает, а как ни в чем не бывало, заводит разговор о предстоящей контрольной. Другие парни чересчур заняты повторением материала, а девочки, неизвестно когда подошедшие, включаются в разговор, говоря о том, что непременно надо сесть к Тимуру поближе — он умный, поможет если что. Итак, это уже целых две причины для беспокойства, а еще даже не началась первая пара. Во-первых, эти неправильные чувства может кто-то заметить и хуже всего будет, если заметит сам объект этой влюбленности, потому что тогда не будет даже этих недолгих объятий при встрече и прощании. Во-вторых, Тимур однозначно не гей, да и вниманием немногочисленных девушек их коллектива не обделен. Черт знает, какие взаимоотношения их там с кем связывают… и все-таки…       Преподаватель приходит, выдергивая из мыслей, по кругу вертящихся в голове. Пара немного отвлекает, заставляет даже подумать, что все может быть и не так плохо. По крайней мере с первым пунктом.       В какой момент эти надежды на «не все так плохо» и мысль «никто не поймет» исчезает? Спустя еще одну пару.       Лекционный зал полон народу, все, вроде бы, заняты разговорами или сном в ожидании преподавателя, однокурсник, сидящий рядом с Саматом, играет в телефон. Сзади на скамью усаживаются девочки из тех, что часто крутятся где-то неподалеку от Тимура, а потом и он сам, попросив девушек подвинуться, садится к ним, по диагонали от Самата. Стараясь не переводить то и дело взгляд на красное пятно тимуровой толстовки, слишком заметное для переферийного зрения, Самат утыкается в телефон одногруппника, заводя разговор об игре, в которой тот пытается пройти очередной уровень. Сзади шумят, потому что эта компания всегда громкая, а потом вдруг чужая рука ложится на плечо, легко сжимая, а голос Тимура звучит около самого уха: — Что у вас тут за игра?       Он наклоняется ближе, заглядывая. Парень пускается в рассказ об игре, а Самат замирает, боясь пошевелиться, боясь, что этот малый контакт пропадет, что Тимур уберет свою руку с плеча, хоть прикосновение и обжигает даже через ткань толстовки. А еще страшно, потому что щеки будто бы горят от смущения и такой реакции точно не должно быть на такой дружеский жест. Он же просто оперся на его плечо чтобы было удобнее смотреть в чужой телефон.       Нет, не просто. Парни продолжают обсуждать игру, а Тимур, будто его самого ничего не смущает, кладет руку и на второе плечо Самата, а потом мягко давит на напряженные мышцы шеи, аккуратно разминает плечи, и Самат не может не обернуться. Просто убедиться. В чем? Да во всем. Что это реально. Вот так. Но Тимур реальный, руки не убирает, лишь уточняет с теплой улыбкой, поймав чужой взгляд: — Не сильно нажимаю?       Самат качает головой, потому что это правда не сильно и не больно. Приятно и, возможно, даже слишком.       Заканчивается все также внезапно, как и началось, хотя в какой-то момент Самату и кажется, что прошло уже несколько часов, но Тимур убирает руки, возвращаясь в обсуждению чего-то со своей компанией, а следы прикосновений чувствуются до сих пор, кожа в этих местах горит. Пытаясь занять себя хоть чем-то и создать вид занятого человека, Самат открывает ленту новостей в телефоне, но спроси его кто-то, что он только что прочитал, он бы даже наверное не услышал бы вопроса. Зато, хоть и будто сквозь толщу воды, за шумом крови в ушах, он слышит, как Тимур смеется, вновь его касаясь, едва-едва и обращаясь явно не к нему, но о нем: — Красная толстовка и синяя, инь-ян прямо, — сообщает парень друзьям. Черт знает, к чему это приурочено. Вообще не важно. Важно то, что это слишком правильно. Инь-ян — две противоположности, где «инь» — это ночь и смерть, «ян» — это день и жизнь. Конечно, две несовместимые противоположности, а не те, которые притягиваются друг к другу. День никогда не будет одновременно с ночью, жизнь и смерть никогда не смогут существовать в одном. «Инь» неизменно ассоциируется с чем-то темным и, видимо, не очень хорошим, злом, а «Ян» с счастьем и радостью, поэтому его Самат сразу присваивает Тимуру, на себя примеряя роль того самого «зла». Зло же поступает неправильно. А он точно неправильный, раз чувствует это все, раз вообще думает об этом. Тимура это зло не должно коснуться, в его мире не должно быть таких… неправильных людей.       Вечером, когда пары заканчиваются, Самат протягивает руку для рукопожатия в качестве прощания, на лице Тимура, кажется, на секунду отражается удивление, но он жмет протянутую ладонь без колебаний, улыбаясь также ярко, как и всегда.       Как раньше уже не будет, Самат понимает, что самому ему наверняка будет хуже, потому что то, что он сделал только что, должно стать началом конца, но так точно будет лучше для Тимура, которого точно теперь никто не сможет упрекнуть за слишком тесное общение с таким… таким. Пожалуй, на этом мысль можно закончить.       Дни медленно перетекают один в другой, сливаясь в один длинный, серый, унылый день. Последний лучик солнца пропадает как с неба — осень уже поздняя, так и из жизни — Тимура Самат старательно избегает, стараясь не контактировать свыше нужного для двух одногруппников.

***

      Он ведь рассказал всего одному человеку. Да, конечно, так наивно было предполагать, что такая новость не выйдет за пределы их разговора в курилке после пар. По крайней мере, он не может утверждать, что это было сделано на зло, но получилось именно так. Самат точно не знает, кто уже в курсе, но его, видимо уже, прошлая компания — точно. Потому что смотрят с неприязнью, а один, из тех, кто понаглее, заявляет напрямую: — Лучше к нам не подходи, мы с такими даже близко стоять не будем, — говорит, а голос сочится ядом и ничем не прикрытой ненавистью.       Самат не решается даже взгляд поднять на единственного человека из группы, которому доверился. Отходит в сторону, слишком боясь увидеть ухмылку на губах, а не сожаление в глазах.       Может, Тимур что-то и заметил, но избегать его Самат за последнее время научился мастерски, от попыток поговорить успешно сбегал, отговариваясь чем попало: «тороплюсь» — для встреч после пар, «я занят» — на переменах, уткнувшись в тетрадь, если не удалось сразу уйти подальше от аудитории, и даже простое «настроения нет» — на все случаи. Прошло не так много времени и Тимур перестал пытаться. Отсаживаясь в дальний конец аудитории от остальных, Самат иногда ловил на себе взволнованный взгляд карих глаз, а после из раза в раз корил себя, что пора прекращать пялиться так откровенно. Это же могут понять неправильно. Или правильно. Плохи оба варианта.       То, что это точно конец, становится ясно, когда Самат все же не успевает раньше других одногруппников уйти из аудитории. Бывшая компания друзей закрывает дверь, стоит только преподавателю уйти, попросив студентов самостоятельно сдать ключи. — Продолжаешь рядом крутиться, а вроде тебе русским языком сказали, что пидорам тут не рады, — заявляет один из парней, толкая Самата в плечо дальше от двери. — Не понимаешь словами, объясним иначе, — поддакивает второй, — хотя руки о такое марать бы не хотелось. — Я вас не трогаю же, к вам не лезу, — тихо отвечает Самат, пытаясь прикинуть в голове возможные варианты дальнейшего развития событий. Вариант с мирным разговором за чашечкой чая с молоком отбрасывается сразу. Вариант с тем, что кто-то придет на пару в эту аудиторию тоже маловероятен — время позднее, так их еще и задержали: вряд ли в университете еще остались студенты. А вот… — Пялишься много, с Тимура вон глаз не сводишь все пары, — хмыкает один из парней, недвусмысленно хрустя костяшками пальцев. — Он пацан нормальный, сдается мне, заметит он, поговорит с тобой не менее продуктивно, чем мы, — он и его дружки заливаются противным смехом. — Да, — поддакивает второй, еще двое до сих пор смеются. — Ну или может, раз уж у вас до этого складывались неплохие взаимоотношения, он бы оставил тебя при себе в качестве личной шлюхи.       Самат отступает на пару шагов назад, пока в поясницу не врезается край первой парты. Он же старался… старался что? Не выдать себя? Не втягивать в это Тимура? Кажется, не получилось ни то, ни другое, да и Тимур он бы ведь не стал… делать так… как они сказали? Не стал бы ведь? — Ну мы пока и сами справимся, — вдруг объявляет парень. Дальше все происходит слишком быстро, потому что тот шагает к Самату, а потом удар в солнечное сплетение, еще один куда-то в живот, потом толчок и подножка, удар об пол. Где-то сквозь шум крови в ушах слышатся градом сыплющиеся оскорбления и ругательства, а вместе с ними и грубые ботинки ударяют по ребрам и голове, как бы парень не пытался свернуться на полу, закрывая себя руками.       Когда шаги стихают за хлопнувшей дверью, парень наконец открывает глаза, осторожно приподнимаясь от пола на руках. Голова кружится, руки подрагивают, а в районе ребер, пострадавших, кажется, больше всего, уже наверняка наливаются синяки.       Парень поднимается на ноги, пусть и опираясь о ближайший стол. Медленно доходит до окна, желая убедиться, что его внешний вид еще соответствует виду человека, идущего с пары по физике. Вызывать лишних вопросов не хочется. Видимых травм не обнаруживается, а приподнять край толстовки или заказать рукава он не решается.       Среди всех последних дней, ни один из которых определенно не был хорошим, этот становится самым худшим. А ведь сегодня среда, а кто-то из группы говорил, что худший день недели — четверг. Не удается вспомнить, кто это был, но этот человек точно ошибся.       Он натягивает капюшон куртки, не желая встретиться с кем-либо глазами, и, хоть студентов и преподавателей в университете почти нет, мимо всех встретившихся на пути проходит как можно быстрее, хотя даже подобие нормальной походки приносит боль. А стоит ли завтра идти на физкультуру?       Не стоит. Пусть это и первая пропущенная пара, но отчего-то кажется, будто они выиграли. Хотя, он и не пытался сопротивляться. Он даже на лекцию приходит с опозданием, надеясь, что преподаватель уже на месте. Преподаватель и правда уже начал занятие, но вот свободных мест около входа не оказывается. Приходится идти через всю аудиторию, подсаживаться ко второй группе на третьем ряду. Им-то плевать, у них с краю как раз было свободное место, а вот самому Самату не нравится тот факт, что сесть пришлось на той половине аудитории, где сидит Тимур и остальные из его компании. Почему-то начинает казаться, что они знают все… все, чего знать не должны. Как на зло, в голове вновь всплывают воспоминания о теплых объятиях и улыбках Тимура, но Самат упрямо опускает взгляд в тетрадь. Он не решается поднять глаза, даже когда чувствует, как кто-то сверлит его взглядом. Наверняка кто-то из тех, кто проводил вчерашнюю «воспитательную беседу». Конечно, он сел буквально за спиной Тимура. Они такое не одобрят. Плохо, тело до сих пор болит и вряд ли после второго раза станет лучше. Вся пара проходит почти на грани нервного срыва, с бешено бьющимся сердцем и дрожащими руками, из которых ручка то и дело падает на парту. Хотя, он едва ли записывает больше двух предложений, потому что сосредоточиться на словах преподавателя не выходит.       Наконец пара подходит к концу, студенты тянутся к выходу из аудитории, Самат быстро закидывает вещи в сумку, надеясь побыстрее уйти, но Тимур оборачивается к нему. Все возведенные стены рушатся в мгновение, но сказанные парнем слова пугают: — Самат, останься пожалуйста в аудитории. Надо поговорить, — Тимур говорит вроде спокойно, но без привычной улыбки и это… страшно, потому что повторения вчерашнего «разговора» с группой не хочется. Если они все рассказали Тимуру… Но в целом, от него это будет не так… унизительно.       Самат кивает, опуская голову, больше не выдерживая пристального взгляда. Кажется, проходит вечность, прежде чем в аудитории наконец наступает тишина, а парни так и стоят в дальнем конце. — О чем ты хотел поговорить? — лучшая защита — нападение, так ведь говорят? — Самат, — голос Тимура звучит уже мягче, парень делает к нему шаг, но Самат отшатывается сам. Может и нет смысла отсрочивать казнь, но попытаться стоит. — Что происходит? — Тимур замирает на месте, выглядя растерянным. — Я не понимаю, что я сделал не так, но мы совсем перестали общаться. Ты стал меня… избегать? Мне тебя не хватает, но если тебе это общение не нужно, то скажи прямо и я приму.       Самат вздыхает, поднимая наконец глаза. По крайней мере, сейчас обойдется без применения грубой физической силы. Сейчас можно соврать, сказать, что это все действительно не нужно, но голос наверняка подведет, потому что ком уже стоит в горле. — Эй, ты чего? — Тимур, наверное, замечает это состояние. Он всегда был слишком внимательным к настроению других. — У тебя что-то случилось? Ты из-за этого отдалился от всех?       Черт. Это плохо, но вариантов уже не остается. Зажмурив глаза, парень кивает, он готов ко всему. — Что-то с одногруппниками? Они не выглядят как люди, которые за тебя беспокоятся. Я сегодня на физкультуре спрашивал у старосты, не в курсе ли он причины твоего отсутвия, а он только отмахнулся и сказал, что об этом не надо беспокоиться. Слишком не похоже на него. Если нужно, я поговорю с ребятами, мы все уладим, ладно? Я просто не понимаю, почему ты не рассказал мне ничего, я даже не могу точно сказать, когда это все началось.       Самат кивает, скорее просто чтобы хоть как-то отреагировать, но слова все еще не идут. На этот раз, правда, он сам делает шаг вперед, лишь на секунду заглядывая Тимуру в глаза. Просто убедится, что это действие не вызовет неприятия. Но Тимур лишь разводит руки в стороны и ждет, пока Самат сам не подходит и не кладет голову на чужое плечо. Только после этого, руки парня аккуратно, будто зная о синяках по всему телу, ложатся на спину, обжигая. Самат вздрагивает потому что… а если правда знает? — Тебя трясет, — Тимур не спрашивает, скорее констатирует факт. — Давай ты успокоишься и все расскажешь и вместе подумаем, как это решить.       Самат кивает, прикрывая глаза и полностью погружаясь в ощущения. Объятия греют и дарят ощущение безопасности. Он наконец решается поднять до этого безвольно висящие руки, сцепляя их в замок на пояснице Тимура, хотя движения и даются с болью.       Они выходят из аудитории почти под конец перемены и, как бы все хорошо не было пару минут назад, у выхода их ждут. Самат замирает в дверях, понимая, что все хорошее, видимо, кончилось. — Какие люди, — едко усмехается один из ожидающих. — А нам как раз Самат нужен. — Самат? — Тимур оборачивается, видимо, почувствовав, что парень за ним не идет и, скорее всего, читает страх на его лице, потому что возвращается к нему, рукой обнимая за плечи и уводя за собой в сторону нужной им аудитории, бросая одногруппникам лишь короткое «потом».       Самат дергается от крепкой руки на плечах, слышит как в спину летит едкое «чтобы не забывал вчерашний разговор», обращенное явно не к ним с Тимуром, но про них. Он и не забывает. Синяки на теле не сойдут еще какое-то время, а боль причинять будет даже прикосновение одежды к рукам, спине и ребрам. — Насчет вчера, — вдруг начинает Тимур, когда они отходят достаточно далеко, чтобы их не слышали, — Я хотел подождать тебя после пар, но ребята сказали, что они последние остались в аудитории. Но ты ведь был с ними, да?       Самат кивает, но головы не поднимает. — Что они тебе сказали?       Парень качает головой, надеясь, что тема на этом будет закрыта. Тимур не настаивает, а заглянуть ему в глаза и прочесть там все невысказанное Самат не рискует.