ʙʟᴏᴏᴅ ʟɪᴋᴇ ʟᴇᴍᴏɴᴀᴅᴇ

      В то, что Луиза Оруэлл оборотень, верилось всё охотнее. Следующие три дня её по прежнему нет. Мысли уносило в то время, когда они ещё не знали секрета Ремуса, и Лунатик проводил в больничном крыле куда больше времени, чем сейчас. К тому же Джеймс, что знал её лучше всего, сам говорил, что её поселили в Больничное крыло. Сириус сильно сомневался, что у чудища есть три друга анимага, не дающих ей истезать себя после обращения. Может, всё действительно плохо, и оставлять это дело на волю судьбы отвратительно. Может, чем быстрее появятся доказательства того, что Ремус прав, тем быстрее получится помочь Луизе Оруэлл.       Но доказательства не появятся без так называемого чудища. Сириус нехотя сдался в руки здравого смысла. Не такой уж он бессовестный, как думала Марлин. На самом деле, чтобы вызвать у него антипатию, нужно сильно постараться. Сириус с детства привык издеваться над теми, кто раздражал, над теми, кто шёл в разрез с его моралью и хотелками — издеваться по своему, доходить в этом деле до удивительных тонкостей. Трогать струны души, как говорится. Сириус умел выводить из себя.       Но зачастую Сириуса раздражали. Раздражение — неприязнь. Неприязнь — издевательства. Издевательства — взаимная неприязнь. А дальше уже война. Мамаша, придурок-братец, Снейп и большая часть тех, кто носит зелёные галстуки. После побега из дома — вся Старая Гвардия и значительная часть Хогварста. Его ненавидели почти все. Сириус ненавидел в ответ. Почти как кофе с сигаретой по утрам. Но с Луизой Оруэлл получалось иначе. Девчонка не раздражала, на глаза не попадалась, с ним не говорила, его не трогала. Но в те короткие мгновения, когда он смотрел на неё, Сириус понимал, что в поход с ней идти не будет. Он ей и коробку с шоколадным лягушками не доверит.       Луиза Оруэлл ему не нравилась, и хоть ты тресни — причины он не отыскал. А потом Луизу Оруэлл захотелось уничтожить. Стереть, разорвать в клочья, содрать это бельмо с глаз долой. Она всё портила. — Знаешь, почему она оборотень? Она заметила вас в коридоре.       Голос Лунатика звучал так, будто он уже со всем смирился. Сириус смотрел в его спокойные глаза и знал: переубедить не получится. — Какой я дурак, — Ремус уронил голову на стол, — Это произошло больше недели назад, а я только сейчас вспомнил… Ведь сам подумай: она заметила вас, хотя вы были под мантией и стояли не дыша. Да к тому же в ту ночь было полнолуние. У меня всегда перед обращением и слух, и обоняние становятся лучше. Да, тогда было пасмурно и луна показалась только под утро, но этого времени хватило на...в общем, ты понял.       Сириус потёр переносицу. Звучало логично. Он и Джеймс решили ненадолго пойти в Хогсмит, Ремус остался в замке, Питер болел и его знобило. Сириус помнит пустые коридоры, помнит, что даже не пользовался Картой, ведь все ученики и учителя покинули замок. Помнит сумерки цвета индиго и кружившую в пламенном свете пыль. Джеймс тогда впервые был напуган.       Действительно напуган.       Они замерли под мантией, согнулись в три погибели, чтобы ног не было видно. Сначала было непонятно, кто это. Девчонка двигалась в полнейшей темноте. Первый раз, когда к ним подошли настолько близко и вытянули руку в правильном направлении. Загнаны в угол. Джеймс стащил мантию прежде, чем Луиза Оруэлл коснулась его плеча. Люмос Джеймса блеснул холодным пламенем в её стеклянных глазах, озарил череп, плотно обтянутый кожей, и затерялся в пепелище копны волос.       Она похожа на его чёкнутую сестру, Беллатрису. Без лишней мысли Сириус ткнул в неё остриём палочки, впился глазами в лицо цвета извести, проглотил запах больницы и стал ждать, что она скажет. Улыбалась она плохо. Сириус впервые видел кого-то, кому так не подходила улыбка. Фальшиво, вымученно, мол «берите и отъебитесь от меня». Без объяснений она сбежала, сбежала в прямом смысле, эхо её скорых шагов скрылось за углом. Гулкое и отчётливое. Будто боясь, что он догонет её и потребует ответить на все вопросы. — Ты что-то не договариваешь.       Сириус настолько метко попал, ляпнув не подумав, что Ремус мгновенно выпрямился, потупив взгляд. Он выглядел сбитым с толку. — Я просто подумал… — поспешил Сириус, — Тебя не было с нами под мантией, ты не видел, как легко она поняла, где мы стоим… Может, у тебя ещё есть причины считать её обортнем?       Ремус хмурился и не решался ответить. Сириус подпёр щеку кулаком и стал ждать. Тлели угли в камине, дрожало пламя свечи в торшере, из открытого окна стелился по полу ночной холод. Было три часа ночи или около того. — Я не уверен, что могу говорить об этом без её согласия, — категорично заявил Ремус, откинувшись на спинку стула.       Сириус свёл брови к переносице. — Ладно, не говори, — пожал плечами он, — Но ты можешь считать это причиной? — Могу.       Ситуация патовая. — Ты ведь помнишь, что я тоже неделями торчал в лазарете, пока вы не стали анимагами? — неожиданно спросил Ремус.       Конечно, он помнил. Помнил, как мадам Пофмри буквально по кусочкам собирала Лунатика, как они ничего не могли с этим сделать, какое долгое и мучительное было ожидание Ремусом нового обращения. Только сейчас Ремус не знал, чего ожидать. Луиза Оруэлл настолько мутный персонаж, непрописанный, без прошлого и настоящего, что они уже вторую неделю терялись в догадках и никак не могли понять, что делать. Она мелькала на фоне, её не видно, не слышно, но она будто всегда рядом.       В тот момент, когда она стояла так близко и почти коснулась плеча Джеймса под мантией, Сириус чувствовал, как кости скрипят от холода. Не такого, когда оделся не по погоде или забыл закрыть окно на ночь. Хуже. Сильнее. Как если провалиться под лёд, на уровне безсознательного. Убраться бы от неё подальше. Ходячий кошмар на яву. Стоило растрясти чудище, вывести на чистую воду. Сириус был уверен, что она подставилась перед Слизнортом ради алиби на тот вечер, когда с громовым грохотом в коридоре почернела стена. Но Мерлин с ней, этой уверенностью. Человек она или действительно: тварь хуже любого оборотня — этот вопрос волновал его куда сильнее. Может, она уже оклемалась после обращения или чёрт знает чего ещё, нужно попробовать ещё раз к ней прийти. Всё же, как ни крути, прошла неделя.       Той ночью не спалось. Может, дело в количестве кофе, может, в ещё двух маглах, что пропали тем утром. Сириус не знал. С двух до двух тридцати он перебирал газетные вырезки с пропавшими, будто мог им чем-то помочь, с двух тридцати до четырёх шатался под стенами замка — пытался сделать задание по Астрономии. Небо затянуто чёрными тучами, звезд на нём не было, но Сириус продолжал мять тяжёлыми ботинками мокрую от росы траву. Сердце ломало грудную клетку быстрыми ударами. Ему надоело чего-то ждать, делать что-то напрасно и пропускать ядовитый дым сквозь лёгкие.       Небо чистое, облаков на нем нет. Созвездие Жертвенника удивительно хорошо видно, что может значить…       Написал он по приходу в комнату. Сириус обязательно посмотрит в книжке, что это могло значить. Ближе к рассвету тучи ушли, тоскливая синева лилась сквозь окна. Завернувшись в одеяло, он без интереса разглядывал сколы дощатого пола. Как-то так получилось, что он уснул, припав щекой к стене, и очнулся, когда в глаза ударили яркие лучи рассвета. Окончательно его разбудил Джеймс, лохматый и в спешке на тренировку. Куда ты так несёшься, Поттер? — голос Лили. Она вставала очень рано и очень не любила ложиться поздно. Джеймс ложился поздно, но на тренировку в пять утра подрывался по щелчку пальцев. Лили любила напоминать ему, что делать так очень нехорошо.       Голоса за дверью комнаты стихли. Джеймс ушёл. Сириус фыркнул недовольно и перевернулся на другой бок. Скучно. Чтобы дотянуться до Карты на тумбочке, пришлось вылезти из-под одеяла. Чтобы заставить проясниться коридоры и лестницы на ней, нужно найти в беспорядке комнаты свою куртку. Палочка в кармане. Но палочка оказалась в стакане с зубной щёткой. К слову, зубной щётки в стакане не было. Сириус нашёл её в другом кармане куртки. Филч в своей коморке, Магкгонагалл с какого-то перепугу в Больничном крыле…       Стоп.       Где чудище? Магкгонагалл, мадам Помфри, Дэвид Марлоу, который по слухам неудачно зевнул и у него вылетела челюсть. Сириус сел, скинул одеяло и развернул обширный пергамент Карты на коленях. Есть всего два места, где может находиться Луиза Оруэлл: Большой зал и больничное крыло. На уроках она появлялась редко, в гостиной — пускай и названная «грифиндоркой», её и след простыл после вечеринки. Чудище обитало в лазарете. Это место — его пребежище, его оплот спокойствия и мудрости, его святой грааль посреди пустыни, где каждый кактус настроен к ней враждебно.       Кроме Джеймса. Сириус ума не приложит, что Сохатый в ней такого отыскал. Разве только она сильно отличалась от них — тех, с кем он так тесно связан последние семь лет. Если не сказать грубо — надоевших. По самую глотку, перед глазами мелькавших. Может, Джеймсу просто интересно пообщаться с кем-то, кто видел мир за стенами Хогвартса, кто был новым человеком среди четырёхцветной массы, не испорченным местными суевериями. Сириус усмерял свою ревность, как мог. Сохатый оставался его лучшим другом и Мародёром, пускай и носил на рогах полуживой прицеп.       Точка с его именем изрезала поле для квиддича вдоль и поперёк. Там же, на трибунах — человек. Мелкие буквы плыли, и Сириус зажмурился. До желтушных пятен в темноте, до шума в ушах, до остановки сердца. Никого с именем Гермиона Грейнджер он не знал.       Он откинул Карту и лёг на спину. Следующая мысль отозвалась в затылке резкой болью. Чудища нет в лазарете. Куда оно могло уйти, если не ориентируется в замке? На улицу. Однако, зачем чудищу покидать уютную берлогу? Макгонагалл – пришёл ответ. Макгонагалл редко захаживала к мадам Помфри, ладили они не сильно, да и разве стоил какой-то Дэвид Марлоу и его челюсть прихода Декана? Чудище сбежало от Макгонангалл.       Сириус скосил глаза на раскрытую Карту. Брошенная, она горбатилась от носков и пустых бутылок, разбросанных по полу. В больничном крыле по прежнему три точки, на поле для квиддича две: Джеймс Поттер и Гермиона Грейнджер.             а что, если…       Сириус приподнялся на локтях. Притянуто за уши. Нелепо. Зачем Макгонагалл понадобилось чудище? Однако… Грейнджер, Грейнджер, Грейнджер. Маглорожденная. Никого из чистокровных нет с такой фамилией. Да, к тому же, слишком долго Джеймс находится рядом с этим человеком. Будто они разговаривают…с большей долей вероятности они знакомы. Или он себя накручивает? Маглорожденных в Хогвартсте по пальцам можно пересчитать. На Гриффиндоре их раз-два и обчёлся, на остальных факультетах ещё меньше. Стоит ли думать, что на поле первокурсница? Нет, бред. Слишком мало они провели времени в замке, чтобы так бесстрашно разгуливать в шесть утра. К тому же, если чудище и правда оборотень, то становится ясно, для чего Макгонагалл пожаловала к нему в такую рань, почему оно почти две недели провело на больничной койке, почему…оно скрывает своё имя.       Сириус подскачил как ошпаренный. Он сунул палочку за пояс джинсов, скомкал карту и в торопях натянул куртку. Питер от шума заскулил и подмял под себя одеяло. Сириус провел его растерянным взглядом, метнулся в один конец комнаты, во второй…он точно что-то забыл. Даже если Сириус ошибается, ничего не станет, если он придёт на поле и просто увидит в лицо человека по имени Гермиона Грейнджер. Он не выдаст Лунатика, не выдаст Луизу Оруэлл. Он просто…       Сириус слетел с лестницы, пересёк гостиную и упёрся в задник портрета Полной Дамы. Портрет с тихим шелестом съехал в сторону, освобождая проход. Сириус не успел выскочить на лестницу. — Ты куда собрался? — за его спиной раздался голос.       Он обернулся и поглубже затолкал Карту в карман. — По делам, — голос Сириуса не дрогнул.       Неверящий прищур Лили Эванс. Она сидела, сложив ногу на ногу, и пила чай, в свете утреннего солнца читая «Замок Отранто» Хораса Уолпола. Выглядела она хорошо, по крайней мере лучше всякого в шесть утра, яркие лучи сияли в её рыжих волосах жарким пламенеми. Джеймс рассекал поле с паразительной скоростью. Сириус хотел изловить человека на трибунах, когда рядом с ним не было Сохатого. Точнее, изловить он хотел чудище, тем самым поставив жирную точку в его расследовании. Если на поле действительно Луиза Оруэлл или как там её звали, то нужно торопиться. Наверняка она вернётся в замок с Джеймсом, а дальше поговорить не получится, не привлекая лишнего внимания.       Как же он ненавидел это. Ненавидел свою бессонница и грохот крови в ушах. Ненавидел Луизу Оруэлл и всё с ней связанное. Если девчонка не оборотень и всё окажется зря, Сириус её к чертям собачьим загрызет и не подавится.       Он бежал, но стены вокруг отдалялись, вжимая его в какую-то невидимую точку. Он взметнулся вверх по трибунам по запасной лестнице, пролёт за пролётом — кажется, его никто не заметил. Второй, третий, четвертый. На пятом он остановился. Сторона ближе к озеру, но какой по счёту ряд? На карте по прежнему Джеймс и этот человек. Джеймса он видел в небе. Сириус быстро идёт вдоль трибун. Солнце слепит в глаза, длинная тень скачет за ним по скамейкам и ярким знамёнам факультетов. Шумит в ушах ветер. Через три ряда, на самой высокой трибуне угловатая тень.       Это была победа. Пальцем ткнув в небо, он всё поставил на зеро и выиграл.       Утренняя дымка стирала очертания на оддалении, окутывала в зябкое марево, изрезанное, яркими лучами солнца. Однако, даже с далека он все равно её узнал. Узнал, потому что она крутилась перед глазами, ни разу не попавшись на них за последние десять дней. Каким удивительно знакомым кажется человек, когда его возможно самый страшный секрет оказывается в твоих руках. Почти родным, только наоборот. Счёсанный лак мартинсов, клетчатая юбка ниже колена, свирпое чудовище на куртке с ободранными локтями. Сириусу было жарко от бега, он задыхался и проклинал фантом на трибунах. Чувства, копленные долгие десять дней, растворялись в тяжёлом, удушающем ознобе.       Радоваться ему или нет? Сириусу стало совсем холодно, до дрожи в коленях, болезненной лихорадки. Очень странное чувство - неужели, именно о нем говорил Лунатик? Она лежала на скамье, поджав колени и отвернувшись от солнца. За время, что оно провело в своём логове, чудище обросло жуткими догадками и обзавелось острыми рогами. Возможно, стало совсем иным, жутким и дородным, неуклюжими царапинами на черной коже, чем человеком.       Последний взгляд на карту. Две чернильные кляксы: Гермиона Грейнджер, Сириус Блэк.       Сириус сделал ещё шаг. Не такой поспешный и увереный. Ему уже всё равно на то, как отреагирует Джеймс, увидев его здесь. Всё равно, что взбредёт в голову чумной девчонке после его слов. Его трясло от холода, а скрежет собственных зубов заглушал расстроенный поток мыслей. Перед ним не чудище с баек о Мёртвой Лощине, а настоящий человек, живой…но чувство такое, будто он на кладбище. По пояс в могильной земле.       Сириус подошёл ближе. — Удивительно, но я тебя нашёл.       Звук его голоса приводит чудище в чувство. Сириус не успевает ничего сказать, как она уже стоит и таращится на него во все глаза. Страшные, чёрные глаза. Не напугаешь. Конечно, если Сириус когда-нибудь уснет, вместо девчонки к нему явится острозубый чёрт с когтями, ранящими больней любого заклятия из мамашиных книжек. Но…как эту тварь не назови, а в его мыслях имя ей всегда будет Гермиона Грейнджер. — Зачем я тебе?       Казалось, он всю жизнь учился «держать лицо» только ради этого момента. Момента, где глядя в чёрные глаза и дрожа от потустороннего холода, он не забывает, зачем пришёл. — Как много ты знаешь?       Она молчит целую вечность. Наверняка, думает о чём-то, глаза невидяще смотрят сквозь Сириуса, а лицо ничего выражает. Трудно залезть ей в голову, но даже если Сириус ещё догадывался, что там, то сейчас он всё лучше понимал, что ошибался. — Чего ты хочешь? — снова спрашивает Гермиона Грейнджер. — Узнать, как много ты знаешь, — терпеливо повторяет Сириус.       Протягивает ей Карту Мародёров и совсем не верит: чудище не спрашивает, что это такое и зачем, а молча берёт в руки, разворачивает, и глаза её мгновенно находят цель — собственное имя. Становясь живыми. Осознанными. Туман в них растворяется, апатичное «ничего» режет острее ножа, и мелькает в них то ли ужас, то ли предчувствие ночного, бесконечного кошмара. Пускай лицо оставалось неподвижным, на долю секунды её выдали глаза. Будто она с самого начала знала и о Карте, и о Ремусе, и о нём самом даже больше, чем знал сам Сириус. Зрачки сузились, движения стали резче. Стоило отдать ей должное: держалась она отлично. С кем-нибудь другим эта фальш могла проканать. С кем-нибудь, кто не встречался с друзьями папаши на дурацких пиршествах, не видел их акульих рож и маленьких глаз, что точно так же, с тупым и бездушным расчётом устремлялись перед собой. Все они были прожжёнными в душе сволочами, ублюдками, что повидали дерьма и сами навалили его немало. Неужели ты, чудище, не просто моя фантазия с когтями и крыльями в перьях, неужели ты такая же акула, как они?       Нет. Он не знал кого-то, похожего на неё. Фантазия с реальностью стыковалась куда лучше, чем картинки из детства с больным опытом. — Ничего не скажу.       Сириусу захотелось разорвать её на части. Она действительно видела в этих трёх словах выход? Неужели она не придумает какой-нибудь правдоподобной лжи, чтобы Сириус мог сделать вид, что верит, и забыть о ней как о сне при невыносимой горячке. — Ты оборотень? —Свой голос он больше узнаёт.       Чудище удивилось. Успокоилось. Глаза помертвели. Она осторожно сложила ветхий пергамент Карты и оставила её на скамье. Правильно. Сириус не ручался, что не откусит ей руку. — Я ничего не скажу.       Повторяет она. Чудовище на её куртке насмешливо скалится, смеясь мглистыми глазами, когда он проводит её взглядом и в последний раз убеждается, что нет тут никакого «холодного расчёта».

            

она просто самоубийца.