Божественная комедия

Он не знал, зачем пришёл сюда. Комната была пуста, как и каждый раз до этого. Нёвилетт прошелся вдоль стола из тёмного лакированного дерева, провел по нему кончиками пальцев. Он не знал, почему ожидал увидеть пыль — мелюзины и служащие Сумеречного Двора регулярно убирали здесь по его приказу. Здесь, и в смежной с кабинетом спальне. Нёвилетт опустился в кресло и прикрыл глаза. Он слышал тихий разговор двух мелюзин несколькими этажами ниже и журчание воды в трубах. Сколько бы он ни вслушивался, ничего не менялось. Со временем разговор затих, и с ним осталась только вода. Люди любили судачить, что и этот кабинет принадлежит Нёвилетту. Что леди Фурина тратит свои дни на сладости и театр, зачем ей дубовый стол и кресло с высокой спинкой? А эти книги в тяжелых переплётах? Разве может их несерьёзный Архонт удержать внимание на таких скучных вещах? Корешки этих книг затёрты, а страницы выцвели. Нёвилетт смотрел на них и думал, что никогда не знал её по-настоящему. Он выбрал следовать за ней пять сотен лет назад, а теперь этот кабинет и правда принадлежит ему. Он думал… Он думал, что Фокалорс останется с ним навсегда. Когда что-то человеческое в нём брало верх, он думал, что это будет его решение. Даже когда он её презирал, даже когда ненавидел за слабость, даже когда едва сносил бессчётные капризы… Фурина оставалась целостной и неделимой частью мира, плотно вплетённой в его судьбу. Он находил утешение в мысли, что, если исчезнет всё, она останется. Он смирился с тем, что не переживёт потоп, пророчество явно давало это понять. У него было пять сотен лет на то, чтобы принять неизбежное. Он был к нему готов. Оказалось, он не был готов к пустому кабинету напротив и Фурине — обычной, смертной Фурине где-то на улицах города под ним. Она была где-то там, в переплетении улиц, под проливным дождём, в крохотном доме, который Нёвилетт сам же и приказал купить. Она пахла так же, она ощущалась так же, даже одежда не изменилась, но он вдруг увидел в ней с кристальной ясностью отпечаток этих пяти несчастливых веков. Сколько лет им осталось делить этот мир? Сорок? Шестьдесят? Когда-нибудь эти комнаты станут пустыми окончательно. Когда-нибудь он останется действительно, по-настоящему один. Нёвилетт поднялся с кресла и подошел к сводчатому окну. Его удивило, насколько неприятной показалась ему эта мысль. С его новой силой он мог бы обратить Фокалорс в пыль. Он мог бы растворить Эгерию. Он мог и собирался осудить всех Семерых, а затем и Узурпатора. Но он не мог судить Фурину. Маленькую, но такую храбрую. Всегда такую храбрую. Фурину, которая отдала своему народу всё. Фурину, которая продолжала выбирать надежду, раз за разом, через любую тьму. Ему стоит признать, он ошибся в ней. Тишина кабинета внезапно показалась ему оглушительной. Здесь больше не было её вещей — их она давно собрала и увезла с собой. Не осталось даже бумажных фигурок, которые она так любила складывать и прятать по полкам. С десяток всё ещё лежит в настоящем кабинете Нёвилетта — она спрятала их среди старых судебных записей, а после у него рука не поднялась выкинуть голубых журавликов и лягушек. Он сидел в пустой комнате, в пустом дворце и думал, как будет справляться без неё. Теперь всегда, до самого конца Вечности — без неё. Ему хотелось найти её, догнать, объяснить, сказать… что-нибудь. Но Фурина, которую он знал, теперь для него потеряна. Есть только он, Гидро Дракон, и сломанный осколок Фокалорс где-то в одном с ним городе. (Всё ещё здесь) На запотевшем окне проступили забавные рожицы — дождь оживил давний рисунок. Одна принадлежала смеющейся Фурине (если судить по шляпе), а вторая… Присмотревшись, Нёвилетт понял, что это было его собственное карикатурно-хмурое лицо. Глаза были изображены точками, а брови — двумя резкими сведёнными чёрточками. Он взмахнул рукой, и Гидро энергия осела поверх рисунка, запечатывая его таким навечно. Придёт день, когда от Фурины останется только это. Его сокровища, которые он будет охранять до конца жизни. От окна было видно серые от дождя улицы и закрытую дверь в спальню. Нёвилетт смотрел на неё очень долго, но так и не подошёл — как и каждый раз до этого. Было что-то ужасно неправильное в пустоте за этой дверью. Если во всём дворце нет Фурины… то она у себя в комнате, так? Нёвилетт никогда не думал, что будет по ней скучать. Что ему придётся по ней скучать. За окном громыхнуло. Когда умерла Фокалорс, что-то в нём умерло вместе с ней. Возможность быть милосердным к Селестии. Прощение. Человечность. Сомнения. Он разорвет их всех на части или умрёт, пытаясь. Сначала Небеса забрали его народ, а потом единственного бога из Семерых, который был достоен спасения. Фокалорс… как сложилась бы его судьба, если бы они никогда не встретились? Или она изначально была его Судьбой? С того самого дня, как Фурина родилась на свет, ему было суждено оказаться в пустом кабинете. Он ненавидел дрянное чувство юмора высших богов. Подразумевалось, что из них двоих должна была остаться она. В глубине души Нёвилетт был эгоистично этому рад — ему не придётся снова быть последним в своём роде. Хлопнула дверь. Он поднял голову и увидел Фурину в дверном проёме. Она тяжело дышала, опираясь о косяк, и где-то оставила свою шляпу. Ливень промочил её насквозь. — Ты в порядке? — спросила она первым делом, убирая со лба прилипшие пряди. — Я увидела… дождь… — Я всегда в порядке, — ответил Нёвилетт, справившись с удивлением. Она посмотрела на него, выгнув брови, и он отвёл взгляд. Подумав, он спросил: — …А ты? Раздался всхлип, и Нёвилетт не сразу понял, что она… — Я тоже… всегда в порядке. Она обняла его — этот хрупкий, смертный, маленький, вечный обломок Фокалорс. У неё были мягкие руки и влажные волосы. Её ледяной нос уткнулся ему куда-то в шею. И он подумал, что не может быть прощания более жестокого, чем это.