Gott ist tot

Наказание приходит извне. Люди убивают себеподобных. Они жаждут славы и богатства, а оскорбленные — правосудия. Так для чего в нашем мире появилась вера? Чтобы дать нищим надежду, а богатым — власть над душами и грехами простых смертных?  Вера в сверхъестественное, в кару, в карму. Человечество превозносит чувства и придаёт слишком много значения словам, так упорно надеется на чудо. Никто до сих пор не знает, как именно создалась вселенная, однако многие привыкли принимать за истину описанные в священных книгах заветы. Люди наивны, а потому существуют целые культы.  Многие боятся наказания за неповиновение, как огня, потому что некоторое правила приняты за истину. За них карают, убивают, и всё же в мире находятся те, кто их нарушает. А там уж как сложится: кто-то, что более вероятно, подвергается наказанию и отбывает срок, кто-то и вовсе оказывается стёртым с лица Земли. И лишь единицам удаётся познать чувство полной свободы и безнаказанности. Такие люди не скитаются по подворотням в поиске очередного ночлега и не трясутся при виде полицейских мигалок. У них есть значительное преимущество над жизнями «простых смертных». И именно в этом парадокс: они не властны над собственными. Убежав от наказания однажды, ты больше не можешь вернуться к прежней жизни, и причин, на самом деле, куча: поймают, подставят, прикончат свои же.  Мнимое чувство власти и величия, которое рассыпается, стоит прикоснуться к чему-то неподвластному деньгам и авторитету. Простые люди мечтают о счастье, а вставшие поперек закона — о свободе. Так было и будет. Но в чём же смысл? И есть ли он вообще в мире, где лицемерие — норма, а люди восхищаются концептом убийства и упиваются чужими страданиями? Ложные ценности под призмой мнимого счастья — вот Бог современного мира.  А есть ли Бог в самом человеке? Он умер. - - - - - — Всё будет хорошо, — заезженные, словно старая пластинка, слова, бьющие по барабанным перепонкам, не слабее физических ударов. Она говорит это каждый раз.  Не будет, Хонджун знает наверняка. Про таких, как его отец, обычно говорят: «его только могила исправит». Почему-то люди никогда не думают о том, как исправить прокаженное детство.  — Не будет, — вторит своим мыслям Хонджун, устало смотря на рябящую в глазах фигуру матери, пока в прихожей слышится грохот и нечто невнятное. — Я буду с Энтоном в комнате. Что хочешь делай, но сегодня я не выйду, ещё старые не сошли, — парень указывает взглядом на себя. Мать не отвечает, лишь соскребает с пола виноватый взгляд и ведёт им вверх, цепляется за уже пожелтевший синяк на шее, а сердце в груди начинает кровоточить. Так и не дойдя до глаз, кивает и отводит взгляд в сторону. Хонджун уже и не помнит, когда ему доводилось смотреть матери в глаза. Она всегда избегает прямого контакта. Противно от всего этого до дрожи. Позади женщины слышится звук захлопнувшейся двери.  Это ужасно — потерять семью в раннем возрасте. Остаться один на один со своим «я» и бороться с самоненавистью в беспросветной тьме, состоящей из непонимания и страха. Больно терять необходимую, словно воздух, связь с близкими и каждый раз задаваться вопросом: «что со мной не так?». И это вполне естественно — пытаться найти причину разрушений в себе, даже будучи ангельски чистым. Так уж устроен мир: если долго пытаться и верить, обязательно найдешь то, что ищешь.  Хонджун был одним из тех, кто причин не искал вовсе. Возможно, детская психика решила, что лучшим вариантом для самосохранения будет выстроить железобетонные стены между своими эмоциями и восприятием чувств других, когда мальчик, и так не особо общительный, оградился от понимания взрослых, вычеркнув из своей жизни такие понятия как «любовь» и «сочувствие». Он совсем не уважал отца, что так умело рушил чужие судьбы, не сострадал матери, неспособной сказать мужу и слова поперек. Не отвернулся лишь от брата, ощущая в нём то единственное, что связывает его с умением чувствовать. Он вызывал в нём желание заботиться, он являлся причиной, по которой старший не мог бросить всё и уйти. Был причиной, по которой Хонджуну всё ещё хотелось жить. — Они опять ссорятся, — Энтон поглядывает на дверь. Старается звучать просто и обыденно, однако отголоски тревоги просачиваются в интонацию. Хорошо скрыть их от брата не удается. Мальчик знает, что значит для Хонджуна подобный вечер «криков и слез». Следом за ним всегда появляются новые отметины, которые тщательно скрываются под объемными толстовками — Энтон, к несчастью брата, видел. Он знает, что Джуну перепадает каждый раз, когда отец делает шаг в сторону их комнаты. А ещё мальчик понимает, почему его никогда не бьют: Хонджун получает за обоих.  Джун посматривает на брата, затем на дверь — выработанная за годы жизни в аду привычка. Прикусывает щеку и прячет взгляд в мониторе ноутбука, на котором горит отложенный заказ. В свободное от учебы и истерик родителей время Джун копит деньги на переезд, зарабатывая на мелких кражах информации, взломах аккаунтов и прочей мелочи. Работа позволяет разгрузить тяжелую от проблем голову. На время забыться. Парню всегда нравилась техника, моментами даже больше людей, ведь эмоций она не имела. Иногда Хонджун задумывался о том, что было бы, если бы не людская слабость к спиртному. Забавно, но даже холодный кусок металла оказывается куда полезнее некоторых нелюдей в этом мире.  Ким сверлит усталым взглядом монитор и щелкает два раза по уведомлению. До боли смешно получается: ненавидит тьму, которая живет в его квартире с детства, но уже не бежит от нее, даже не пытается. Он постепенно становится ее частью, отрекаясь от всего мирского, отказывая себе в полноценной жизни. Пока это не касается Энтона, ему всё равно. Пускай ругаются, пусть поубивают друг друга, в конце концов, но брата трогать не смеют.  Какие-то два года и он сможет забрать Энтона и свалить из этого гадюшника. Нужно просто подождать. По крайней мере, долгие годы все шло именно так. Не совсем уж плохо, но и не хорошо. За это время Джун понял, что к физической боли можно привыкнуть, а мешающие звуки отключить из восприятия. Парень стал так хорошо контролировать свой разум, что дало ложное ощущение, будто и ситуацию тоже. Хонджун расслабился. И в этом была его ошибка. Тот день он запомнил как переломный в своей жизни: обычный вечер понедельника, очередной беспорядок дома от выходок отца. Алеющие синяки на руках и шее брата, послужившие спусковым крючком для начала хаоса.  — Меня Сынхан позвал на ночёвку, так что сегодня у него буду, — говорит Энтон, стоя спиной к Джуну, только что пришедшему домой, и быстро укладывает вещи в рюкзак. Хонджун в очередной раз подмечает, что его брат куда более раскрепощенный, нежели он. В свои 11 Джун, дай боже, если вообще общался хоть с кем-то в реальной жизни, что уж говорить о ночевках.  — А вам не рано такие мероприятия устраивать? Че вы там делаете-то? — Тебе завидно что ли? — Возмущается Энтон. — Да я шучу, не заводись. Напиши, как придешь к нему, — Энтон в ответ кидает короткое «Ага» и косится на телефон, лежащий в метре от него на столе. Казалось бы, только руку протянуть. Однако парень делает кое-что странное, что сразу же настораживает Хонджуна: привстает и, непривычно-резкими движением ухватывает гаджет за краешек. Хонджун замирает на месте, взглядом впиваясь в фигуру брата. Энтон сделал это так, будто не может полноценно разогнуть руку и идёт на ухищрения. Так, будто двигаться ему больно. И он что… прячет от него лицо?  Мальчик встает с кровати и уже делает шаг к выходу, бросая на прощание «пока», как Хонджун его окликает.  — Энтон. Тот замирает на пороге.  — Подойди ка ко мне, — сердце чувствует неладное, а тело сильно напрягается. Мальчик стоит, не шевелясь. Хонджун не хочет оказаться правым. Боже, как же он сейчас хочет ошибаться, списать свои выдумки на усталость, а колотящееся в груди сердце залить успокоительным, — Энтон? — Мне идти надо, я напишу, как буду у Сынхана, — отвечает он и делает шаг из комнаты.  Хонджун мгновенно подскакивает с места и вылетает следом за братом. Останавливает его в прихожей, хватая за руку.  — Ай! — тут же вопит Энтон, одергивая руку, и хватается за предплечье.  Перед Хонджуном разворачивается самая ужасная картина в его жизни. Худшее, что могло когда-либо произойти в этом чертовом аду. Энтон стоит, прислонившись спиной к стене, и виновато смотрит в пол. На светлом лице хорошо прослеживаются следы от ударов в виде чернильных синяков: один на скуле, второй под губой. Хонджун стоит, словно в землю вросший, и не может оторвать взгляда от пылающих галактик на лице брата, а потом вдруг замечает точно такие же чуть ниже, в районе шеи. Парень смотрит на Энтона, цветущего гематомами по всему телу. На человека, которого всю свою сознательную жизнь огораживал от насилия не для того, чтобы упустить тот ключевой момент, когда его брату так нужна была помощь и защита, а его не оказалось рядом. Хонджун растерянно цепляется взглядом за обувь, одежду, рюкзак — всё, что угодно, лишь бы не видеть этот ужас перед собой. Разум постепенно застилает пелена, а организм запускает процесс саморазрушения, начиная с самого сердца. — Джун, это просто… — тихо говорит Энтон, шмыгая носом. — Он вернулся домой днём, никто не ожидал, ты не виноват, слышишь? — голос подрагивает, и первая слеза падает на пол. Мальчик продолжает говорить, убеждает брата в том, что он попросту не мог помочь, он говорит ему те слова, которые обычно сам слышал от Джуна. «Всё хорошо», «Больше этого не повторится», «Не переживай», «Мне не больно». И Хонджун прекрасно различает ложь, потому что нет, не хорошо, и да, безумно больно.  — Ты… — ком в горле не даёт нормально выражать свои мысли. Что ему сказать? Что делать? Почему он оказался на его месте? Хонджун откашливается и, не отлепляя взгляда от расквашенной губы, спрашивает. — Сынхан знает?  — Да. — Это была твоя идея с ночевкой? — Да… — отвечает Энтон чуть тише. — У него родители уехали, — взгляд прожигает паркет. Неуверенно добавляет. — Прости меня. — Дурак, не извиняйся. Никогда не извиняйся за это, слышишь? — душа падает разбивается на осколки. Этого не должно было случиться. Черт, черт, черт… Энтон роняет слезы на пол и быстро-быстро кивает. Хватает ртом воздух и секунду мнётся перед тем, как спросить.  — Ты же не полезешь в драку с ним, да? — рваный вдох. Мальчик вытирает слёзы. — Пожалуйста, не надо. Он и тебя побьёт, прошу, не надо, пожалуйста? — умоляет брата, потому что следы безрассудности отца на теле Джуна ненавидит больше всего в жизни. Хонджун не должен принимать на себя удар за двоих. Он не должен терпеть эти унижения. И страдать он тоже не должен.  — Хорошо, — говорит на выдохе Джун.  — Поклянись, — настаивает Энтон. — Клянусь, — скрестив пальцы за спиной. «Клянусь, я убью эту мразь».  Энтон уходит, оставляя Хонджуна наедине с поломанным миром. С остатками души в бесчувственном теле. В тот момент что-то треснуло внутри. То ли злость, то ли обещание: «Он тебя не тронет, слышишь?». Кого именно Джун пытался успокоить, когда говорил что-то столь ненадежное, сам уже не помнит. Наверное, свою разболевшуюся беспомощность. И ведь, справлялся с этой зыбкой клятвой уже не первый год, как вдруг мир резко решил напомнить Джуну, что он не всесилен. Он всего лишь подросток в большом мире алчности и слёз, не понимающий, отчего люди не могут жить в тишине, сидящий на самом краю своего хилого балкона и совсем не чувствующий страха ни перед судьбой, ни перед людским гневом. Забавно, он никогда не боялся разбиться насмерть, оступившись по глупости, но увидеть на коже брата хотя бы намек на насилие — смерти подобно. Не обделенный эмоциональным интеллектом уж совсем, но имеющий его на достаточном уровне, чтобы суметь убить без зазрения совести, Хонджун, впервые в жизни ощутил облегчение, отняв чью-то жизнь. Он с трудом выждал момент. Один на один со своей ненавистью, он вонзил нож прямиком в сердце. В то самое место, которое у себя не чувствовал много лет, которое вдруг ожило, когда ещё дышащее секундой ранее тело упало к его ногам замертво.  Как же получилось, что, убив человека, Хонджун не попал за решетку и не оказался приписан к числу перешедших грань, но не безнаказанных? Уйти от полиции позже помогли довольно неожиданные связи, которые имелись под рукой всё это время, а в самый нужный момент всплыли на поверхность в виде спасательного круга. Ким Мингю — так звали человека, протянувшего руку помощи утопающему. Так уж получилось, что они были знакомы и довольно близки, будучи приятелями по серверу. Один подросток, имеющий неплохие познания в хакинге, второй — довольно авторитетный человек в мире криминала. Комично получилось, ничего не скажешь, и не то, чтобы Мингю — добродетель, готовый вытащить каждого знакомого подростка из лап полицейских, но было нечто исключительное в поведении Хонджуна, особенное.  Леденящая душу симпатия к содеянному. Хонджун провел последующие несколько часов после, как в тумане. Не помнящий и не слышащий ничего, прокручивающий в голове одно лишь данное когда-то обещание: он тебя не тронет.  Он тебя не тронет. Он тебя не тронет. Он тебя не тронет… Он тебя не… — Джун! — чья-то рука сжимает плечо и с силой трясёт. Глаза открыты, но ничего не видят. Он в темноте, такой глубокой и всеобъемлющей, что дыхание перехватывает. — Ким Хонджун, приди в себя, — резкая боль, как от пощечины. Хонджун медленно моргает, выпуская из рук что-то холодное. Предмет падает, ударяясь о пол, эхом разнося звук по тонущему во мраке сознанию. — Блять… — обрывки фраз, как из старого проигрывателя. С помехами доходят до слуха. — Ну… давай же… — непроизвольно щурится, пытаясь отмахнуться от осколков реального мира, хочет уйти от него навсегда, но что-то не отпускает. Всеми силами цепляется, не даёт сжечь мосты окончательно.  И вдруг, резкий холод. Хонджун делает глубокий вдох и промаргивается, смотря вперёд. Снова зажмуривается, кашляет, будто секунду назад тонул, а сейчас избавляется от остатков воды в лёгких. Чьи-то руки обхватывают плечи и бережно держат, пока сознание по крупицам возвращается в почти поглощенное тьмой тело.  — Всё, парень, всё хорошо, — шепчет знакомый голос, а руки прижимают к себе. Тепло. Хонджун успокаивается. — Мин…гю, ты?… — с запинкой произносит Ким. В глазах неизвестно откуда взявшиеся слёзы. Тело постепенно расслабляется, а кулаки разжимаются, отпуская из хватки кожаную куртку. Хонджун и не заметил, что вцепился в друга. Словно в спасение. Осознание того, что это он сам держался за реальность до последнего, пришло значительно позже, и тут речь ни о часах и минутах. Он держался на подсознательном ради того, что опекал все эти годы, и теперь вернулся к жизни. Тот день стал переломным.  Для Хонджуна, который впервые взял в руки предмет и сделал из него орудие убийства, который отплатил кровью за кровь и не раскаялся.  Для его матери, которая вернулась в окруженный полицейскими и странными людьми на тонированных машинах дом со смены и всё-таки добилась правды от сына.  Для Энтона, который узнал о смерти отца по причине остановки сердца.  Для Мингю, который разглядел в мальчике хладнокровие и обостренное чувство справедливости наряду с ненавистью к рушащим жизни ублюдкам. Ведь вытаскивать из состояния шока Джуна пришлось далеко не из-за убийства. Из-за несдержанного обещания и разъедающей душу злости на отца и на себя в первую очередь. Мингю, никогда ранее не выказывающий желание заиметь преемника, впервые в жизни решил взять кого-то под своё крыло, поручившись за него перед партнерами.  У Ким Хонджуна больше не было повода избегать реальности и терпеть унижения. Он выучился жить в беспросветной тьме с самого детства, сумел подчинить её себе и в конце концов обрести нечто похожее на свободу. И всё же остались в душе отголоски разрушенного детства: ночные кошмары о прошлой жизни, а с ними и зудящий в висках вопрос: была ли эта жизнь такой? Неправильной, странной? Наверняка, если в руках шестнадцатилетнего подростка оказался нож.  Мир предстал жестоким перед двумя невинными детьми, обнажив свои клыки, пронзив глотку едва вставшим на ноги людям. Не учел только, что Хонджун далеко не из тех, кто покорно ждёт конца. Парень скорее захлебнется в крови, пытаясь выкрутиться из ловушки обстоятельств, но задушит главную проблему всех несчастий в своей жизни. Таким уж его сделала жизнь. Парня, который успел забыть, что любит в этом мире, у которого не было времени, чтобы подумать о том, к чему лежит душа. Он был обделен даже самыми мелкими радостями в борьбе за свою свободу и счастье брата.  Он слишком рано повзрослел. У него слишком рано забрали детство.