ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

And she's buying a stairway to heaven.

      

И она покупает лестницу в рай.

            

Stairway to Heaven — Led Zeppelin

      

      Гермиона очнулась ближе к вечеру. Дождь моросил сквозь приоткрытое окно, скалило зубы чудовище с куртки у изножья кровати, грустно синело пасмурное небо и привычно тикали ажурные часы на столе мадам Помфри. Целительница хранила молчание. Больничное крыло, окунувшись в полумрак, вторило ей беспрекословно. Последнее, что она помнила, звон полуночи в старинных часах и застывший словно во сне мир вокруг, в одном неловком мгновении, запечатлённый на плёнку, точка во времени, оборвался пульс, потухла жизнь. Замерло. Остановилось.       Она не хотела думать, что это было.       Это пробуждение получилось труднее всех предыдущих. Туже обычного затянутые бинты, боль набатом в затылке, лекарственный запах стоял в воздухе удушающий, в горле сухо. — Мы всё ждали, когда вы очнётесь.       Гермиона не отреагировала на слова мадам Помфри. Фрустрация уносила в тяжёлую негу, боль умыкала сознание нежно, но настойчиво, стянутая заклятием кожа скользила по костям с каждым вздохом. Могла бы — не дышала. Вскоре мадам Помфри бросила тщетные попытки разговорить пациентку. Она исправно меняла повязки, поила зельями и порой на тумбе у кровати появлялись яичница с беконом, к которым Гермиона оставалась равнодушна.       Кровать была другая, теперь по окну царапала ветка жухлой ели, паутины под потолком в других местах, и пропало то серое пятно на стене в форме Мексики. Тумба с другой стороны, зелья какие-то совсем чудные — таких Гермиона ещё не пила. Здесь никого совсем не было. Только мадам Помфри. Целительница захаживала чаще обычного. По правде говоря, она всё также молчала, монотонно делая своё дело в недоумении, почему раны не заживают. И только Гермиона знала ответ на этот вопрос. Ни один цветок не раскроет листьев, если он гнилой изнутри. Безжизненный. Умирающий и увядающий от корня к стеблю, от стебля к сердцевине, к бутону. Смерть без лица и тела скиталась где-то поблизости, тянулся за ней инфернальный холод, тухли свечи и протяжно выл сквозняк.       Гермиона чувствовала её дыхание. От Обета не умирают по щелчку пальцев, это длинный и болезненный процесс, и чем дольше ты тянешь с выполнением клятвы, тем ближе Смерть к тебе подкрадывается. То, что раны на её теле не заживают, тому ясный пример. Кожа серая, глаза блеклые, волосы густой проволокой путанные, и дыхание тяжелое. Клеймила с каждым днём. Смерти мало косого шрама на её ладони, мало гниющей заживо плоти, мало души, готовой встретить её с распростёртыми объятиями. И она была не одна. Смерти много, столько же, сколько и умирающих, столько, сколько ещё должно умереть.       Гермиона слушала, как стучит её сердце, жар от него в груди, что вздымалась с каждым вздохом. Дни тянулись костлявые, лихорадочные, с запахом дождя и свежих бинтов, с привкусом соли от горьких лекарств на губах и голосом мадам Помфри в отражении от пустых стен. Сумрачное забытьё. Танец огненных бликов с тенью на мраморном полу, в блестящих колбах и флаконах, в её потускневших глазах. Борозды от мятой одежды и простыней на коже, серая дымка в пасмурный четверг, яичница на вкус как резина и чай без сахара, очень горький. Бергамотовый. В пятницу пришлось лежать в тёплой ванной. Флисовое одеяло с фиалками пахло утюгом и свежестью, чудище на куртке осунулось и имело вместо свирепого вид очень грустный.       В понедельник Гермиона самозабвенно чистила ботинки. Паутины под потолком ровно восемь штук, фиалок на одеяле сто сорок три, выпитых кружек чая двадцать восемь. Крестражей по прежнему пять. Мысль утекала вместе с комьями грязи. Шнурки когда-то были синими, мартинсы новыми, блестящими от ваксы и воска, и пахли как дорогой адекалон или зимняя резина Мешлен папиной машины. Шнуровать долго. В подошве застряли маленькие камешки дорожного гравия, мыски сбились. Вторник она провела в кровати. Мадам Помфри теперь не пыталась с ней заговорить. Ничего не сказала про ботинки, что сушились на подоконнике.       Единственное, что Гермиона не могла посчитать, это сколько дней провела в этом месте. Хлёстко били ветки в окно от сильного ветра, темнели сколы гор вдали, когда их не застилал непроглядный туман. И ничего, кроме шагов в мягких тапочках и собственного дыхания. Когда-то Гермиона ненавидела эти её тапочки, что не издавали ни звука при ходьбе. Теперь Гермиона слышала, как теплеет воздух вокруг целительницы, как звенят ажурные заколки под её хлопчатой шапочкой медсестры, как сыпется сахар. Медик пила чай с тремя ложками — Гермиона знала это наверняка.       В субботу на прикроватной тумбе кто-то оставил цветы. Гермиона насчитала двадцать три ромашки и четыре розы, до записки в них руки так и не дотянулись. Мартинсы высохли в четверг. Пришлось сложиться пополам, чтобы обуть их. Оказалось — очень больно. Мадам Помфри не нравилось, что она спит в обуви. Гермионе не нравилось, что она упоминает Дамблдора. Не нравилось, как смотрит, как говорит, как с каждым новым мотком бинта в ней появляется причастность. Будто она хочет делать то, что делает.       Дамблдор был чем-то обеспокоен. В понедельник Мадам Помфри принесла Гермионе стопку писем от него с наилучшими пожеланиями скорейшего выздоровления, написанными на конвертах. Будто знал, что Гермиона эти конверты распечатывать не станет. Постепенно сознание к ней вернулось. Почувствовала страх. Старый друг. Дамблдор использовал против неё легилименцию. Дамблдор что-то заподозрил, о чем-то подумал в самый ненужный момент, или проверял Гермиону на реакцию — это совсем не важно. Она научилась падать ещё давно, когда Волан-де-Морт терзал её мысли в поисках украденной частицы своей души, когда разрушенная память после этого заедала подобно плёнке в кассете и находила единственный способ спастись — провалиться в темноту. Гермиона никогда не училась окклюменции. Но умела падать. Падать в место, что не поддавалось словам, где исчезали запахи и вкусы. За четвёртую стену.       Волан-де-Морт злился. Падение в никуда замедляло заклятие, останавливало чужое сознание на пути к её, вело отчаянную борьбу с чем-то, что внушало животный ужас. Она научилась сопротивляться, отходить подальше и смотреть как бы со стороны, будто все, что происходило, происходило не с ней: в холодном тёмном месте не было боли, не было её самой. Там можно быть равнодушным. Ко всему.       Но у всего есть свои пределы. Гермиона не знала, где они, но наверняка почувствует, если зайдет слишком далеко. В холодном темном месте можно забыть, что ты живой и тебе больно, но хуже того — забыть, кто ты есть на самом деле. И Дамблдору пришлось побывать в нём. Странно, что он так быстро сбежал. Или, возможно, что-то его выгнало взашей, лучше самой Гермионы зная, что старому волшебнику там не место.       Парадокс. Это было единственным объяснением. В её голове знания и воспоминания, которых в этом времени априори быть не должно. Гермиона — ошибка, погрешность в расчётах, её память — бомба замедленного действия без красной кнопки. Дамблдор не смог пробраться дальше тёмного места, увидеть что-то, кроме дней в этом времени, и не увидит, пусть не пытается. Пропасть в двадцать лет не позволит. Даже ему.

***

      Раннее утро клубилось тенями в закоулках просторных коридоров. На часах пять по полуночи, кромка неба в клетчатых окнах бросала холодный свет на кирпич под ногами, скрипела кожа куртки с запахом железа и выхлопных газов. Гермиона часто жмурилась. Туман в глазах, ничего не разглядеть.       В тот четверг она не смогла заснуть. Гермиона знала, что четверг, ведь мадам Помфри временами включала радио. Скучное. Не магловское. Новости осточертели, песни с заурядным подтекстом въелись в подкорку, квиддич волновал мало. Вчера пятнадцать песен о любви, ещё тринадцать о расставаниях, подлая победа Гарпий и какой-то Суини Бэнсон с поздравлениями его бабушке, той исполнялось девяносто лет. Сладкие. Такие они на вкус, эти лекарства. Она не спала всю ночь, и всю ночь лихорадка выкручивала кости и гоняла кровь по венам до тошноты, до крови в макроте, до помутнения.       Гермиона трусливо сбежала из Больничного крыла, ведь наверняка знала — это последняя капля. Мадам Помфри позовет Дамблдора, чтобы сообщить о её состоянии, а Гермиона не выдержит встречи с ним. Она ненавидела легилименцию. Дрожь, ужас, панический страх, будто ты касаешься чего-то незначительного, а оно затягивает тебя в пустоту, безмерно огромную. Ненавидела громкий звон в ушах, адская смесь собственных криков и белого шума. От него сердце выворачивало наизнанку. Гермиона плохо понимала, куда идет под анфиладами коридоров. В совершенном молчании она провела эти долгие дни, в полном помутнении рассудка вытаскивала себя из ямы, в которую сама и прыгнула, спасаясь от Дамблдора.       Морозный холод полоснул по коже. Гермиона медленно шла к полю для квиддича, долго выбирала трибуну, на которую не упадут лучи рассветного солнца, слоняясь по деревянным настилам в полном забытье. Холодно, тошнит, сильно болят ребра. Плюнула на все. Легла. Свинцовые облака нависали над ней, клубился пар изо рта, скамья жёсткая и сырая после тумана. Она лежала ещё долго, сливаясь с пасмурной серостью. Зажмурилась, когда солнечный свет залил багрянцой бескрайние поля и леса ранней осени. Когда-то, в её 96-м осень пахла крепким кофе и катышками на свитере, камином и пластиком новых кассет. Носоглотку разъело, мозг после тяжёлого удара легилименцией утерял способность улавливать запахи и вкусы. А тело и не пыталось исцелиться. Будто чувствовало свой скорый конец. — Луиза!       Гермиона пошевелилась. Показалось. Временами многое кажется. — Луиза, чёрт бы тебя побрал!       Куда ближе и громче. Иллюзия Джеймса Поттера, мёртвого давно и на самом деле уже забытого, возникла у её головы. Гермиона разлепила глаза и сильно сощурилась от солнечного света, что путался в его волосах сияющим нимбом. Джеймс нависал над ней тенью, загораживая утреннее небо, без умолку повторял о скором матче и задавал вопросы, на которые Гермиона была не в силах ответить. Выглядел он бодро, очки отражали её серую тень, отполированная до блеска метла покоилась в его руке. — Я должен тебе передать все, что происходило во время твоего отсутствия. Это просьба Макгонагалл.       При звуке знакомого имени Гермиона ожила. Джеймс уловил внимательный взгляд: — Но я бы рассказал тебе, конечно, — интерес Гермионы был потерян, — Только сейчас у меня тренировка, ровно по расписанию!       Джеймс выпятил грудь колесом и ткнул пальцем в запястье, будто там были часы. — Предлагаю встретиться после неё и тогда грей уши… — Я тебя тут подожду. — Я тренируюсь два часа. Ты замёр… — Я подожду.       Джеймс сощурился, пожал плечами и в следующее мгновение взмыл в воздух, мелькая в небе цвета свежей соломы красным мотыльком. Стоило ему испариться, лучи рассвета заскользили по коже. Гермиона, скрипнув зубами, отвернулась от солнца на бок и закрыла глаза. Сквозь порывы ветра и шелест травы едва слышен чужой голос: он болтал без умолку. Об уловках Уимборских Ос, о том, какой подлый ублюдок загонщик слизеринцев, как ждёт не дождётся он сам Хэллоуина и дня рождения своего друга. И всё на огромной высоте в перерывах между перуэтами и смертельным петлями. Единственное, чего хотелось ей услышать от него, так это свой срок в Больничном крыле. Как долго Гермиона провела на койке? Спрашивать это у мадам Помфри фатально, медик внимательно следила за состоянием Гермионы, а Гермиона старалась, чтобы та не поняла, насколько всё плохо.       По ощущениям — неделю. Долгие семь суток. Но первые дни смылись в один, первые ночи лихорадки и галлюцинаций вовсе пропали из памяти. А сама память…как расстроенный рояль. Не все клавиши звучали правильно. Но это уже и не важно. Гермиона помнила: пять крестражей, четыре месяца жизни, три года войны, два способа Его уничтожить. Одна попытка. Шансы…по нулям.       Гермиона не сдавалась. Хотя, правильнее будет сказать, тупо следовала цели, выискивая её след из хлебных крошек в дебрях безумия. С упорством завидным и бестолковым. Таким, когда глубоко плевать уже, что делать. Лишь бы мозги занять, сократить эти четыре месяца. Себя убить раньше рука не поднимется — слишком много полегло за неё, слишком много отдали жизнь и сердце, чтобы оно вечно горело над ней неподъёмным бременем. Знаменем чужой надежды и боли. Убей дракона, Гермиона, и спаси принцессу, пускай вместо меча у тебя только зубы острые и вместо доспехов — кожаная куртка.       Её план был настолько прост, насколько и безнадёжен. Всё держалось на Дамблдоре. Гермиона смиренно выжидала — чего, Директор не знал. Это сбивало с толку. Гермиона не показывала ничего, кроме сухого интереса к своему предприятию, что наверняка не обернётся успехом. Что тоже сбивало его с толку. Гермиона могла уйти в любой момент. А вот это ему уже не нравилось. Но Дамблдор всегда был куда адекватнее, чем про него думали. Здравый, трезвый, расчетливый. Он просчитался, отправив Гермиону на больничную койку. Просчитался ещё тогда, когда отдал ей письмо.       Гермиона перевернулась на другой бок и тут же расслышала шаги. Сознание притупилось долгой бессонницей. Рефлексы ослабли. Тело обмякло. Гермиона не шелохнулась. За её плечом могла стоять хоть Смерть с косой, хоть сам Волдеморт. Ей было абсолютно всё равно. Думала она, пока не услышала: —Я тебя нашёл. Гермиона.       И не подорвалась с места, будто скамья под боком стала обжигающе горячей, а морозная дрожь не выбила кости из суставов. Говоривший — чёрное пятно. Жмурится. Голова идёт кругом. Она делает шаг назад, чтобы не упасть. Пропускает пару ударов сердца, кадры перед глазами стыкуются, настройка идёт долго и паршиво. Гермиона таращится, будто что-то видит. Раз, два, жмурится. Пальцы холодеют. Осознание больнее Круциатуса. Тянется к палочке. Рука в кармане, почти вытащила. — Даже не вздумай, чудище. Вытащишь — все зубы пересчитаю. — Зачем я тебе? — роняет Гермиона полушёпотом. Сириус её минутную заминку понял по своему: — Скажи, как много ты знаешь.       

как

много

ты

знаешь

?

             Ветер стих. Солнце скрылось за чёрными тучами. Замок на фоне голубого неба одряхлел и посыпался развалинами. Ожили в тишине затхлая гарь и смерть. Вопрос был не риторический, он ждал ответа. Стоял живой, из плоти и крови. Не сбежишь и не спрячешься под одеялом как от монстра со шкафа. Гвоздями приколоченная, шурупами привинченная, кляпом и верёвкой — до отчаяния и слёз — забитая и изрезанная Совесть отомстила, сжав лёгкие в тиски. Совесть стояла напротив, ломая ребра и вырывая ногти — без касаний. Одним только живым взглядом и слишком двусмысленным вопросом, что не мог прозвучать ни в этом месте, ни в этом времени. Паника спорила со страхом, страх удерживал зажатую в кулаке палочку в кармане. Рассудок искал короткий путь для побега. — Чего ты хочешь? — Гермиона слышала свой голос издалека. — Узнать, как много ты знаешь.       А голос Сириуса ужасно громко и чётко. Он был знаком, когда звучал так холодно. Гермиона смотрела сквозь его лицо — двадцать лет пропасти, тяжёлая пустота во взгляде, перегар и гниль — он ведь тоже гнил изнутри. Пускай все делали вид, что не замечают этого. — О чем я могу знать?       В следующее мгновение догадки Гермионы посыпались прахом. Она изловила их в коридоре под мантией-невидимкой, это правда, но как много понял Сириус из этого или он просто ошибается? Больше всего на свете Гермиона хотела проснуться, до помутнении желала, чтобы этот дурной сон окончился не начавшись. — Я это и спрашиваю.       Сириус выглядел странно. В контраст спокойствию на лице — растрёпанные волосы, мятая рубашка, наспех заправленная в джинсы. Будто он бежал, лишь бы поймать её на трибунах и задать этот до невозможности странный вопрос. Цветы принёс Сириус и наверняка придумал предлог, чтобы мадам Пофмри пустила его к Гермионе, поняла она. Элементарно, как всё, чего Гермиона без устали бдела, чтобы не допустить. Возможно, мадам Помфри его не пустила, либо он застал её в положении бессознательном. Эти мысли проскочили в голове за мгновение. А дальше — пустота.       Сириус протягивает ей затёртый до дыр пергамент, сложенный в несколько раз. В глазах темнеет, ветер стихает, голова перестаёт работать. Гермиона в молчании, но не робея, берёт Карту Мародёров в руки, разворачивает, и её глаза мгновенно устремляются на поле для квиддича. У края поля всего один человек.

Гермиона Грейнджер.

***

      Тем воскресным вечером Сириус потянул Джеймса в Хогсмит самым простым — нелегальный путём. Каменная горгулья за лето одряхлела, покрылась пылью, а проход за ней наверняка порос мхом — рассуждал Сохатый, доставая из недр чемодана мантию-невидимку. В полумраке их комнаты она струилась в его руках словно вылитая из жидкого жемчуга. Сказать точно не получится, когда всё началось. Раньше того вечера. Совсем немногим раньше, может, когда за их спинами раздался голос: — Аллигатора, сэр.       Голос совершенно обычный, но без интонации. Она закидывает голову, чёрные глаза блуждают по потолку, криво повязанный галстук, тонкая полоса шрама вдоль сонной артерии к линии челюсти, обычно скрытая за проволокой волос. Мысли промелькнули мгновенно и уперлись в вопрос:       это что сейчас было?       Но нет. Возвращаясь воспоминаниями к тому дню, он мог с уверенностью сказать, что началось это куда раньше. И, как любой бред, началось не с его, Сириуса, подачки. — Я вот думал…       Лунатик роняет голову на руки, комкая в кулаках чёлку. — Думал и думал, больно меня это насторожило, — всё бормотал он.       В то утро Сириус просто спросил, чего он такой тухлый и вялый. Сказал, что он навевает тоску зелёную, что погода хорошая, что наверняка в их списке неотложных дел найдётся пункт доебаться до Филча, натянуть кому-нибудь панталоны на уши и всякое такое интересное. Последний год, как никак — набатом звучали в ушах собственные слова. Лунатик совсем обмяк. Сириус придвинул к нему кружку с кофе, вроде то было за завтраком, но Джеймса и Питера ещё не было. Тот что-то промычал в ответ.       Давай, говори, что там у тебя, — не выдержал тогда Сириус. Ремус оторвал пальцы от головы и эти глаза его совсем потемневшие. Руки тряслись, лицо бледнее обычного, русая челка растрёпана. Только галустук на своём месте да кривые шрамы. — Возможно, я…встретил такого, как я.       Сириус округлил глаза. Не то, чтобы Лунатик сказал что-то удивительное, просто это было последним, что он ожидал услышать. Такого, как он…оборотня — устало смежил веки Сириус. Лицо Ремуса цвета мела, он говорит, что встретил ещё одного оборотня, но общий знаменатель выходил смазанный. Они продолжили этот разговор только вдвоём. Если Лунатик не хотел говорить Джеймсу или Питеру — пускай, в коем-то роде он тогда думал, что Сириус может ему помочь. Но Сириус только почесал ногтём царапину на щеке, когда выслушал весь его рассказ. — Помнишь ту девочку, новенькую? — Ну помню, и что с того?       Ремус вдумчиво продолжил: — Тебе не кажется, что она…ладно, потом. Тогда, когда мы устроили этот праздник в начале, и Джеймс её привёл…       Сириус сощурился: — Я не так уж много выпил, чтобы этого не помнить.       Лунатик тянул время. Он всегда так делал, когда разговор заходил о его пушистой проблеме. Сириус положил голову на стол, набравшись терпения. В пустой гостиной Гриффиндора трещали поленья в камине и дребезжали оконные стёкла от ночного ветра. — Это было за три дня до полнолуния и… Ты знаешь, что ближе к обращению я лучше чую запах крови.       Сириус оторвал лицо от поверхности стола и молча уставился на Лунатика. — Она могла поцарапаться.       Ремус снисходительно скосил на него глаза и неожиданно ткнул пальцем в щеку Сириуса. Сириус вскинул бровь. — Ты поцарапался тогда, — вкрадчиво пояснил Лунатик, — И я чувствовал от тебя запах крови. Но не…от неё буквально разит кровью. Сириус…я давно такого не ощущал. Знаешь, я ведь и свою чую после обращения, встаю и кости выворачивает, что-то снова задето, руки липкие, под ногтями грязь — ты знаешь, как это бывает. Лечи, а всё равно не будет как прежде. — Может, она не просто поцарапалась, — не сдавался Сириус, — Может, ты прав. Джеймс встретил её в Больничном крыле и даже если предположить, что…как ты утверждаешь, она тогда истекала кровью…это никак не доказывает, что девчонка оборотень, — закончил он, скрестив руки на груди, — Маловероятно и притянуто за уши.       Ремус пожал плечами и не поднимал тему слеующие несколько дней. Сириус толком не помнил лица девчонки, не помнил имени, да и не пытался запомнить. — Я не понимаю, что происходит.       Новенькая-обортень нависла над ним грозовой тучей. И Сириус не был больше так уверен в своих доводах. На девчонку, действительно то ещё чудище во плоти, смотреть не хотелось. Что-то было в её лице, или в глазах, или полностью в её угловатом силуэте холодное и колючее. Инфернально отталкивающее.       Голос Лили сквозь пелену. Кажется, то был завтрак пятницы, где Луиза Оруэлл, так оказалось её звали, далеко за столом без интереса впилась зубами в яблоко. Рядом — первокурсница, странный ребёнок с неуёмной тягой ко всему, что было странным и дышало на ладан. Луиза Оруэлл наверняка и не слушала детский галдёж, увлечённая мыслями в беспамятстве. — Сириус.       Может, Луиза Оруэлл уснула. Может, она научилась спать сидя и с открытыми глазами, лишь бы заживо не закопали. Кажется, такое возможно. У маглов был один такой писатель. — Сириус…       Удивительно, но картина, как чудище складывает руки на груди и ложится в деревянный ящик, не казалась такой странной. Разбудите меня через пару тысячилетий — шипит она и довольно скалит острые клыки, пока суеверные маглы в белых чепцах опускают крышку гроба. Может она не оборотень, а вампир. Сириус ухмыльнулся. — Сириус!       Толчок под бок. Сириус в помутнении поворачивает к старосте лицо. Лили в недоумении косится в сторону чудища, вскидывает брови и вопросительно склоняет голову. Сириус делает вид, что не замечает этого. — Я тоже не понимаю, что происходит, — говорит он и тянется к кружке с кофе.       Глаза Лили превратились в щёлки. Она отпила чаю и сморщила нос. Горячий. — Ещё трое, по телевизору показали. Маленький мальчик и две женщины.       Сириус сразу и не понял о чём она. Мысли витали далеко, выше заколдованного клеристория Большого зала, выше Джеймса на метле и самой яркой звезды в созвездии Ориона. И погибали тут же, уносясь в небо искрами фейерверков. Оборотень. Если Ремус так уверен, значит чудище тоже уверено, что Ремус… Сириус сжал челюсти до шума в ушах. Луиза Оруэлл доела яблоко, встала из-за стола, рассеянно подбоченившись и исчезла. Сириус наконец мог сконцентрироваться на том, что говорила Лили. Но Лили молчала, замерев, сведя брови к переносице. И смотрела, таращилась на остывший след той, от кого «несло кровью».       Лили удержалась от комментария. Через несколько минут она закинула в рот дольку лимона, сунула руку в карман жакета и выложила на стол сложенную вчетверо газету. — Я всё ещё не могу понять, на что тебе они… — со вздохом поделилась она.       Сириус не ответил. Газету и разворачивать не пришлось, чтобы разглядеть часть кричащего заголовка и скривиться от горького осадка в горле, как бывает при кашле. Только кашель вылечить можно, а это дерьмо не кончается. Накатывает каждый раз с новой силой. Ещё трое. Маглы пропадали без вести с августа, если не раньше. Если не Лили и её родители, что с совой отпраляли ей выпуски Таймс, как только их успевали напечатать, Сириус ничего бы и не узнал. В Пророке ни слова. Очевидно ведь, что пропажи магические, без следа, прямо на глазах людей исчезали — как и не бывало, в Лондоне и за его пределами.       Наверное, зуд в горле от бессилия и заставил его влезть в проблему Ремуса по самое нехочу. Так, будто это он, Сириус, оборотень, и ему грозит разоблачение. Чувство отвратительное. Запах крови тоже. Но Сириус не приближается к чудищу достаточно близко, чтобы учуять его человеческим носом. — Я так не могу, — Ремус трёт шею, кусает ногти, дышит надрывно, — Я не знаю, что делать. Я…я уверен, но я не могу это доказать.       В тот день Луизы Оруэлл на занятиях не было. Под конец вечера Ремус с дуру спросил у Макгонагалл, что с ней, на что получил изумленный взгляд и ответ: — В больничном крыле, мистер Люпин. Болеет. Вам лучше её не беспокоить.       Сириус чувствовал себя ответственным за него. Ведь Лунатик мог, он хорошо это знал, не выдержать и спросить у чудища напрямую. Да, впрочем, Лунатик и сам это понимал. — Я уверен, Бродяга, — пытался он уверить скорей себя, чем его, — Уверен. Но если я сейчас пойду и спрошу, оборотень она или нет, а она попросит ответить на тот же вопрос…тут два случая: либо я скажу «да», а она «нет», либо я скажу «да», и она, естественно, опять скажет «нет», потому что испугается разоблачения, — Сириус вскинул бровь, — Нет, дослушай. Во втором случае она действительно окажется оборотнем, а потому испугается меня, а в первом я дам ей возможность донести на меня в Министерство. — Но ты уверен. — Я уверен.       Минута молчания тянулась около пяти. — Давай я спрошу.       Ремус замотал головой. Этот разговор произошёл на третий день отсутствия Луизы Оруэлл. Говорили они очень тихо, сидя друг напротив друга в тунелле за горгульей в холодном свете Люмоса. Сириус слышал, как у Ремуса стучали зубы. — Мне кажется, это выход, — пожал плечами Сириус, — В любом из случаев мне ничего не будет. К тому же…так больше шансов проверить твою догадку. Если совру, что я оборотень, и она не донесёт, значит она знает, что я человек. Если совру и донесёт, можешь успокоиться.       Ремус сощурился. — Понимаю, звучит как бред, — согласился Сириус, — но другого выхода я не вижу.       Лунатик покачал головой. — Нет. Если донесёт, то у тебя будет ещё больше проблем, чем у меня, — Сириус беззаботно ухмыльнулся, но Ремус его предостерёг, — Я серьёзно.       Сириус его не послушал. Сириус сам по себе мало кого слушал кроме себя и своего сердца — сказал бы поэтично, но зачастую всё происходило именно так, как выражалась Марлин: он делал какое-нибудь дерьмо будто у него нет мозгов и совести. Иногда ради удовольствия, чаще — веселья. Редко — для Лунатика. Этот пробел он и решил восполнить в пятницу вечером, отыскав в Хогсмите цветочную лавку и по пути сочинив предлог, чтобы мадам Помфри пустила его к «больной». Шёл пятый день без чудища. Сириусу дышалось свободнее. Врать он умел, страха перед последствиями как такового не чувствовал, цель была одна — наконец разобраться с чудищем, чтобы его мрачный фантом скрылся наконец с поля зрения.       Мадам Помфри замерла, как только Сириус появился перед ней с букетом цветов и с честным видом наплёл какую-то несуразицу, мол переживает за свою подругу (именно в тот момент он снова забыл её имя), и что очень сильно хочет её увидеть. — Мне жаль, мистер Блэк, — отвечает она, изумлённая, — Не получится. Мисс Оруэлл спит, и я не хочу, чтобы её тревожили.       Что её так удивляет? — было первой мыслью в его голове. Что делать? — второй. Уговоры не работали, мадам Пофмри оставалась неприклонна. Она пообещала передать чудищу цветы и оставила Сириуса ни с чем, хмурым и недовольным. Кофе без сахара. Он затягивается. Тушит сигарету в кружке. Легчает. Нужен другой способ.       Сириус вернулся в комнату. Ремус сразу же прочёл его недовольство: — Честно, я рад, что ты к ней не попал.